Жанр: Политика
Рабы ГБ
...рыл удостоверение, разделенное, как я помню, внутри
на три разноцветных полосы.
Ага, правильно... Алексей Иванович... КГБ... Майор... О, майор!..
Я, помню, долго рассматривал удостоверение - больше для Юрия Роста,
который из "Жигулей" наблюдал за нашей встречей. А потом спросил:
- Ну и где же будем разговаривать?
- Вот, пожалуйста. - Он гостеприимно распахнул двери гостиницы.
А дальше произошла замечательная сцена.
Дело в том, что из всех врагов, которые у меня есть, на первом месте
стоят швейцары. Сколько я себя помню, они меня никогда никуда не пускают, а
если и пускают, то долго подозрительно смотрят вслед. Я знаю, что не умею с
ними разговаривать, и у меня, как ни стараюсь, никогда не получается
пронести себя мимо них как важный государственный груз, не подлежащий
таможенному досмотру.
Вот и тогда, как только майор, пропуская меня вперед, открыл дверь
гостиницы, наперерез мне бросился швейцар:
- Вы куда! Куда!..
- Товарищ со мной, - тихо произнес Алексей Иванович.
- А вы сами кто такой! - вдруг заартачился швейцар, перегораживая путь
уже майору в штатском.
- Я, честно, с некоторым злорадством наблюдал эту сцену, но в то же время
с интересом ждал, как же выйдет из создавшегося положения Алексей Иванович,
и не пригодится ли этот опыт впоследствии мне самому.
Майор злобно бросил швейцару:
- Дайте пройти! Уберите руки!
- Что значит, уберите руки! - взорвался швейцар. - Визитку! Тогда майор,
бросив на меня извиняющийся взгляд, подошел вплотную к швейцару и шепнул
несколько заветных слов. Которые, правда, бдительного стража не испугали,
потом что, пропуская майора, он недовольно буркнул:
- Так бы сразу и сказали! - И уже мне: - А вы куда?
- Да со мной товарищ, со мной... - бросил ему майор и, уже когда мы
миновали вход, выругался: - Вот болван... Бывают же такие болваны!
И, когда мы уже поднимались по лестнице, вдруг добавил:
- Я этих швейцаров, если откровенно - то просто ненавижу, - чем тут же,
естественно, вызвал во мне чуть ли не братскую симпатию.
Мы, помню, шли какими-то переходами, поднимались по лестнице, потом снова
опускались.
- Я, Алексей Иванович, вот так вот еще ни разу ни с кем не встречался, -
сказал я ему. - Чтобы так! Тайно. В гостинице.
- Неужели первый раз? Да не может быть! - как показалось мне, искренне
удивился майор.
- И вообще, - добавил я, - с вашими никогда и не встречался. Я больше с
милицией.
- Да не может быть! Неужели впервые?! - снова удивился он, видимо, не
поверив.
Наконец, мы остановились у дверей какого-то номера, и майор без стука
вошел. Навстречу поднялся полный пожилой человек, званием, судя по возрасту,
уже давно не майор.
Вот и Юрий... а это... - И Алексей Иванович скороговоркой назвал мне
какое-то имя-отчество, которое я так и не смог разобрать.
- У нас здесь товарищ живет... - кивнул старший на девственно чистую
комнату. - Но сейчас он по Москве гуляет, осматривает достопримечательности,
вот мы и воспользовались его номером.
Солгав, он не покраснел.
Ну, а дальше... Дальше - самое трудное для меня: пересказать разговор,
состоящий из междометий и ничего не значащих вопросов.
Помню, с порога я сказал:
- Когда я шел к вам, то все время думал, какая из иностранных разведок
меня завербовала?..
На что тут же последовал ответ: да что вы! да как вы могли подумать!
Дальше меня спросили:
- Ну, как ваша жизнь? - И когда я ответил, что жизнь как жизнь, то
последовал следующий вопрос: - Ну а вообще?.. Я, естественно, ответил, что и
"вообще" ничего. Потом: "Как дома? Как на работе? Трудно поднимать острые
темы?" И прочая ерунда.
Примерно в эти годы замечательный детский писатель Эдуард Успенский
написал в КГБ письмо, в котором обвинил генерала Абрамова, тогдашнего
руководителя пятого, идеологического, управления в покрывательстве всяких
темных делишек одного из писательских генералов. Когда Эдика вызвали в КГБ,
то первым делом спросили, как у него со здоровьем. "А здесь у вас что,
поликлиника?" - рассвирепел Успенский.
Так вот. Меня не спрашивали даже о здоровье. Меня вообще ни о чем не
спрашивали. Не называли никаких фамилий и от меня никаких фамилий не
требовали.
Мы сидели и лениво разговаривали, как случайно встретившиеся в вагоне
поезда люди. И дело, как я чувствовал, уже шло к тому, чтобы обменяться
мнением о погоде и о видах на урожай, я уже начал нетерпеливо посматривать
на часы, когда старший сделал эффектную паузу, бросил на меня долгий взгляд
и спросил:
- Скажите, Юрий, как вы оцениваете влияние буддизма на секции каратэ?
- Чего? - удивился я.
Вопрос был повторен. И пока я объяснял, что никакого отношения не имею ни
к буддизму, ни к каратэ, что ни разу в жизни - разве что по телевизору - не
видел буддистского монаха и сам каратэ не занимаюсь, лица моих собеседников
удивленно вытягивались.
- Как же так... - растерялся Алексей Иванович. - А нам сказали, что по
этому вопросу вы большой специалист!
- Так из-за этой ерунды весь ваш маскарад? Эта спешка? Телефонные звонки?
Гостиница? Конспиративная встреча? - точно так же, помню, растерялся и я
сам...
В ответ раздалось что-то нечленораздельное о том, как тяжело сейчас с
молодежью, что информация на нуле, а сотрудники - так мне откровенно и
сказали - в силу возраста и специфических стрижек никак не могут проникнуть
в различные молодежные тусовки.
- Ну, тогда я пошел... - решительно сказал я. И уже возле выхода меня
догнал Алексей Иванович, буквально прижав к дверям ванной комнаты. Понизив
голос, он выдохнул:
- Но, Юрий, просьба. О нашей встрече - никому ни слова!
- А уж это нет! - помню, с гордостью ответил я. - Это уж я никак не могу.
Я не Вася с улицы, а спецкор "Литгазеты", и первым делом обязан, - я
специально подчеркнул это слово, - обязан сообщить о нашем контакте
руководителям редакции.
Слово "контакт" я тоже подчеркнул.
- Ну зачем же, Юрий...
С этим мы и расстались.
Я радостный возвратился в редакцию и, увидев в коридоре Аркадия
Удальцова, тогдашнего нашего зама главного, сказал, что только-только из
гостиницы "Будапешт", где состоялась такая вот идиотская беседа.
- Здесь что-то не то... - протянул Удальцов. - Может, они хотят из тебя
сделать секретного агента?
Потом я рассказывал эту историю множество раз: в командировках, в
застольях, на пляже, друзьям и даже малознакомым попутчикам в поездах.
И все долго смеялись.
Кстати, майор Алексей Иванович звонил мне еще дважды, в том самом,
1980-м. Один раз он мне почему-то радостно сообщил, что только что вернулся
из отпуска, второй - признался, что очень ему нравится, как я пишу, и
попросил назвать номера газет, в которых были мои статьи.
С тех пор он исчез...
До сих пор не могу понять, что же им было тогда от меня надо?
Действительно ли их интересовала эта ерунда про буддизм и каратэ или просто
нужен был повод для беседы?
Как-то я рассказал эту историю ленинградскому писателю Константину
Азадовскому (о его судьбе еще пойдет речь в этой книге), который сам по
милости КГБ отсидел два года на Колыме.
По мнению Кости, вот так же, как и меня, вызывали и вызывают многих, но
большинство предпочитает о подобных встречах не рассказывать. Почему? Да
потому, по его мнению, что их заставляют молчать под угрозой компрометации.
Не знаю, могли ли Алексей Иванович со своим начальником чем-то мне
пригрозить в том, восьмидесятом, и потом - сделать своим осведомителем. Не
знаю, не уверен...
Скорее всего, больше они никогда не приглашали на конспиративные встречи
по другой причине: слишком быстро и слишком многим я рассказал об этой
странной встрече. Вполне возможно, они решили, что с таким трепачом уж лучше
и не связываться.
Не знаю, не знаю... Им было виднее. Но вот что поразило меня сейчас в
себе самом, когда вдруг ударился в собственные воспоминания: как отчетливо
сохранились в памяти эти две встречи! Какое было время года - помню! Какая
погода стояла на улице! Время суток, место встреч, с кем был, о чем
разговаривали - все-все! Даже запахи - именно те запахи, тех лет, - и то,
кажется, если чуть-чуть постараюсь, мгновенно почувствую.
А что, эти встречи были из числа главных в моей жизни? Да абсолютно нет.
Больше того - они из тех, которые и не должны остаться в памяти. Мало ли с
кем сводила судьба! Уж не говорю, со сколькими чиновниками из разных
министерств и ведомств мне приходилось видеться. Так сейчас хоть убей - не
вспомню, ни что это были за чиновники, ни о чем мы с ними говорили и для
чего встречались.
А эти встречи - помню. А эти - не позабыл. Я это к тому, что сижу сейчас,
читаю письма-исповеди, пришедшие ко мне, и в них - то же самое!
Зоя Федоровна Суржина помнит, что в местную, свердловскую Лубянку ее
вызвали к 15.30. А это когда было - в 1951 году! Не просто - днем и не
просто - после полудня, а именно к 15.30...
А. С. Гуревич не забыл, что каюта, в которую его вызвал особист, чтобы
предложить "стучать" на товарищей (он служил на корабле в пятидесятые годы),
имела номер А-40.
Иля Анатольевна Штейн пишет, что свидания ей назначались на Кудринской
площади - так в 1933 году называлась площадь Восстания (до того, как ее
недавно снова сделали Кудринской).
Или уж совсем невероятный факт:
"Мне было указано, куда ежемесячно звонить по телефону.
Номер этого телефона я помню даже спустя 55 лет: Некрасовская АТС
2-18-89" - это пишет агент ОГПУ Н., сейчас уже древний старик.
Нет, не просто так, не случайно выхватывает память из всего накопившегося
за жизнь мусора именно эти мгновения. И мне тоже - нечего удивленно
разводить руками, а что это я помню подобную ерунду?
Да нет, помнишь, потому что и для тебя это была не ерунда. Это сейчас
веселишься, а тогда, в юности, убежден, сам воспринимал эти странные встречи
куда более остро, и, конечно, тревога охватывала тогда еще не очень окрепшую
твою душу.
А вот еще одна защитная реакция памяти.
Из письма в письмо повторялось, что те, кто вербовал, имели "цепкий,
колючий взгляд" и "вкрадчивый голос". Да и сами по себе чекисты с первого же
знакомства вызывали омерзение.
"Странными казались его лицо и фигура, словно выращивали человека в
парнике или накачивали гормональными препаратами, отчего он имел щечки
младенца, приличный животик и глаза, не выражающие никакого чувства"
(молодой белорусский писатель Славомир Адамович).
"Низкорослый... Короткие ноги. Круглое одутловатое лицо. Пристальные
свинячьи глазки" (московский актер А. А. Головин).
Еще десятки подобных портретов чекистов нашел я в исповедях!
Да что, не было, что ли, среди них гусаров? Не было поэтов? Не любили их
женщины? Не было среди них рубах-парней и заводил компаний? Не пели разве
они в своих компаниях Вертинского в 30-е или Высоцкого в 70-е? Неужели
только физическими уродами заполнялись коридоры больших и малых Лубянок во
времена ЧК, ГПУ, НКВД, КГБ?..
В другом, наверное, дело.
В страхе перед НИМИ!
"У меня подкосились ноги...", "Я похолодел...", "Ладони тут же стали
влажными...", "Я замерла от ужаса..." - подчеркиваю фразы из писем секретных
агентов, первых попавшихся, лежащих сейчас передо мной на столе.
Именно страх перед НИМИ превращал ИХ, людей, возможно прелестных в быту
или замечательных в дружеских компаниях, в монстров, "накачанных
гормональными препаратами".
А страх, переживаемый тобой, может иметь только такое лицо.
Хотя бы этим оправдаться сегодня за тех, кого предал, кого продал, кому
изменил...
Нет, зря я так написал! Не для того, чтобы бросить в кого-то камень, я
взялся за эту книгу.
И те, кто ждал на конспиративных квартирах, и те, кто, робея, поднимался
по лестнице, чтобы прийти на эту конспиративную встречу, - все были частью
одной безумной машины.
И ты сейчас, как школьник на уроке физики, пытаешься понять, почему одно
колесико приводит в движение другое, другое - третье.
И вот уже все завертелось...
И человек как в метели, которая кружит, кружит и кружит, и не видно
дороги, и не видно просвета.
ОДИНОКИЙ ГОЛОС В ХОРЕ
Москва. 1931 год.
"В октябре 1931 года я поступила в Московский гидрометеорологический
институт.
Где-то в первую декаду учебы на листке из школьной тетрадки появилось
объявление, в котором было написано восемь фамилий, в том числе и моя. Всем
нам предлагалось зайти в отдел кадров. Каково же было мое изумление, когда
мне сообщили, что я должна зайти на Лубянку. Правда, в то время слово
"Лубянка" еще не звучало так зловеще, как в последующие годы, хотя и
радости, конечно, не вызывало.
Я решила, что меня будут привлекать за побег из Кемеровского рабфака, и
решилась на чистосердечное признание о побеге. Дело в том, что в 1928 году,
приехав в Кемерово, я поступила на курсы штукатуров. В том же году там
открылся вечерний трехгодичный рабфак. Два года я работала и училась, а на
третьем курсе нас перевели на дневное отделение со стипендией в десять
рублей.
В Кемерово было три шахты, кадры шахтеров состояли частично из
сезонников, которые к началу полевых работ разбегались, и нас, студентов,
бросали на прорыв. Так что мы про шахты знали не понаслышке. Тогда же я
решила, что горняком не буду.
В июле 1931 года я закончила рабфак, и чтобы не работать на шахте, мы,
несколько рабфаковцев, решили бежать.
В это время в Кемерово существовало общество путешествий и экскурсий. Там
можно было получить путевку, дающую право на льготный проезд по железной
дороге и двухразовое питание по льготной цене. Но оказалось, руководство
рабфака, зная о настроениях студентов, сообщило в бюро путешествий, чтоб
нам, окончившим рабфак, путевок не давать. Тогда один парень посоветовал нам
написать, что мы являемся рабочими коксохимзавода и что мы едем отдыхать в
свой законный отпуск.
Так мы и оказались в Москве.
И вот, идя на Лубянку, я думала, что меня вызывают из-за этого, и готова
была во всем признаться.
В бюро пропусков мне выписали пропуск, и началось мое шествие сквозь ряды
охраны. Часовые стояли друг против друга на расстоянии 10-15 шагов, и каждая
пара проверяла пропуск и направляла дальше.
Путь казался необыкновенно долгим. И, наконец, я дошла до нужного
кабинета на 4-м этаже. За столом сидел выхоленный, откормленный человек в
сером костюме. Стал расспрашивать, кто я и откуда, хотя анкету мою, конечно,
до этого изучил.
Мой отец был Георгиевским кавалером, погиб на мировой войне, мать
работала уборщицей. И он, зная об этом, начал говорить о капиталистическом
окружении, враждебном отношении внешних и внутренних врагов, о революционной
бдительности и т. д.
Я пыталась рассказать о своем побеге из Кемерово, но поняла, что это его
совсем не интересовало. Он мне прямо предложил стать секретным сотрудником.
Я отказывалась, как могла, ссылаясь на свой мягкий характер и что просто не
смогу выполнить его задания. Тогда он перешел к посулам, говоря о льготах,
которые я буду иметь: повышенную стипендию, хорошее общежитие, всяческую
помощь при сдаче экзаменов и т. д. И после долгих уговоров я согласилась.
Что я должна была делать? Слушать враждебные разговоры, запоминать, кто
при этом присутствовал, самой задавать провокационные вопросы. Я должна была
заводить связи с подозрительными лицами. "Не волнуйтесь, - добавил он, -
деньги мы вам заплатим".
Он предложил мне кличку "Таня", дал номер телефона и заставил его
несколько раз повторить - записывать его было нельзя.
Так я вышла из Лубянки "Таней", но тут же сама себе сказала, что звонить
никуда не буду.
И, видимо, он забыл про меня, чему я была несказанно рада. В ноябре 1932
года я вышла замуж за однокурсника, и только примерно в первой половине 1933
года меня нашли снова. Дали мне нагоняй, почему я не звонила и не проявляла
бдительность. Но к тому времени я уже была беременной, и он, в конце концов,
отпустил меня с миром.
Так закончилась, не начавшись, моя карьера стукача. Ну а остальные,
которых вместе со мной вызывали тогда на Лубянку? Не знаю, как они вели
себя. Знаю только, что за время нашей учебы был арестован один студент из
нашего потока и двое преподавателей.
З. П. Былинкина, 82 года".
ПОРТРЕТЫ НА ФОНЕ ПЕЙЗАЖА: ЮНОША С КИНОСТУДИИ
Нет, нет... Уж чего-чего, а этого я никогда не хотел... Меня абсолютно не
интересовало, кто из людей, которых я знал или с которыми был близок,
одновременно был близок с НИМИ. Кто, покинув наше застолье, набирал лишь ему
известный номер телефона и, захлебываясь от переполнявших его знаний,
пересказывал наши разговоры... Кто, оглядываясь, входил в подъезд, где на
конспиративной квартире ждал его улыбающийся куратор... Кто потом не спал
ночами, проклиная распроклятую свою судьбу, заставившую его пойти к НИМ в
услужение...
Как часто я слышал от своих друзей и знакомых: "Вот бы посмотреть на свое
досье! Вот бы узнать ИХ имена!.."
Нет-нет... Я этого никогда не хотел, больше всего на свете страшась того,
что вдруг имя, которое я там увижу, больно резанет по сердцу.
Да здравствует успокоительное незнание, да здравствует вера в
человечество, и пусть все остальное так и останется по другую сторону
нормального течения жизни, как неопознанные летающие объекты, в
существование которых я не верю и не собираюсь верить, пока сам не пощупаю
их руками и не увижу глазами.
ОНИ представлялись мне безликой толпой, как в метро в часы пик: и сам ты
сваливаешься от усталости и тебе не до того, чтобы рассматривать прекрасные
человеческие лица.
И когда ОНИ впервые (после того газетного обращения) стали переступать
порог моей комнаты на четвертом этаже редакции: инженер, священник, студент,
чиновник, актер, хиппи, - с каким жадным любопытством я рассматривал ИХ.
Почти так же, как в детстве (не избалованном, как сегодня, впечатлениями от
прикосновения к незнакомым чужим мирам), я смотрел на иностранцев, случайно
встреченных на улице: а что, они едят точно так же? что, они ночами спят, а
днем бодрствуют? чувствуют ли они боль от обиды или от тоски, сжимающей
сердце?
Даже когда я привыкну к ИХ лицам, к ИХ словам - то написанным, то
произнесенным, к ИХ слезам, наконец (да-да, и слезы тоже были, правда, лишь
однажды. Впрочем, когда я, чтобы успокоить захлебывающегося в рыданиях
человека, нагнулся над ним и прикоснулся к его плечу, то почувствовал
стойкий запах перегара и понял, что этот мой посетитель мертвецки пьян), - и
то все равно для меня ОНИ оставались все-таки людьми посторонними, никак и
никогда не пересекающимися с собственной моей жизнью.
Да, естественно, они были людьми во плоти и крови, но я их прежде всего
воспринимал в качестве персонажей бесконечно длящегося спектакля, где ОНИ
просто играли написанную для них роль в обличий "Корчагина", "Стерегущего",
"Тани", "Феликса", "Островского", "Синягина", "Алика", "Сергеевой", "Саши",
"Моски", "Кларины", "Московского" и даже "Пушкина", "Достоевского" и
"Чехова" (что это была за страсть у КГБ давать своим секретным агентам имена
классиков отечественной литературы? С "Пушкиным" и "Достоевским" я
познакомился лично, а от "Чехова" получил письмо... Хотя возможно,
существуют и агенты с именами ныне живущих? Агент "Куняев", агент
"Бондарев", агент "Проханов"?)
Да, так было до тех пор, пока пуля, как говорится, не просвистела прямо
возле виска и я не познакомился с личным, можно сказать - персональным
агентом. Стояла уже весна 1992 года...
К этому времени я по уши залез в бесчисленные истории стукачей и сексотов
и иногда, читая или слушая очередную исповедь, ловил себя на том, что тот
первый - нервный и напряженный - интерес к ним уже пропал. Я с ужасом стал
подмечать в себе участливое равнодушие врача, с мимолетным вниманием
отмечающего даже при встрече с человеком, здоровым полностью, признаки
болезни, тихо изъедающей его.
Да, так было до того дня, когда я познакомился с НИМ. Уже с НИМ - моим.
Познакомился - и снова стало близко, горячо... Для меня эта история
началась поздним весенним вечером, да нет, уже за полночь (помню, была
какая-то гнусная слякотная погода за окном), с телефонного звонка.
- Алло... Извините, что звоню домой... Но это важно... Мы не могли бы
сейчас увидеться? - услышал я в трубке молодой голос. - Сегодня, сейчас...
Я привык к неожиданным телефонным звонкам и не боюсь ночных перемещений
по городу: бросок на улицу, такси, дорога, ночная Москва, чужой свет за
окнами, выхваченные фарами лица прохожих - все это давало ощущение жизни
даже тогда, когда казалось, что жизнь начинает затухать.
Но тут я посмотрел за окно, на хлеставшие в стекло крупные капли дождя,
на черное небо - нет, только не сегодня, только не сейчас.
Я почувствовал, что человек, набравший мой номер, разочарован отказом.
- Ну, давайте утром... До утра недалеко... И тогда он произнес слова,
значение которых я в тот момент не понял:
- У меня остался всего лишь один день... - И после паузы:
- Тогда обязательно завтра утром, потому что завтрашний день у меня на
самом деле последний.
И какая-то новая интонация послышалась мне: уже не растерянная, а
твердая, уже не просящая, а требующая. И я, помню, подумал: "О, брат... Да у
тебя стряслось что-то серьезное..."
Потом я долго не мог уснуть, уже сожалея о своем отказе. И даже стал с
нетерпением ждать утра, не подозревая, какой сюрприз оно мне принесет...
Он появился в редакции чуть позже десяти, едва я сам успел переступить
порог своей комнаты. Как я и предполагал, он действительно был молод - лет
двадцать пять, не больше. Интеллигентное лицо медленно взрослеющего юноши из
хорошей семьи.
- Я звонил вам вчера ночью...
- Привет... Ну? Садись...
- Спасибо... - И обернувшись: - Можно закрыть дверь?
- Да закрывай... Что стряслось?
Он закрыл дверь, замер, так и не сев в кресло, судорожно глотнул и
произнес, глядя поверх меня, за окно, где темнели развалины соседнего с
редакцией здания:
- Я хочу, чтобы вы простили меня... Пять лет назад я написал на вас донос
в КГБ.
От неожиданности информации я даже, вспоминаю, засмеялся:
- На меня? Ты ничего не перепутал? Я тебя, парень, вижу первый раз в
жизни...
И он заговорил - быстро, словно опасаясь, что я не дослушаю, прерву на
полуслове:
- Я тогда учился и работал на киностудии Горького... А вы у нас выступали
с лекцией. О молодежном движении. Мне понравилось. Но когда я рассказал
своему куратору о том, что вы у нас были...
Куратору?
- Я стал агентом КГБ, когда еще учился на первом курсе... - И так же, не
глядя на меня, продолжал этот свой странный рассказ:
- Да... И куратор потребовал, чтобы я подробно написал, о чем вы нам
говорили... Я сначала отказывался... Но он меня заставил... Он сказал, что с
вами ничего не сделают... Им просто надо знать... Я написал... А потом я
прочитал статью кинорежиссера Инны Туманян... Она написала, что после
выступления на студии одного известного журналиста его вызвали на ковер. В
горком партии... Я понял, что это о вас... И обо мне... Я тут же бросился к
своему куратору... Я нашел его... Мы увиделись на конспиративной квартире...
Он был не один, а еще с кем-то... Я его спросил: "Вы же говорили, что это
только для вашей информации... Что с ним, то есть с вами, - он облизнул
губы, - ничего не будет!" А они засмеялись... Оба... И куратор сказал: "Что
ты волнуешься! Мы же его не посадили..."
Он говорил короткими, отрывистыми фразами, и я мог только предположить,
как трудно ему дался и тот, вчерашний ночной звонок, и сегодняшний утренний
визит, и слова, которые он произносит, глядя куда-то поверх меня - туда,
туда, далеко-далеко, в известное лишь ему пространство жизни, где ему
суждено было упасть и в котором ему захотелось подняться. Он замолчал и
потом, после паузы, произнес:
- Завтра утром я улетаю... Я эмигрирую... Наверное, навсегда... Я не хочу
здесь больше оставаться... Я буду жить в Израиле... Наверное, я никогда вас
больше не увижу... Если можно... Простите меня...
Лишь в этом месте я мельком взглянул на него и снова опустил глаза... Не
потому, конечно, что мне было неприятно смотреть на его лицо - лицо хорошо
воспитанного юноши из интеллигентной еврейской семьи. Нет, все совсем
по-другому! И злость не закипела, и презрение не обожгло, то есть ничего
такого трагическо-карнавального в душе не возникло. Скорее всего, я просто
растерялся, как теряешься, не знаешь, что сказать в ответ, когда вдруг
случайный попутчик в поезде неожиданно распахнет перед тобой душу. Да,
парень, ну а что же мне теперь делать?.. То выступление на киностудии имени
Горького и все последовавшее за ним я тут же вспомнил. Хотя сам этот случай
не настолько сильно запечатлелся в памяти, чтобы считать его какой-то вехой
в жизни. Так, какой-то бред.
А суть дела (да, именно "дела", как я потом убедился, увидев в руках у
чиновников, допрашивающих меня, пухлую папку) заключалась в следующем.
Еще в конце занимательной брежневской эпохи я начал исследовать различные
подростковые группировки, которые именно тогда (а с еще большей
интенсивностью - при Андропове, Черненко и в начале горбачевской эры) стали
как грибы вырастать на девственной советской земле. Были бы они просто
хулиганами - было бы все ясно и понятно. Или диссидентами - тоже уже по
привычной схеме разобраться с ними
...Закладка в соц.сетях
