Жанр: Политика
Рабы ГБ
...Кузницей" таких кадров являлось Управление по делам дипломатического
корпуса (УПДК), которое поставляло всем иностранцам - от посольства до
представительств фирм и газетных бюро - обслуживающий персонал, который
практически весь состоял из секретных агентов КГБ.
Один из таких агентов пришел ко мне в редакцию и согласился на диктофон
наговорить свою историю.
"С момента прихода в Систему, то есть в УПДК, мне было сказано, что я
должен сообщать о всех своих встречах с иностранцами и о встречах
иностранцев с нашими. Периодически мне звонили ОТТУДА, и я должен был
докладывать, с кем они виделись и о чем они говорили", - так начал свой
рассказ Юрий Владимирович Гудков, работавший инженером в представительстве
одной югославской фирмы.
- Не удивило ли вас, когда вы устраивались на работу в УПДК, что вам
придется стать сексотом? - спросил я его.
- Мне было прямо об этом сказано при поступлении на работу: иначе я бы
просто не прошел через их отдел кадров. А разница в зарплате инженера в
министерстве и инженера на фирме как минимум в два раза.
Все эти годы его "вел" один и тот же опер по имени Александр.
Встречались они с ним или на Кузнецком мосту, или в скверике возле
архитектурного института, или в каком-нибудь близлежащем переулке, куда Юрий
Владимирович подъезжал на своей машине. "И каждый раз Александр спрашивал у
меня, нет ли в машине микрофонов. Он всегда старался выйти из машины и
разговаривать на лавочке".
К своей работе на благо контрразведки Гудков относился достаточно
скептически:
- У меня была чисто техническая работа, в тайны фирмы я старался не
лезть, и потому что-нибудь конкретное я своему куратору сообщить не мог. Он
чаще всего спрашивал, с кем именно встречались представители фирмы. Как
правило, ИХ интересовали встречи с немцами, австрийцами и американцами.
Интересовала куратора и личная жизнь югославов: с кем встречаются, с кем
проводят время, но тогда, как правило, возле домов, где жили иностранцы,
стояла милиция и никого без сопровождения к ним не пускала.
Я спросил, были ли какие-нибудь целенаправленные задания? Оказалось, нет
- просили рассказывать все, что узнал или увидел. Когда рассказывал мало -
обижались, но, по словам Юрия Владимировича, толком-то он ничего и не мог
рассказать, так как на переговорах сам не присутствовал.
А югославы догадывались, что вы работали на КГБ?
Естественно. Сомнений у них на этот счет не было, и в некоторых случаях,
когда что-то надо было обсудить без меня, они прямо говорили: "Отвали".
Вообще, по его словам, работа эта была абсолютно никому не нужная.
Доходило до ерунды: однажды мы ехали с фирмачами, а я был за рулем. Я увидел
за собой ИХ машину и решил от нее оторваться. Просто так, шутки ради... И
оторвался, уйдя через проходные дворы. На другой день меня вызвали и
спросили, кто был за рулем. Я соврал, что шеф. Они мне посоветовали передать
ему, чтобы так быстро не ездил...
Дома знали, что он работает на КГБ, но сам куратор в гости никогда не
приходил. Никаких денег не платили, видимо, по одной причине: работа в УПДК
была сама по себе честь для малооплачиваемого советского инженера.
Я спросил, тяготится ли он каким-нибудь воспоминанием о своей "дружбе" с
КГБ.
Юрий Владимирович на секунду задумался, а потом сказал:
- Однажды ко мне подошли два парня, может быть с провокационными целями,
и попросили провести их в посольство ФРГ. Я их довез до посольства и - сдал
в милицию. Но, может быть, они не были никакими провокаторами....
Интересовало ли куратора, привозят или нет югославы с собой диссидентскую
литературу?
Нет, но, естественно, Солженицын у фирмачей был.
- А вы сами читали?
- Еще раньше, когда был за границей... В командировке в Белграде. Там в
Доме русской книги можно было купить и "Архипелаг ГУЛАГ", и "Доктора
Живаго". Я покупал, читал, но в Москву не вез, чтобы не испытывать судьбу.
Он ИХ, естественно, боялся:
- У меня самого арестовали деда. В той же квартире, где и живу сейчас.
Так что я все пережил еще мальчишкой.
- Александр знал об этом?
- Естественно... Ведь у НИХ досье есть на каждого человека...
Потом сказал, что он сам чувствовал: его телефон прослушивался не только
на работе, но и дома. В фирму же перед каждой важной встречей обязательно
приходили "телефонисты" и говорили, что надо починить телефон. Югославы
смеялись, но шеф бюро, когда нужно было поговорить о чем-то важном,
непременно снимал телефонную трубку, думая, что это помогает от
прослушивания.
Когда он ушел из УПДК - от него отстали.
Но если бы не работал на КГБ, то меня бы не приняли в Министерство
авиационной промышленности. Когда я только туда перешел, меня тут же вызвали
в особый отдел, и я понял: про меня все известно.
Сейчас Юрий Владимирович убежден, что ни пользы, ни вреда от его работы
никакой не было. Просто, был винтиком этой системы...
У всех, конечно, было по-разному.
Некоторых делали доносчиками лишь для какого-нибудь конкретного дела и
после к ним уже больше не приставали. Вот что написал мне сексот,
подписавшийся псевдонимом "Кочубей":
"Однажды ко мне обратился сотрудник КГБ с предложением "раскрутить" одну
конкретную личность, т. к. предполагалось, что эта личность ведет активную
антисоветскую пропаганду, имеет связи с зарубежьем. В те годы я был
правоверным и на предложение согласился не колеблясь.
И ходит этот инженер, а его уже несколько раз принимал министр отрасли,
не ведая о том, как сгущается хмарь над его нестандартной головой.
Так как вербовка моя была целевая, связь с КГБ после разработки инженера
прекратилась.
Я рад, что не принес вреда тому человеку. Но и не сразу пришла ко мне
оценка - моральная оценка именно политического сыска: ведь пионером меня
воспитывали в дружине им. Павлика Морозова.
В то время я заметил, что Комитет активно интересовался настроением в
рабочих и инженерных коллективах - это были первые месяцы Андропова на посту
Генсека".
Другим же завербованным везло меньше, и КГБ не оставлял их в покое до
самой старости, кружа, кружа над головой.
В. Гурвич из Новосибирска служил на Севере, на флоте, в бригаде подводных
лодок. Уже на пятом году службы, в начале 1948 года, он вдруг понял, что им
интересуется отдел контрразведки.
"Дело было так. Я возвращался к месту службы из краткосрочного отпуска, и
в Москве у меня украли бумажник со всеми документами. Я сразу же явился в
морское ведомство в Козловском пер. и был препровожден в Химки, на
гауптвахту, откуда только через неделю отпущен с новым билетом в Полярное.
Положение осложнялось тем, что украденные документы были просрочены
(иначе зачем я поперся на губу - ехал бы дальше) и там стояло разрешение на
задержку военкома с места жительства. Их сначала подбросили где-то, а потом
какая-то добрая душа переслала на корабль - плавбазу "Печора", где я служил
мотористом. Закрутилось дознание, но я был спокоен, пока к дознавателю не
подключился сам капитан 3 ранга И. А. Дубнов..."
Никаким капитаном 3-го ранга он не был, хотя и носил морскую форму, а
являлся начальником контрразведки бригады и располагался в специальной каюте
А-40, куда и стали вызывать В. Гурвича. Чаще всего по ночам. Видимо,
подозревая, что он симулировал кражу, чтобы скрыть самовольную задержку,
моториста заставляли писать определенные слова левой рукой и т. д.
"Замполитом на "Печоре" был некий Филоничев, откровенный антисемит и
совершенно безграмотный мерзавец. Всю кашу со СМЕРШем заварил он, и это меня
и спасло: Дубнов решил проявить объективность.
Через некоторое время Дубнов вызвал меня. После формального разговора он
начал со мной беседовать вдруг милостиво и вальяжно. Спросил о моих планах
после дембеля - я ответил, что хотел бы поступить на юридический. Он одобрил
и даже поделился своими трудностями в разрешении некоего юридического казуса
(можете себе представить!). А потом намекнул вскользь, что я мог бы уже и
сейчас оказывать посильную помощь в оперативной работе: "Вот только вам в
партию надо вступить... Но повторяю, при желании вы можете и сейчас мне кое
в чем помочь..." - и так далее.
Еще через год, когда замполит добился списания моториста во флотский
экипаж (это вроде пересылки), а оттуда направили на остров Кильдин, Гурвич
вспомнил предложение Дубнова - а тот уже пошел на повышение, - и отправил
ему записку с просьбой о встрече.
"Меня мгновенно вызвали на базу, к Дубнову. Он велел мне подписать
обязательство о внесудебной ответственности за разглашение и объявил, что
будет готовиться моя засылка на Новую Землю как гражданского для "проверки
надежности охраны объектов". Он даже сказал: "Создадим вам контору "Рога и
копыта"... Мне было также сказано, что связь будет со мной держать через
капитан-лейтенанта Меркурьева, и представил бесцветного, такого же липового
"моряка". И еще мне велели выбрать псевдоним, которым я должен был
подписывать сообщения, начинающиеся словами "Источник сообщает"...
Псевдоним я выбрал себе шикарный - Грановский. И начал служить при штабе
в Полярном. Смершевцы все морочили мне голову Новой Землей, а пока
"временно" Меркурьев велел писать, о чем говорит старшина 2-й статьи Шкарупа
и что делает матрос Смирнов, ориентируя "источник", что первый - украинский
националист, а второй - сын известного троцкиста.
Но "националист" и "троцкист" ничего такого не говорили, и тогда
Меркурьев велел мне интересоваться капитаном Матцингером и часовщиком из
Ленинграда Фимой (фамилию я позабыл). Костя ничего не говорил, кроме
матерщины (он был начальником строевой части), а с Фимой мы пропили 50
меркурьевских рублей, которые шеф мне дал под расписку, и еще 500 рублей
Фиминых.
Что эти орлы-чекисты делали нормально, так это инструктировали, что
разговор с клиентом нужно умело склонять на интересующую их тему, но ни в
коем случае не идти на провокацию, не поддакивать..."
Потом Гурвича демобилизовали, и он был убежден, что и подписка, и
псевдоним, и чекисты - все останется там, в прошлом, как нелепый сон. Он
переехал в Тбилиси, поступил на физтех университета. И вдруг спустя год -
вызов в профком.
"Там меня ждал хмырь в белом кашне, в шляпе, драповом синем пальто и в
хромовых сапогах. На улице он представился старшим лейтенантом
госбезопасности Майсурадзе и передал привет от Меркурьева: "Будем работать
вместе. Факультет у вас секретный, а люди разные..." Он предложил
встречаться раз в месяц и открыл своим ключом дверь какого-то
домоуправления, без крыльца и тамбура, прямо с улицы".
То есть Гурвича сдали с рук на руки. Стал он являться к новому куратору
на свидания, и тот каждый раз нудно выспрашивал, все ли благополучно на
факультете, и предлагал познакомиться то с одним доцентом, то с другим
профессором...
Когда подопечный начал пропускать свидания, "куратор" приходил к нему
домой и говорил, что если станет плохо работать, то "со своими
соплеменниками будет землю копать", - тогда все евреи ждали поголовной
депортации... И пытал на тему провокационных слухов о "массовых репрессиях"
- что говорят об этом знакомые евреи...
Гурвич понял, что от него не отстанут.
"Пошел я тогда к своему другу-однокурснику Робику Людвиговичу и все ему
рассказал (а отец его работал начальником секретариата Лаврентия Павловича).
Попросил его помочь через отца избавиться от этого кошмара. Роберт засмеялся
и сказал, что у него не такие отношения с отцом...
Потом, наконец, умер Сталин. И мы втроем, запершись, пили с одним
непременным тостом: "Таскать вам не перетаскать..." И я всем говорил одно:
хуже не будет. И как в воду глядел: летом расстреляли Берию. А меня вызвал
на очередную прогулку Майсурадзе с другим чином, который представился
подполковником (фамилию забыл), и строго мне выговаривают: "Вы пять лет
саботажем занимаетесь. Вы давали подписку... У нас длинные руки..." А я им:
"Все. Я выхожу из игры..."
Но не такая это игра, из которой можно выйти, когда захочешь.
Спустя три года после окончания университета В. Гурвич уехал работать в
Дагестанский филиал АН СССР. Весной 1961 года его вызвали в КГБ Дагестана.
Капитан Ахаев спросил его о делах, самочувствии и потом спросил: "Борису
Пастернаку писали?" - и протянул фотокопии писем.
- А с чего вы взяли, что это письмо написал я? Тут нет моей подписи. И
почему вы вообще читаете чужие письма!
- А нам, - отвечает, - после смерти Бориса Леонидовича с возмущением это
письмо передала его вдова...
Поволок меня Ахаев в кабинет к полковнику и стали мне грозить собранием
по месту работы. "Давайте собрание, - говорю. - Только не ждите, что я буду
молчать о ваших делишках..."
Велели мне явиться, "подумав", завтра. Наплевал. Через три недели стучит
сосед: "Известный вам Ахаев вызывает вас завтра к десяти..."
Отказался...
Потом я уже переехал в Новосибирск..."
И, считает он сегодня, этим и спасся.
А вот еще одна судьба, чем-то схожая с судьбой В. Гурвича.
Правда, этого человека не оставили и по сегодняшний день.
"Что такое сексоты, я знал с малолетства. В роковые 30-е годы наша семья
жила в Москве, шесть человек в двух барачных комнатах, причем спали все в
одной 15-метровой комнате, а вторая - кухня - для жилья была мало пригодна.
Отец и мать работали в одном наркомате и часто, думая, что мы с сестрой
спим, шепотом обсуждали события прошедшего дня: мать - секретарь замнаркома,
рассказывала об арестах, отец - о своих делах, и оба - о "свиданиях" с
чекистами. Так я и проник в тайну чекистской агентуры. Я уверен, именно эта
тайная жизнь и спасла родителей от репрессий в тридцатых, хотя и не помогла
отцу выжить в ГУЛАГе, куда он попал после войны как бывший военнопленный. Но
это уже другая история...
Так что службу я "унаследовал" от родителей, а вернее, в те ночные часы,
когда подслушивал их разговоры о шефах с Лубянки и проникался романтизмом
сексотства, хотя и не подозревал о том, что и самому придется дать расписку
о неразглашении" - так начал свою исповедь москвич Н.
В июле 1941 года 16-летним пацаном он ушел добровольцем на фронт,
отвоевал от звонка до звонка, потом служил в Берлине. Именно тогда, уже в
конце службы, последовал вызов в СМЕРШ полка. А попался он вот на чем.
"В 1943 году во время боевой операции я потерял медаль "За отвагу",
которую получил за взятие Новозыбкова. А в 1946 году Господь послал мне
такую же медаль в вагоне берлинской электрички, под другим номером. По
простоте душевной я попросил в мастерской перебить номер. Что мне и сделали
и - сообщили куда надо. И вот при таких обстоятельствах мне пришлось дать
подписку о согласии стать агентом. Представьте ситуацию: начальник СМЕРШа
стращает дисциплинарным батальоном, а я "так давно не видел маму" и мне
такие хорошие письма пишет первая любовь, моя одноклассница Нина".
Так вот, дал он тогда согласие, подписку и обещал остаться на
сверхсрочную. Но... обманув СМЕРШ, демобилизовался в марте 1947-го. После
этого начал работать в Москве в одной полувоенной организации. А в октябре -
приглашение зайти к оперуполномоченному, напоминание о расписке и
приглашение к работе сексота. Отказался. После этого вызов в кадры:
предлагают подыскать другое место работы, не связанное с допуском, так как
он "не пользуется доверием". Еще предложили записать в личное дело, что его
отец, бывший военнопленный, отбывает наказание в Воркуте. А он уже женился,
жена ждала ребенка, жить негде и не на что. Так что пришлось согласиться.
"Но цель моего, письма рассказать вам не о себе, а моих шефах. Не буду
называть их фамилии, поскольку и в Вашей редакции есть сексоты и нет
гарантии от доноса. Берлинский шеф, капитан по званию, карьерист и
провокатор. Он меня учил: заводи разговоры на политтемы с солдатами,
сержантами, делай вид, что поддерживаешь антисоветские настроения и т. п. В
Москве у меня в разные периоды были разные шефы. Были среди них и хорошие
ребята. Один из них помог разобраться с делом отца и с его реабилитацией,
другой - просто хороший товарищ, коллега по садоводству - интеллектуал,
хороший собеседник. Он интересовался тем, кто собирался в командировку или в
турпоездку за границу, спрашивал: как думаю, не убежит? Но двое с Лубянки
оставили тяжелое впечатление. Один подполковник, другой - полковник, оба
пьяницы и, уверен, взяточники. На одну из встреч со мной они пришли оба под
хмельком. Подполковник первым делом отсчитал мне 100 рублей и попросил дать
расписку на 200. Я поблагодарил и отказался, мол, не достоин такой большой
чести, да и в деньгах не нуждаюсь. Оба они были почему-то сильно обозлены на
писателей и вообще на интеллигенцию. "Мало дали этим ублюдкам (имелось в
виду дело Синявского и Даниэля), надо бы к стенке, чтобы другим было
неповадно".
Вообще о моих шефах у меня сложилось следующее впечатление: чем
омерзительней был их моральный облик, тем большими коммунистами-ортодоксами
они старались казаться. Ни о каких поисках шпионов не было и речи. Вся их
работа была направлена на подслушивание всяких разговорчиков и анекдотов, на
возможность пришить дело по ст. 70 или же по ст. 190...
Разные у меня были шефы - капитаны, майоры и даже один полковник. Но
никто от моих донесений не пострадал. Более того, думаю, что многих я в
какой-то степени даже реабилитировал в глазах чекистов" - так на закате
жизни утешает себя Н.
"О всех высказываниях, порочащих партию, правительство и партийцев, вы
должны сообщать нам при очередной явке на Лубянку."
"Он подписал подписку о неразглашении и стал "Петром": такой псевдоним
дали ему в КГБ".
"Псевдоним я выбрал себе шикарный - Грановский..."
ВСЕ, МЫШЕЛОВКА ЗАХЛОПНУЛАСЬ
Я прервусь. Давайте взглянем на все с другой стороны - со стороны тех,
кто оказался жертвами ЗОНЫ - самой настоящей.
Хочу привести лишь одно письмо - из сотен, полученных мною от детей
узников тех сталинских лагерей.
Может быть, сквозь восприятие одного из них поймем, попытаемся понять,
что означала эта подписка о "неразглашении". Итак, письмо А. Безносика из
Молдавии.
"Одесса. Февраль 1938 года. Мне 12 лет. Я принес в тюрьму передачу отцу:
нижнее белье, носовой платок, десяток яичек. Передачу не приняли. Я
расплакался. На меня обратил внимание какой-то тюремный чин и распорядился
принять белье. Яички не взяли. Через некоторое время вынесли то, что отец
снял с себя в камере. Я схватил грязное, пахнущее потом и камерой белье,
прижал к груди и кинулся к выходу. У родственников, которые жили в Одессе,
мы прощупали и осмотрели каждую складочку в надежде найти хоть что-нибудь,
открывающее завесу неизвестности, но, кроме следов крови на вороте рубашки,
ничего не нашли. Этим я был потрясен: отца били.
Вторую передачу, в марте, не приняли. Сказали, отец убыл на этап. Я не
понимал, что такое этап.
Жили мы в то время на станции Затишье Одесской железной дороги. Отец до
ареста работал путевым обходчиком.
2 февраля, ночью, его вызвали в отдел кадров, и больше я его не видел.
Спустя две недели мать, потрясенная случившимся, тяжело заболела. Ее
поместили в одесскую психбольницу. Меня и старую бабушку после "убытия" отца
выселили из железнодорожной будки в сарай, так как на место отца назначили
другого путевого обходчика. Стоял апрель. Было холодно. В сарае мы жили с
нашей коровой. Она нас кормила и обогревала. Там я готовил уроки. Учился
хорошо, а поведение было плохим. Стал раздражительным, грубил учителям.
Несколько раз, бросив школу, ездил на товарняке в Одессу, подолгу ходил
возле тюрьмы, пока не попадал в поле зрения охраны, которая меня задерживала
и передавала милиции. Эти похождения стали известны директору школы. Она
вызвала меня в кабинет и предупредила: "Ты знаешь, кто твой отец, будешь
плохо себя вести - и ты туда пойдешь". Я долго после этого плакал. Мне
казалось, что нет в миру никого, кто желает мне добра.
Потом была война, была долгая тяжелая служба. Где бы я ни был, меня не
оставляла горькая мысль, что же за такая жестокая, присущая временам
инквизиции, несправедливость свалилась на нашу семью в 1938 году.
Мой отец был честный, добросовестный, справедливый человек. Любил
трудиться, любил жизнь, любил свою семью. Это доброе с одной стороны и
подлое, жестокое с другой теснилось в моей голове.
Постановление особой тройки НКВД в отношении отца было вынесено 11 марта
1938 года, а 24 марта 1938 года его расстреляли. Это мне сказали: отправили
на этап... Время торопило. Нужно было разоблачать очередных врагов народа,
получать звания, должности, ордена. Трупы где-то закапывали, но где?
Сейчас я уже старый, больной человек. Мне, как никогда раньше, хочется
прикоснуться руками, телом к той земле, где лежат кости отца".
Таких писем у меня много - от тех, чьих отцов и матерей уводили навсегда,
навечно, так что даже и фотографий не оставалось. И от тех, кто своей
детской памятью помнит то, о чем стали забывать мы, уже повзрослевшие.
Часть первая - окончание
ОДИНОКИЙ ГОЛОС В ХОРЕ
Иваново, 1942 год
"Ваши публикации разбередили мне душу. Они подтолкнули меня к откровению,
к покаянию, если хотите. То, что вы сейчас прочтете, я даже никому не
рассказывал. Может быть, это письмо поможет мне избавиться от ощущения вины
перед людьми, по отношению к которым я совершал, как осознал позднее,
подлость.
Шел 1942 год, а мне - семнадцатый. Был я в ту пору секретарем
комсомольской организации ивановской школы ¦ 51.
Как-то меня вызвали в райком комсомола. Секретарь Сталинского райкома
сидел в своем кабинете в обществе какой-то средних лет женщины, одетой в
строгий костюм. Секретарь немного поговорил со мной о текущих комсомольских
делах, из-за которых, как я понял, не стоило вызывать в райком, потом
буркнул: "Вот тут с тобой поговорить хотят" - и вышел, оставив нас вдвоем.
Женщина, скупо улыбнувшись краем рта, представилась сотрудницей органов и
назвалась Анной Ивановной Марецкой. Она немного поспрашивала меня о школе, о
комсомольской работе, о родителях, а потом перешла к главному. "Сейчас, -
сказала она, - когда идет война, у нас много врагов не только на фронте, но
и в тылу, среди нас. Врагов нужно выявлять, и ты, как сознательный
комсомолец, должен нам в этом помогать".
Она объяснила, в чем должна заключаться моя помощь. Я должен был
подслушивать разные вражеские разговоры, выявлять людей с нездоровыми
настроениями, недовольных и враждебных Советской власти. Спросила, согласен
ли я. Ну, конечно же я, находясь в эйфории патриотизма, с радостью
согласился: врагов, где бы они ни находились, нужно выявлять и уничтожать.
- Обо всем будешь мне докладывать письменно, - сказала она. - А
подписываться будешь псевдонимом. Какой выберешь?
- Корчагин, - не задумываясь ответил я, называя любимого героя любимой
книги.
Она назначила мне встречу в определенное время в доме, который все
ивановцы, отмечая его архитектурную особенность, называли "подковой".
И я приступил к "работе", т. е. стал стукачом.
Слушал разговоры людей в очередях за продуктами, в школе и везде, где
придется. То, что мне казалось крамольным, записывал. А потом составлял
донесение и бежал на конспиративную квартиру.
На квартире меня встречала пожилая женщина и предлагала чай с пирожками.
Пышные, вкусные пирожки мне, вечно голодному, казались чудом, и я мигом
сметал их с тарелки. Марецкая всегда появлялась чуть позже. Она бегло
просматривала мой донос, задавала несколько незначительных вопросов,
уточняла кое-какие обстоятельства и прятала его в сумочку... Мне казалось
тогда, что донесения мои ее мало интересуют.
Как-то она пришла позднее, чем обычно. Сняв пальто, оказалась в военной
гимнастерке с "кубарями" в петлицах. На этот раз мы разговаривали дольше
обычного. Марецкая рассказала несколько историй о разоблачении органами
врагов народа, шпионов и диверсантов. Потом вынула из сумочки и показала
пистолет. Я, завороженный, смотрел и на "кубари", и на пистолет, который
она, вынув обойму, дала мне подержать. В этот момент я почувствовал себя
причастным к органам и мысленно поклялся выполнять все, что мне только ни
поручат.
Потом Марецкая спросила, знаю ли я ученицу нашей школы по фамилии Гаек. Я
ответил утвердительно: Зойка училась в соседнем классе, имела две длинные
косы и бойкий характер.
- А отца ее знаешь?
Нет, отца Зои, инженера одного из ивановских заводов, я не знал.
- Нас очень интересует инженер Гаек, - сказала Анна Ивановна. - Ты
постарайся с ним познакомиться.
Я понял, что неспроста органы заинтересовались инженером, значит, он если
не скрытый враг, то уж точно - неблагонадежный человек.
И - начал действовать, через Зою, конечно. Она сначала усмехалась и
презрительно фыркала, не принимая моего внезапно вспыхнувшего желания
поухаживать за ней. Потом помягчела - парень я был видный. Через некоторое
время я, пользуясь гостеприимством семьи Гаек, уже сидел с ними за вечерним
чаем.
Инженер Гаек, то ли немец, то ли еврей, жизнерадостный, энергичный
человек, много говорил о политике, о войне, о работе, очень неодобрительно
отзывался о существующих порядках: высказывал сомнения в дос
...Закладка в соц.сетях
