Жанр: Политика
Рабы ГБ
... день-другой
позвонить ему. И в заключение обязал меня никому об этой встрече не
говорить, даже жене. И пригрозил, что все равно не оставит меня в покое. Уже
выпуская меня, сказал, что если я проболтаюсь, то мне будет очень плохо.
И это была единственная и чистая правда из всего, что он мне рассказывал.
Это я знал точно и очень давно из скупых рассказов отца, на воспоминания о
которых против моей воли ушла вся следующая ночь.
Да, всю ночь, потому что воспоминания прошлого окутали меня.
1937 год. Маленький, щуплый, с испитым лицом работник НКВД сидит за
сельсоветовским столом, а в конце стола примостился отец. Он работал завучем
в школе, и энкавэдешник добивался согласия отца на сотрудничество...
Я там, конечно, не присутствовал, но из рассказов отца мог восстановить
любую самую маленькую подробность.
Страсти тогда накалились до того, что отец, выскочив на улицу, чуть не
сбил торчавшего на крыльце председателя сельсовета.
Все это отец рассказал своему брату дяде Карлу - главному бухгалтеру
колхоза и его жене тете Марии, передовой трактористке МТС. Дядя Карл сказал,
что и ему предлагали - тот же тип - стать сексотом. Тетя Мария посоветовала
поколотить этого негодяя и отвадить его от поселка. Братья молчали... "Когда
у вас следующее свидание?.." - спросила тетя Мария. "В клубе...
Послезавтра..." - ответил отец.
Задание, которое НКВД пытался дать моему отцу и его брату, заключалось в
том, чтобы "вывести на чистую воду" председателя колхоза и директора школы,
которые якобы занимались вредительством и антисоветской пропагандой.
До начала следующей встречи тетя Мария и ее напарница, такая же отчаянная
женщина, спрятались в клубе, бывшей сельской церкви. Они вооружились
монтировками и бутылками с керосином. И когда беседа была в самом разгаре,
женщины - рослые и сильные, в комбинезонах, с монтировками и бутылками в
руках - появились в комнате, в которой сидели отец и энкавэдешник. Отца
выгнали, а ему сказали: "Слушай, выродок! Мы были за стенкой и все слышали.
Если ты еще раз придешь к братьям Паулюс, то мы тебе этими монтировками
раскроим череп, обольем тебя керосином, сожжем и запашем".
После этого они взяли побледневшего и дурно пахнущего энкавэдешника за
руки и за ноги, вытащили на крыльцо и выкинули во двор.
Мое "ночное кино" кончилось... По рассказам отца знаю, что энкавэдешник в
селе больше не появлялся. Но братья Паулюс позже, во время войны, в
трудармии все-таки попали под жернова НКВД. Дядя Карл превратился в лагерную
пыль, а отец каким-то чудом выжил...
К утру у меня созрело одно-единственное решение - отказаться. Но учителя
Штырева я стал если не избегать, то, по возможности, обходить стороной. И
странно, он, который раньше души во мне не чаял, болтал со мной по-немецки о
самом разном, тоже как-то потускнел. Иногда мне даже казалось, что он знает
о моем задании и боится меня. А потом его вообще перевели в сельскую школу,
и встречаться мы стали очень редко.
Время шло, КГБ оставил меня в покое, по крайней мере мне стало так
казаться. И все начало забываться. Но когда мы с женой как-то вечером, гуляя
с детьми, присели отдохнуть на скамейке, я неожиданно сделал открытие: в том
же скверике напротив нас уселись и тут же ушли двое мужчин в штатском. Одним
из них был мой "старый друг". Жена знала об этой истории, и я незаметно
обратил ее внимание на уходящих. И она тут же почти вслух выпалила: "Так я
его знаю! Этот тип несколько раз приставал ко мне, когда я поздно
возвращалась домой. Вот наглец!"
Года три назад мы как-то повстречались со Штыревым, разговорились и,
опьяненные гласностью и духом перестройки, "раскололись" и выдали друг другу
"государственную тайну". Выслушав мою исповедь, коллега рассмеялся и сообщил
мне, что в то же самое время тот же гэбешник пытался завербовать и его. Он
должен был собрать материалы... на меня.
Стало тихо, как в космосе. Потом мы обнялись как братья...
Скольких радостей и простых человеческих волнений лишил нас этот
советский инквизитор!
Александр Иванович Штырев был уже тяжело болен, ушел на
шестидесятирублевую пенсию, стал верующим. Мы сели на скамейке и долго-долго
беседовали. Нам теперь нечего было бояться. По крайней мере ему (я их еще
побаиваюсь).
- За что вас преследовали? - наконец спросил меня мой коллега.
Я молчал. Я до сих пор не знаю, за что. Может быть, за отца? Александр
Иванович долго молчал, а потом спросил: "А знаете, за что меня?"
Оказывается, что когда он еще был студентом, то попал в сочувствующие
"венгерскому путчу". И оттуда, из Ленинграда, из его юности потянулась за
ним эта нить. И он всю жизнь боялся, что эта нить перехватит его и задушит.
Кто и чем измерит, сколько крови испортила, пронзила все его существо эта
проклятая нить? А ведь сколько людей в стране были на нее нанизаны! Сколько
пылких мечтателей, фантазеров, талантов и будущих светил заглохли как
сухофрукты, пронизанные этой нитью! Скольких людей уничтожил и придавил
страх перед драконом!"
А. ГОЛОВИН, актер Москва. Шестидесятые годы.
"Слово "осведомитель" я впервые услышал в пятилетнем возрасте в день,
когда из Ленинграда прибыл гроб с телом Кирова. Сказанное моей матерью, оно
относилось к нашему дворнику Хомутову. Он был окружен ореолом таинственности
и даже зависти, и я замечал, как при встрече с ним жильцы почтительно
здоровались и справлялись о здоровье. В тот день Хомутов тщательно запер
ворота, выходящие на площадь трех вокзалов, куда выносили гроб с телом
убитого Кирова. Было запрещено выходить на балконы и открывать окна.
Но тогда я, конечно, не мог предположить, что через два с небольшим
десятка лет сам окажусь в дьявольском капкане осведомительства и буду шутить
с горькой усмешкой, что достиг "Хомутовского уровня".
Я был актером МХАТа с 1955 по 1960 год. Однако путь мой к заветным
подмосткам был далеко не легким. По окончании в 1951 году студии имени В. И.
Немировича-Данченко меня рекомендовали во МХАТ. Но в результате проверки
моих анкетных данных соответствующим отделом ГБ мне было отказано. "Видишь,
какая всешки неприятность получилась со МХАТом, - директор студии В. 3.
Радомыслинский произносил "всешки". - Почему же ты скрыл от нас при
поступлении в студию, что у тебя арестована мать?" - "Так вы бы меня не
приняли", - отвечал я. Директор студии задумчиво промолчал, потом
утвердительно кивнул: "Всешки ты прав... Не приняли бы..."
Теперь же диплом с отличием об окончании студии МХАТа, подписанный О. Л.
Книппер-Чеховой, лежал у меня в кармане, и мне было море по колено.
" Я вас обманул не только в этом, - признался я. - У меня еще и аттестат
об окончании десятилетки был липовым". "Это мы знали", - сказал директор.
Пожалуй, я поступил правильно, что и при поступлении в студию, и при
приеме в комсомол скрыл арест матери. Мой однокурсник Ланговой кому-то
проболтался, что отец был репрессирован. Его отчислили после первого курса
за профнепригодность. Понятен и случай со мной. МХАТ был "режимным" театром,
и присутствие там, где бывает правительство и сам Сталин, сына "врага
народа" было, естественно, нежелательным.
Мою мать арестовали летом 1947 года, когда я сдавал экзамены за девятый
класс. Влепили ей 13 лет лагерей. Необычный срок, не правда ли? Дали-то ей
10 по 58-й, но добавили за "нападение" на следователя. Фамилия его была
Каптиков. Она швырнула ему в физиономию чернильницу - так возмутили ложь и
несправедливость обвинения.
Вскоре после ареста матери "случайно" я познакомился с очень милой
молодой женщиной. Звали ее Лиля Садовская. Стали встречаться. Но я молчал об
аресте матери, так как был убежден, что это - ошибка. В чем она, простая
медсестра, могла быть виноватой? Разве что рассказала анекдот? Затем мне
стало известно, что эта милая женщина встречается с моими товарищами по 9-му
классу и интересуется моими настроениями. А еще позже я узнал, что Лиля -
лейтенант госбезопасности. В школе уже знали, что я сын арестантки, и я
решил не возвращаться туда. Выдержал экзамены в школу-студию МХАТ и достал
липовый аттестат зрелости. Спустя год - летом 1948-го, добившись свидания с
матерью, я пробыл сутки на территории лагеря в домике для свидания в далекой
Ухте, в ОЛП 13. "Я виновата, и больше ты меня ни о чем не спрашивай", -
отрезала мать. Тогда я не понимал, что своей умышленной ложью она как бы
берегла меня - сдержала от взрыва возмущения, от хлопот по ее освобождению.
При моей вспыльчивости и прямоте я мог бы угодить вслед за ней.
Конечно, мне было обидно, что не взяли во МХАТ, но вмешался Его
Величество Случай, и в день рождения Сталина, 21 декабря 1951 года, я вышел
на сцену Московского драматического театра им. К. С. Станиславского в
премьерном спектакле "Юность вождя" в роли молодого Сталина. Хвалебные
рецензии захлестнули столичную прессу. Появилась надежда как-то облегчить
судьбу матери. Но спектакль просуществовал недолго. Сталин умер. Расстреляли
Берию. Мать после девяти с половиной лет заключения освободили. "Ваша мама
скоро будет с вами", - прощебетал по телефону женский голос из прокуратуры.
Но это оказалось ложью. После досрочного освобождения ей приписали "минус
сто", и она была вынуждена снять угол в Можайске: власти делали все, чтобы
уменьшить поток бывших зеков в столицу. "Согласится ли чукча жить в
Узбекистане? Я москвич и хочу вернуться на свою жилплощадь", - заявил на
приеме у Полянского бывший зек Пельтцер, брат известной актрисы. "У нас
страна большая. Выбирайте любой город". И Пельтцер осел в Челябинске.
Мне все же удалось добиться возвращения матери в Москву после того, как
Верховный суд СССР выдал ей справку, что постановление Особого совещания
отменено и дело производством прекращено в связи с недоказанностью
обвинения.
К этому времени много в театре было сыграно немало различных образов
начиная с Грибоедова и кончая Треплевым, и меня снова пригласили во МХАТ.
"Роль Сталина невелика, но очень значительна, - внушал мне автор
"Кремлевских курантов" Николай Погодин. - Сталин неотъемлемая часть нашей
истории. Он появляется в момент кульминации пьесы. Всем ходом спектакля
готовится его появление. Поэтому разговор с инженером Забелиным очень
важен".
МХАТ готовил "Кремлевские куранты" к XX съезду КПСС. Однако мое ощущение
образа Сталина к этому времени было уже иным. Я задумал показать
затаившегося кровавого тирана, хотя и скрывавшего, пока жив Ленин, свое
подлинное лицо. Б. Н. Ливанов, игравший инженера Забелина, понял мой замысел
и сам обыгрывал мое появление: цепенел, глаза наполнялись скрытым ужасом, он
растерянно отводил и прятал свой взгляд.
Умерший вождь пока еще покоился рядом с Лениным в Мавзолее, и зритель мое
появление на сцене встречал аплодисментами.
Близился спектакль, на который должен был приехать Хрущев. Неожиданно
меня вызвал директор МХАТа Д. В. Солодовников:
"В следующем спектакле роли Сталина не будет", - сказал он. "Как не
будет?" - удивился я. "Не будет совсем", - сказал директор. "Что, я плохо
играю?" - "Нет, все гораздо сложнее, дело, по-видимому, совсем в другом", -
уклончиво ответил директор.
Так Сталин исчез из спектакля навсегда, а вместо него возник эксперт
Глаголев, произносивший почти тот же текст.
А вскоре стало известно, что на закрытом заседании XX съезда Хрущев
разоблачил и осудил культ личности Сталина. "Не того вождя сыграл, - шутил
Ливанов. - Ничего, тебе всего четверть века - у тебя все еще впереди".
В эти дни как-то вечером раздался телефонный звонок. Вкрадчивый голос
попросил о встрече: "Это крайне необходимо... Лучше всего где-нибудь в
безлюдном месте, ну хотя бы в одной из комнат Колонного зала. Днем там
обычно пусто. Близким о моем звонке говорить не надо..."
"Левый" концерт хотят предложить? А может, съемки в кино?" - размышлял я.
Таинственность. Загадка. Интересно. На следующий день, отыскав указанный
номер комнаты, я постучал. Тишина. Открыл дверь. Никого. Я вошел, сел на
стул, огляделся. Минуты через три вошел человек и кивнул мне, как старому
знакомому. Я же видел его впервые. Низкорослый. Короткие ножки. Круглое
одутловатое лицо. Пристальные свиные глазки. "Здравствуйте" - полуженским
голосом произнес он, снимая темную шляпу и плащ. Завязался разговор о
театре, о моей работе... "Вы должны нам помочь", - более определенно
произнес незнакомец и положил передо мной удостоверение майора
госбезопасности. "Александр Тимофеевич Буланов", прочитал я. "Нам очень
нужна ваша помощь. Надо посмотреть...
Сведения самые незначительные... Что в театре..."
"Что в театре? - облегченно вздохнул я, - это пожалуйста... В театре у
нас..."
"Не сейчас, - улыбнулся и жестом остановил меня майор. - Как-нибудь в
другой раз. Я вам позвоню..."
"Но у меня концерты, радио..." - пробормотал я, считая, что мы больше не
встретимся...
"Это не займет у вас много времени. О нашей встрече никому не
рассказывайте, даже матери..."
Через неделю состоялась новая встреча, там же. А затем - на
конспиративной квартире на Пушкинской площади, в доме, где сейчас редакция
"Московских новостей". В театре же по предложению секретаря партбюро МХАТа
меня неожиданно избрали секретарем комсомольской организации.
Майор Буланов, несмотря на хрущевскую оттепель, обладал хваткой
сталинских времен: "Все остается по-старому... Надо посмотреть... Мы должны
знать все. Про всех..."
Мне уже была дана кличка, которой я должен был подписывать свои доносы.
Стало ясно, что прежняя система сохранялась, и это рождало во мне страх и
чувство бессилия. Что я мог? Плюнуть в лицо майору и крикнуть: "Ваше
ведомство искалечило жизнь моей семье! Сделало инвалидом мою мать! И за это
я должен вам служить?!" Или: "Ваши предшественники в год "великого перелома"
на 9 месяцев "по ошибке" бросили в тюрьму моего деда. Кто-то донес, что
видел его до революции в форме жандармского офицера, а инженеры-путейцы
носили фуражку с кокардой и шинели с лычками. И он, получив двустороннее
воспаление легких, скончался. И за это я должен любить вас?!"
Но я ничего этого не крикнул. Испугался. Актера МХАТа Н. И. Дорохина
вербовали еще во время войны и уговаривали стать осведомителем. Он
отказался. Но это Дорохин, известный киноактер, заслуженный артист РСФСР. А
кто я? Песчинка, на которую дунут, и никто не заметит ее исчезновения.
"Пора бы в партию, - доброжелательно улыбался парторг МХАТа Сапетов. -
Рекомендации дадут, я уже говорил с товарищами". Но я уклонялся, ссылаясь,
что "еще не дорос".
В перерывах репетиции "Беспокойной старости", где я играл Бочарова, ко
мне стал подходить актер Коркин (фамилия изменена), интересовался моей
жизнью, предлагал вместе, ни с того ни с сего, писать пьесу. Выглядело это
грубо и примитивно, и я сразу же понял, что это работа майора Буланова, -
нужны были сведения обо мне.
В процессе наших встреч майор расширял задачи, которые ставила передо
мной госбезопасность в отношении деятелей театра: пролезть в мозги, знать
настроения и мысли. "Дай список всех твоих друзей и знакомых", - требовал
майор. "Всех студийцев разметало по городам, - уклонялся я от ответа, - а
новых друзей у меня нет". "Присмотрись к артисту Касперовичу. Надо
посмотреть... Он крутится возле иностранцев. Напиши на него характеристику",
- потребовал он первый письменный документ.
Я понимал, что, оказавшись в дьявольском капкане, становлюсь нитью
огромной паутины, которая опутала все наше искусство, все наше общество, всю
нашу страну, всю нашу жизнь. Меня уже не просили - от меня требовали
"работы" и сам майор Буланов, и те невидимые, кто стоял за ним. И у меня
созрело единственно возможное тогда решение.
В столовой, которая размещалась раньше под студией МХАТа, к моему столику
подсел Олег Ефремов - в то время актер Центрального детского театра. Я был
двумя курсами младше и видел все его студийные работы. Показывал ему своего
"Челкаша". Ефремов тогда задумывал создать свой театр: "Директор студии дает
большой зал. Будем репетировать ночами. Хочу начать с пьесы Розова "Вечно
живые". Соглашайся..."
Я тяжело вздохнул. Ефремов ждал ответа, а во мне бродил страх. Создать
вместе молодежный театр - не об этом ли я мечтал еще в юности? Но проклятая
паутина потянется за мной и туда, и в любой другой театр. Нет, нет, они меня
не оставят в покое.
"Прости, Олег, я по ночам репетировать не могу - здоровье не позволяет",
- отказался я. И мы расстались.
А вскоре я подал заявление об уходе из МХАТа и покинул театр навсегда.
Год был без работы, перебивался случайными заработками, но сеть дьявольской
паутины удалось оборвать.
Многие удивлялись, почему я, столь удачно начавший жизнь в театре, ушел.
Но что я мог им ответить?
Впрочем, обо мне не забыли. Когда я работал в Москонцерте, возникли
трудности при оформлении гастролей за границей. Оказывается, "вычислили",
что я могу стать невозвращенцем. А как же иначе? Мать несправедливо отсидела
9 лет, я сам уволился из театра и уклонился от связей с органами. Что, мол,
у него на душе? Должен сбежать... Тогда уже появились невозвращенцы, и
госбезопасность бросилась на поиски потенциальных предателей родины.
"Смотрите, если сбежит! На вашу ответственность!" - предупредил КГБ тех, кто
меня посылал. Об этом я узнал, вернувшись из поездки.
Бдительное око КГБ я ощущал постоянно: и в прослушивании телефона, а
иногда и в слежке - искали связь с диссидентами, и в отказе от турпоездки на
Запад.
В то время в Москонцерте во всю действовал загранотдел - фактически
филиал КГБ. Периодически меняющиеся начальники этого отдела были работниками
КГБ, вышедшими на пенсию. Ими и партбюро создавались выездные комиссии из
своих людей. Особенно их заботил моральный облик артиста. Но сами начальники
были вымогателями, взяточниками, а некоторые, продолжая традиции Берии,
использовали служебные кабинеты для обслуживания собственной плоти.
Неутверждение характеристики вызывало тяжелые душевные и нервные травмы,
смертные случаи. Сердечный приступ перенес и я, когда мне отказали в поездке
в США по приглашению от частного лица. А оправдание было одно: такая
система, такое время. Ложь, одним словом.
Большинство, пусть молча, отвергало такую форму существования. Люди
навсегда уходили из Москонцерта, уезжали из страны. Эти же холуйски
прислуживали в надежде извлечь выгоду для себя. И извлекали.
Так кто же виновен в отравлении нравственной экологии страны? В
изломанных людских судьбах?
Оказавшиеся в дьявольском капкане сексоты, осведомители, стукачи или же
те, кто породил их?"
Б. КРИВОПАЛОВ, журналист Новокузнецк. Восьмидесятые годы.
"Впервые с НИМИ я встретился, когда по молодости лет, еще граничащей с
мальчишеством, работал официантом в кафе провинциального городка. Тогда, по
неопытности, влип в какую-то до сих пор непонятную мне историю, связанную с
доверчивыми поляками, которые оказались чисто по-русски споенными и
ограбленными двумя прохиндеями.
В тот вечер эта интернациональная компания гуляла у нас в кафе, и я их
обслуживал. Потом что-то с ними случилось, и в кафе объявились через
несколько дней два субчика в официальных сюртуках и в присутствии
администратора начали задавать мне вопросы. Затем последовала серия
перекрестных допросов, правда, уже в милиции. Ну а после у меня дома
раздался телефонный звонок, и предельно вежливый мужской голос, - и не без
дружеских ноток, вполне миролюбиво, а главное, интригующе - предложил
встретиться. "Ну ты, конечно, понял, откуда я", - поведал незнакомец.
Я действительно понял. Мне было чертовски интересно, мальчишеское
любопытство действовало на меня очень сильно. Я настоял встретиться у меня
на квартире, он согласился. Перед назначенным часом я предупредил родителей
о визите секретного гостя и, одержимый шпиономанией, а также для пущей
важности спрятал под кресло диктофон. Именно так писалось в шпионских
романах.
Моя вербовка проходила долго и нудно. Виталий, как я по-домашнему называл
его, просвещал меня о деятельности разведки и контрразведки в других
странах, сыпал иностранными именами прославленных разведчиков. А я, развесив
уши, внимал словам майора КГБ и запивал всю эту галиматью сухим вином,
которое в то время являлось обычным делом в дружеских компаниях.
Недолго думая, вернее, не очень-то задумываясь ни о своей будущей роли,
ни о самой организации, коей являлся КГБ, я дал свое согласие на
сотрудничество. Шел 1980 год, страна еще держалась в пике застоя, а мы -
двадцатилетние и тщеславные юнцы - с завистью взирали на проносящиеся мимо
черные "волги" партийно-государственной номенклатуры, на уютные особнячки
госбезопасности в таких городах, как наш. Иметь отношение к структурам
власти было престижно, к секретным - к тому же еще и романтично.
Через неделю мой новый знакомый объявился вновь, поправив меня, правда,
что зовут его не Виталий, а Виталий Альбертович, пододвинув меня тем самым к
более серьезным отношениям. Он позвонил и предложил встретиться.
Предупредил, что будет не один. Сказал, чтобы я ждал в фойе гостиницы
"Новокузнецкая" (гостиница называлась по названию города, в котором все это
и происходило) и следом за ним, соблюдая дистанцию и конспирацию, поднялся
на этаж.
В точно назначенное время я был в гостинице, выполнил все установки шефа
и вошел в гостиничный номер. Это был номер люкс. Майор представил мне своего
компаньона. Фамилию я не запомнил, да и вряд ли была названа истинная - они
это делали редко. Документа он не показал, обмолвившись лишь, что
возглавляет какой-то важный отдел в КГБ, в котором работает Виталий
Альбертович.
- Какие-нибудь просьбы ко мне есть?
- Есть, - обрадовано заявил я, предвкушая лавину привилегий. - Хочу
работать в ресторане "Новокузнецкий".
Шеф отдела многозначительно глянул на Виталия Альбертовича, и тот быстро
удалился в спальню, где, по всей видимости, находился телефон. Через две
минуты он вернулся и сообщил, что меня дожидается директор гостиничного
ресторана (этажом ниже). На этом встреча закончилась, и в тот же день я
получил согласие директора самого престижного ресторана города принять меня.
Постепенно работа на КГБ становилась мне в тягость, хотя и не очень-то
докучала. Денег за такую деятельность мне не платили. С майором
госбезопасности мы встречались регулярно в номерах гостиниц. Он потихоньку
натаскивал меня на доносную деятельность, подбрасывал какие-то наводящие
факты и вопросы об окружающих меня людях, попутно выспрашивая все, что я мог
о них знать. Но я не знал ничего его интересующего, потому что не видел в
них ни иностранных шпионов, ни ярых ниспровергателей устоев социализма,
отщепенцев или диссидентов. Это были самые обычные люди с типично
социалистическими запросами в жизни и вполне коммунистическими убеждениями.
Чувствуя, что я бесполезен шефу, я старался изо всех сил. Я умудрялся даже
звонить ему домой ночью, когда заканчивал работать ресторан и местные шлюхи
разбредались по номерам. В таких случаях Виталий Альбертович деликатно
выспрашивал меня и сонным голосом говорил "спасибо"...
Он был почти таким же, как остальные: нашпигованный идеологами правящей
партии, подтрунивающий над престарелым и впадавшим в маразм генсеком, любил
вкусно поесть и хорошенько выпить. Просто ему повезло, он сумел забиться под
сень КГБ и обрел все жизненные блага, которых явно не хватало на всех.
Фанатом-большевиком он не был, как, впрочем, и иная номенклатура власть
имущих.
Почему-то я постоянно нарушал конспирацию. Идя в гостиницу на встречу,
обязательно останавливался, чтобы поздороваться с каждым знакомым,
раскланивался с горничными на этажах. Виталий Альбертович не раз делал мне
замечания, но я не принимал его правил игры. Я играл в собственные игрушки,
но причислял себя к таинственной организации. Я был неисправим.
В тот год я поступил в Новокузнецкий пединститут, оставил ресторан. И
Виталий Альбертович с величайшим удовольствием, как я понял, "передал" меня
другому опекуну (по их терминологии - куратору), курирующему многочисленное
студенчество и в особенности мой факультет иностранных языков. Такое
внимание КГБ к студентам иняза объяснялось очень просто: мы имели информацию
из-за "бугра", вернее, имели возможность понимать иностранные языки, и
потому нуждались в особой опеке.
Со своим новым куратором, майором Евгением Владимировичем Филимоновым, я
встречался уже в другой гостинице. Он оказался еще более скучным типом,
басней из опыта мировых разведок не знал, ходил мрачный и нагонял на меня
тоску, постоянно требуя информации. Но о тех студентах и преподавателях, с
которыми я дружил, я не считал нужным его информировать, а о других - мне
было просто недосуг докапываться.
Правда, я и сам был не вполне благонадежным. Каникулы я предпочитал
проводить в столице или в Прибалтике, откуда возвращался со свободолюбимыми
мыслями, заражал ими других, вечно скандалил с деканом - ИХ ставленником.
Он, в свою очередь, называл меня "аполитичной личностью" - это было для
дек
...Закладка в соц.сетях
