Жанр: Политика
Белые одежды
...ями зла, умыслами причинить
кому-нибудь страдание, отравить жизнь, подсидеть, обобрать...
Вот Вонлярлярские, они ведь тихонько хотели обобрать Ивана
Ильича. Небось, и обсудили все заранее между собой.
— Они давно на этот микротом посматривали...
— В общем, эти эмоции существуют, видимо, у всех. Но у
одних чуть-чуть, и человек, осознав, краснеет. А у других
определяют лицо, личность. Вот и представьте себе, что
появилась такая статья, и по этой статье рак — регулирующая
мера со стороны природы. Против угрожающего роста 'влияния
тихих людей зла. Особенно сейчас, когда с религиями покончено.
Почему, пишет эта — воображаемая — статья, почему совпадает
рост заболеваний раком с убылью религий? Религии удерживали нас
— страхом наказания. А сейчас, мол, другой фактор включился.
Кто гибнет от рака? — задались ученые. И статистика показала:
люди зла. Я не утверждаю, это я такой заход построил. Чтоб
удобнее было, как вы говорите, прислушиваться к себе. Допустим,
такая появилась статья, и факты ее. имена подписавших ученых --
заставляют задуматься. Вопрос уже к вам. Как вы думаете, Елена
Владимировна, прочитав это, не станут те, кто хочет жить,
ловить себя на дурных, злых намерениях, подавлять их в себе --
и притом без промаха? Не случайный гнев, не раздражение от
усталости, а настоящую силу зла в себе начнут давить! И будут
устанавливать в себе эту напасть с величайшей точностью! Без
всякой аппаратуры!
— Я иногда чувствую что-то похожее, — сказала Елена
Владимировна задумчиво. — Впрочем, чувствую или нет? В общем,
чужого микротома я не желала никогда. Уж вам-то призналась бы.
Нет, не желала. А если я что-нибудь по своей завиральной
теории... Я не чувствую, ничего, кроме веселья, что мне удалось
надуть злого человека. Но вы правы, Вонлярлярские метили на
микротом. И им не было жаль Ивана Ильича..,
— Я так много над этим думал, что мне хочется иной раз
сесть и написать книгу. Я назвал бы ее --
"Очки для близорукого добра". Есть у Соловьева "Оправдание
добра". Но я не понимаю этого заголовка. Добро в оправдании не
нуждается. Его не обвиняют, а бьют, над ним издеваются, к чему
оно само, правда, иногда дает повод. Вот добро гонится за злом,
совершившим преступление. На пути газон с надписью: "ходить по
траве воспрещено". Зло, не задумываясь, бросается через газон.
А добро, даже не читая, пускается в обход: нельзя мять траву. И
упускает преступника. Добро, Елена Владимировна, сегодня для
многих звучит как трусость, вялость, нерешительность, подлое
уклонение от обязывающих шагов. Но конечно, все далеко не так.
Далеко, далеко не так. Это все — путаница, накрученная тихим
злом, чтоб легче было действовать. И ее надо распутать,
путаницу.
— Подождите. А если добро бросится через газон и
ошибется?
— Мне лучше пострадать от ошибки доброго человека, чем от
безошибочного коварства. Настоящий-то добрый осудит, а потом и
маяться будет, страдать. Пересмотрит приговор пять раз.
— А вы ведь смыкаетесь с моей завиральной теорией!
Хотите, расскажу, как я недавно применила ее на практике?
Парк начал светлеть, в лицо пахнуло теплым осенним полевым
духом. Они вышли на простор, как в громадный, тихо и ровно
гудящий цех.
— Как сверчки сегодня распелись, — сказала Елена
Владимировна. — Может, это у них последняя ночь... Вы не
боитесь, что это последняя ночь?
— Я вас не понимаю, — Федор Иванович прижал локтем ее
руку.
— Ладно, я сейчас доскажу, мне хочется. Полгода назад я
получила пакет. И в этом пакете письмо, а в нем такие важные
слова. Высшая аттестационная комиссия извещает, что я лишена
кандидатской степени. Ввиду ложности посылок, слабого
фундамента, недостаточной разработки, шаткости базы и так
далее. Через две недели еще пакет — Иван Ильич получает. И его
лишают докторской степени. Такие же доводы. Оба мы получаем,
каждый — в свой день рождения! Сволочи — они могут и врать и
пакостить. Им все можно! И рак их не берет! Я поехала однажды в
Москву и думаю — зайду-ка я в этот ВАК! Захожу. Туда, где
хранятся диссертационные дела. Две старушки эти дела хранят. Я
начальственным тоном: "Дайте мне папку с таким-то делом".
Старушка топ-топ-топ, и смотрю — несет мое дело! Я сразу ищу
мотив лишения: как ученица такого-то и таких-то
вейсманистов-морганистов, преданных проклятию. Успела сделать
выписку. Теперь, говорю, давайте дело Стригалева. Топ-топ-топ
— принесли и эту папку. Только пристроилась листать, пришло
начальство и меня выгнали. Так что вот... Я нарушила норму.
Они некоторое время шли молча.
— Вот мы говорили с вами... Как же не врать? — Во тьме
он увидел, как блеснули ее очки — Елена Владимировна заглянула
ему в лицо. — Как же не врать, Федор Иванович! Это же особого
рода вранье! Я же оберегаю дело! Если откроют — они все
уничтожат и примутся за людей. Я даже не чувствую, что вру...
— В вашем вранье нет кривды. Хорошее слово — кривда.
— Вы думаете, я одна так? У вас, в роде Монтекки, тоже
ничего не поймешь. Два года назад — как раз у меня в плане
стояло: "Полиплоидия". Еще открыто стояло... И приезжает от вас
один доктор. От вашего Касьяна. Я — аспирантка у Посошкова, он
мне поручил сравнение прививок и полиплоидов на картофеле.
Господи, тогда еще можно было сравнивать! У меня как раз были
получены первые удачные результаты с колхицином. Посошков
говорит: "Покажите ваши картошки москвичу". Приходит этот
доктор ко мне на участок — смотреть. Я говорю, какие растения
где. Доктор:
"Да, у вас интересные прививки". Я: "Это же полиплоиды, а
не прививки!" Он даже повернулся к растениям спиной: "У вас
легкая рука, никогда не видел такого срастания подвоя с
привоем". Три раза я заикалась и три раза он повторял свое.
Подруга потом мне говорит: "Какой-то прямо ненормальный!" А
Посошков вечером разъяснил: "Сейчас, детка, такие времена
приближаются. Он вам не доверяет". Вот оно как... Еще два года
назад!
Они шли, а в стороне от тропки тянулось что-то темное,
похожее на плотный забор. Тропа постепенно подводила их туда,
все ближе.
— Вот сюда, — сказала Елена Владимировна и потащила
Федора Ивановича к этой протянутой над землей, дышащей теплом
темноте. — Сюда идемте, здесь проход. Разрыв...
— Что это?
— Труба. Железная труба.
— Труба, говорите?.. — Федор Иванович протянул руку,
коснулся теплой, покатой поверхности. — Труба . — повторил
он.
— Они тут проводят что-то. Для воды, наверно, — тихо
сказала Елена Владимировна. — Недавно привезли.
Они вошли в широкий разрыв между концами труб. Федор
Иванович нащупал край. Труба была широкая — доставала почти до
плеч.
— Вот и железная труба... Знаете, Елена Владимировна,
Цвях мне как-то говорил, что многих из нас ждет своя железная
труба. Попадешь в нее — выхода только два: вперед или назад.
Компромиссных решений нет...
Он поставил ногу в темную пустоту, в теплый поющий
туннель. Наклонившись, сунул туда голову. Хотел крикнуть что-то
дерзкое, но почему-то голос подвел его, сорвался.
— Эй, судьба! — негромко сказал он и ударил кулаком по
округлой стенке.
— Бу-бу-бу! — ответил, вибрируя, растревоженный железный
хор, и хотя Федор Иванович был начитанным и ученым человеком,
способным глядеть в глаза вещам, что-то вроде страха задержало
его дыхание.
— Вы очень страшно это сказали, — шепнула около него
Елена Владимировна. — Ну-ка, пустите, я тоже хочу крикнуть. --
Она оказалась около него в трубе. — Подвиньтесь же, нам здесь
обоим места хватит. — Она почти не пригибалась, даже прошла
вглубь и там хихикнула. — Чувствуете, как странно я сказала?
Нам обоим места хватит! Какая аллегория! Не думаете вы, что нас
обоих ждет такая труба? Общая — на двоих...
— Елена Владимировна, мне это иногда так и кажется. Я
чувствую, что обстоятельства тащат меня именно сюда. Сам Касьян
толкает. Я ведь сегодня должен был уже четвертый день быть в
Москве. Уже и командировку отметил.
— А как же наши мушки?
— Обсуждался вопрос. Выпустить их или взять с собой.
— И вы...
— Я предлагал выпустить. Цвях хотел увезти в Москву.
Теперь вопрос снят.
— Вот видите, как вы легко... Не закончив эксперимента.
Родителей-то пора удалить из пробирки. Не забыли?
— Уже удалил...
— Смотрите. У вас должно получиться менделевское — один
к трем.
Они опять медленно шли в ногу по белеющей тропе. Елена
Владимировна неуверенно держала его под
РУКУ.
— Вот здесь, — вдруг негромко сказала она, — здесь мы с
вами расстанемся. — И засмеялась. — Идите дальше сам.
Близко, прямо перед ними желто и мирно светилось небольшое
окно деревенского дома.
— Тропа приведет вас к калитке. Справа будет кнопка.
Нажмите, и он вас впустит.
— А вы не боитесь идти так домой? Или еще куда...
— Нет, мне близко. И не говорите, что это я проводила
вас.
— Я больше не задаю вам вопросов. Я уже привык к таким
вашим... поворотам.
— Может быть, когда-нибудь и объясню... Может быть, и
скоро. Может быть, и совсем никогда... — она говорила с
задумчивыми паузами. — Не пришло еще время. Как вы говорите,
нет достоверных и достаточных...
И Федор Иванович сквозь мрак почувствовал — она, говоря
это, поворачивалась на одной ноге, писала в пространстве
какие-то свои знаки. Был бы день — можно было бы прочитать.
— Объясню когда-нибудь, — сказала она, ударяя кулачком
по его руке.
— Идите, больше ничего не буду спрашивать. Если что --
орите погромче...
Она, смеясь, провела рукой по всей его руке — от плеча до
пальцев. И исчезла.
А он, постояв, послушав ночь, сделал пять твердых шагов к
желтому окну и нажал кнопку. Почти сразу над ним загорелась
электрическая лампочка. Что-то деревянно стукнуло в глубине
двора, послышались шаги.
— Вот кто пожаловал! — раздался за калиткой приветливый,
почти радостный гудящий голос. Калитка, скрипнув, отошла.
— Я тут принес вам... — заговорил Федор Иванович.
проходя во двор. — Принес вот. Отбили с Еленой Владимировной у
Вонлярлярских... Микротом ваш.
Он прошел вслед за вихрастым высоким хозяином в сени, а
потом и в ярко освещенную горницу. Здесь под самодельным
абажуром из ватмана висела мощная лампочка почти белого
каления. Под нею на столе поблескивал латунными деталями
микроскоп, произведенный в прошлом веке где-нибудь в Германии.
Около микроскопа в длинном ящичке зеленели края предметных
стекол с препаратами, рядом лежала раскрытая тетрадка.
Стригалев молча достал из портфеля свой микротом и с жадной
поспешностью унес его за печь. Когда вернулся, на столе возле
микроскопа его ждали шесть пакетиков с семенами, разложенные в
ряд Федором Ивановичем.
— Это что еще? Тоже вы принесли?
— Один мой... соратник у вас украл. Говорит, если бы были
вам нужны, вы бы не разбрасывали их по ящикам своего стола...
Стригалев поднял толстые брови, наставил ухо. Ждал
объяснений.
— Говорит, у вас, вейсманистов-морганистов, все равно
пропадет. А мы, может, что-нибудь и отберем.
— Для академика вашего? — сказал Стригалев и замолчал,
переводя ставший диковатым взгляд с одного предмета на другой.
— Знаете, что? Вы возьмите-ка эти семена... Отнесите к себе и
пустите в дело. Как будто мне и не показывали.
— Не понимаю... Вы, наверно, не так поняли, что я
говорил.
— Да нет, все понял. Унесите их. Чтоб этот ваш...
соратник не догадался, что вы их мне. Пусть лежат в шкафу. Я
знаю все про эти семена. В марте высеете. А человека мы
тихонько перетащим к себе. Человек загорелся. Пусть получает
свой краденый результат. Он-то будет знать, как гибрид получен.
— Это же ваш...
— У меня их... — Иван Ильич махнул рукой на картотечный
шкафик под стеной. — Хватит на три института. Человек дороже.
И они замолчали. Как бы вспомнив что-то, Стригалев вдруг
опять уставил на гостя диковатый, отчаянно-веселый взгляд.
— Вы в микроскоп когда-нибудь смотрели? Во взгляде Федора
Ивановича появилась холодная благосклонность.
— В такой, как этот, нет.
— Давайте посмотрим в этот. У меня как раз есть хорошие
препараты. Для вас специально подобрал.
— Вы знали, что я иду к вам?
— Знал, конечно. Даже ждал. Взгляните, взгляните...
Федор Иванович подсел к столу, склонился над микроскопом.
Сначала в окуляре перед ним все было мутно, плавала какая-то
мыльная вода, пронзенная ярким светом. Он повернул винт, и из
яркого тумана выплыл к нему неровный кружок с черными чаинками,
сгруппированными в центре.
— Я вижу... Здесь, по-моему, хромосомы... Хорошо "
окрашен препарат.
— Узнал-таки, — прогудел Стригалев.
— Тут так хорошо видно, что их можно сосчитать. Которая
подковкой, которая с перехватом. Шесть, семь...
— Не трудитесь. Всех сорок восемь...
Стригалев куда-то гнул, что-то затеял. Федор Иванович
оглянулся на него, задержался на миг и опять припал к окуляру.
— Чайку-то хотите?
— Чайку отчего не выпить. А что это за объект?
— Какой еще у меня может быть объект? Картошка. "Солянум
туберозум". Теперь посмотрите это...
Стригалев цепкими длинными пальцами выхватил из-под
объектива стеклышко и поставил другое. Федор Иванович опять
увидел в окуляре пронзенную ярким светом клетку. Только в
хромосомах произошла чуть заметная перемена. Они были здесь
чуть меньше.
— Вроде хромосомы слегка похудели. Что это?
— Ага, заметили разницу... Это та же картошка, только
препарат сделан при температуре плюс один градус. Это граница.
Если понизить еще на градус, начнут распадаться.
— Понимаю...
— Нет, еще ничего не понимаете. Вот сюда теперь смотрите.
Иван Ильич опять мгновенно сменил стеклышко. И Федор
Иванович увидел такую же клетку, только хромосомы здесь были
похожи на мелкую охотничью дробь.
— Ого! Такого еще не видел. Что с ними случилось? --
спросил он, загораясь новым интересом.
— Это другой объект. "Солянум веррукозум", дикарь. При
той же температуре в один градус. Видите, хромосомы здесь
сжались до шариков... Когда я их в холодильник. А были ведь как
и те, первые. Теперь главный номер.
Стригалев щелкнул новым стеклышком. Опять ярко засияла
клетка. И в центре Федор Иванович увидел хромосомы. Такие же,
как у обычной картошки — подковки и палочки с перехватом. Но
среди них теперь были разбросаны и круглые дробинки.
— А это какой объект?
— Посмотрите. Там наклеечка на стекле. Федор Иванович
мгновенно нашел эту наклеечку. И прочитал: "ёМайский
цветок",+1+".
— Все загадки задаете... Почему здесь такая смесь?
— Вы что — никогда "Майский цветок" не изучали? Я думал,
что его всесторонне и в обязательном порядке...
— Я вообще к микроскопу давно...
— Хоть помните, сколько в нем хромосом?
— Ну уж... Сорок восемь, как у всех картошек.
— Смотрите-ка, а правая рука академика что-то знает!
— Ладно, ладно. Почему здесь такая странная смесь?
— "Майский цветок" — сверхособый гибрид. Об этом ваш
Касьян, его автор, еще не слышал. Этого я ему не сказал.
Увидитесь — спросите. Видите — шарики? Это хромосомы папы. А
папа — дикарь, "Солянум веррукозум", которого вы сейчас
смотрели, перед этим...
— Но ведь этот дикарь не скрещивается!
— Ничего еще не понял! — зазвенел над ухом Федора
Ивановича отчаянный крик Стригалева. И одновременно ударил его
и сотряс страшный разряд догадки. Федор Иванович обеими руками
отодвинул микроскоп. Повернулся, взъерошенный.
— Погодите отодвигать. Сейчас я еще стеклышко...
— Хватит стеклышек. Разговаривать пора. Вы что хотите
сказать...
— Ничего не хочу, вы сами скажете.
— Выходит, "Цветок" — гибрид с этим дикарем?
— Правильно. А дикарь не скрещивается. Только если
сделать из него немыслимый для вашей кухни полиплоид. Вот я его
и сделал. Колхицином, колхицином! А этот узнал...
— Кто?
— Вот этот, — Стригалев зажал нос двумя пальцами и
продудел: — Кассиан Дамианович!
— Так он у вас этот полиплоид...
— Если бы только! — Стригалев засмеялся, поморщился, и
выбежал за печь. — Если бы только! — не то кричал он, не то
плакал за печью, что-то глотая, наверно, свои сливки из
бутылочки. — Если бы только, Федор Ива-анович! — Он появился,
вытирая рукой губы. — У вашего бога руки не такие, чтобы
картошку даже с готовым полиплоидом скрестить. Народный
академик получил от меня готовый сорт!
Федор Иванович положил на предметный столик микроскопа
препарат "Майского цветка" и приник к окуляру, крутя винт.
— Почему я сейчас не капитулирую? — настойчиво гудел над
ним Стригалев. — Почему, как Посошков, не отрекаюсь от
святыни? Вы же видите, я устал, болею, я бы так охотно сложил
ручки. Черт с вами, пусть будет как вы хотите, все, что у меня
получено, сделано по Лысенко да по Касьяну Рядно. Но,
во-первых, это же касается не только меня. Это их усилит, и
тогда они примутся за моих товарищей. Помните, как они
нашего... Академика нашего в саратовскую тюрьму? Они пощады не
знают. А во-вторых, если бы я и перевернулся вверх пуговками...
Ведь вы же видите, я уже один раз это сделал! Я же отдал им
лучшую свою работу! Я страшно усилил их!
Да, "Майский цветок", сорт, который прославил академика
Рядно, попал в учебники и газеты, — это была огромная сила.
Федор Иванович, меняя препараты, рассматривал клетку этого
сорта и клетку дикаря.
— Это была цена, которую я заплатил за три года
относительно спокойной работы. Пришел с войны, кинулся на
любимое дело... Я пошел на это, потому что "Цветок" у меня был
промежуточным достижением, если можно так сказать. Правда, я не
должен был нападать на их знамя, и я долго придерживался... Он
сказал: "Слушай, Троллейбус... Ладно, хватит тебе... Давай,
поговорим. Дай мне, браток, вот эту картошку, я давно завидую
на нее..." И оскалился вот так. Как енот.
Тут на лице Стригалева проглянула и исчезла улыбка
академика Рядно.
— Он ее, конечно, "доводил". "Воспитывал"... А сорт-то
был готовый. Касьян уговорных четырех лет не выдержал — через
два приехал. Дай опять. Я дал. Но у него не пошло — руки не
те. Озлился. Вас ориентировали на Троллейбуса?
— Да, — шепнул Федор Иванович. — Он так говорил:
какого-то Троллейбуса. Я подумал, что он с вами совсем не
знаком.
— Вот то-то. Незнаком... Раз уж Троллейбуса перестал
знать, теперь и вверх брюхом перевернусь — не поможет. Волей
судьбы я вышел на передний край. Придется мне, Федор Иванович,
идти избранной дорогой. До конца.
Он замолчал, сидел, отдыхая. Федор Иванович развернулся на
стуле к хозяину, и они долго смотрели друг другу в глаза и
время от времени кивком показывали: вот так-то...
— "Майский цветок", Федор Иванович, — результат торговой
сделки и моего мягкосердечия. Моей наивности. Касьян наобещал
правительству, а выполнить не мог. Кинулся ко мне. Я сильно
тогда выручил его. В чем моя ошибка и беда. А то бы он погорел.
Он говорил: "Прикрою от Трофима". И верно, прикрыл. Но что это
все значит? Я вас спрашиваю, что?
Федор Иванович убито кивнул. Он уже понимал, что это
значит.
— Значит, Рядно знал, знал! Знал цену себе и своей науке.
Знал цену и нашей. Он, Федор Иванович, вредитель! По тридцатым
годам чистый враг народа! А он в президиумах! В газетах!
Стригалев вышел за печь и принес алюминиевый чайник.
— А теперь опять у них прорыв... Да плюс к этому разведка
донесла, что я, Троллейбус, готовлю новый сорт. Превосходящий
"Майский цветок". Им ведь будет худо, а? Вот и решили начать с
ревизии, прислали кого поумнее, да потоньше. И письмо
организовали. А детки — подписали. Пришьют теперь что-нибудь,
и хорошо пришьют. Портных сколько угодно...
Он опять ушел за печь. Принес коробку кускового сахара и
печенье. Остановился у стола — высокий, почти касаясь головой
закопченного деревянного потолка.
— Теперь моя лаборатория здесь. Лаборатория и крепость.
Дом продам, куплю ворота, буду запираться... Слава богу, дом
купить вовремя догадался. Хороший дом, — при этом он легонько
ударил кулаком по матице низкого потолка. — Послужи, послужи,
частная собственность, делу социализма... Как социалистическая
служит... отращиванию загривка товарища Варичева...
Он поставил два тонких стакана в мельхиоровые витиеватые
подстаканники и стал наливать в них кипяток.
— Сейчас загадаем, — сказал он, наклоняя чайник над
своим стаканом. — Загадаем так: если лопнет, значит, женюсь в
эту зиму. И вас на свадьбу. Не лопнет, сволочь. Нарочно ведь
лью свежий кипяток.
Стакан почти неслышно треснул, и кипяток черной дымящейся
змеей скользнул по столу, свинцово задолбил об пол.
— И-их-ма! Треснул! — горько тряхнув нечесанными
лохмами. Стригалев вынул осколки из подстаканника. Ясно
улыбнулся. — Гаданье, Федор Иванович! Кофейная гуща!
Проворонил я свои сроки. Так и не успел жениться. Сплошные
неудачи. Правда, для ученого, может быть, и удачи были. Но на
личном фронте — сплошной прорыв. А сейчас как присмотрю среди
дочерей человеческих жену — и язык тут же забываю, где у меня
находится. Ничего не могу сказать. Наверно, чудаком слыву. А
может, сухарем... Попал в желоб и качусь. И не выйти. Вы, я
слыхал, тоже холостяк?
Они пили чай и молчали. Слышно было только постукивание
стальных зубов о край стакана. Федор Иванович со страхом ждал
ясности, которая ему была нужна, как воздух. Эта ясность
приближалась.
— Может быть, что и выйдет — одна тут появилась.
Осветила... Собственно, была давно, но мы все официально с
ней... А тут после этой парилки, где меня... Как-то сразу все
прояснилось. Такой момент... Сама осторожненько дала понять.
Они замолчали. Стригалев ковырял ногтем клеенку на столе и
наклонял лохматую голову то к одному плечу, то к другому. У
него была потребность исповедаться.
— Простая такая девушка... Но такую простоту, как у нее,
Федор Иванович, надо уметь носить... А я два года ничего не
видел. Все хромосомы да колхицин.
И опять наступила тишина. Стригалев вдруг усмехнулся --
над самим собой.
— Знаете, — как открыли ржавый замок. Физически
почувствовал. Там, в замке, такие есть сувальды, самая
секретная часть. Вот они и сдвинулись с места, и замок вроде
отперся. Скрипу было! — и он доверчиво улыбнулся Федору
Ивановичу. — Сдвинулись, и, должно быть, выглянуло что-то.
Сразу у нас и контакт завязался...
Федор Иванович все это время жадно пил чай, пил, как живую
воду, опустив глаза к своему стакану. Весь был напряжен, боялся
взглянуть Стригалеву в лицо. "Как это я сразу так увлекся,
поверил? — думал он. — Ведь и Туманова предупреждала, да и
видно было но всему..."
— Я ведь тоже чуть не стал образцовым мичуринцем, --
сказал вдруг Иван Ильич. — В молодости тоже на него молился.
— На кого?
— На кого? — Стригалев опять сжал себе нос пальцами и
загагакал: — Вот на этого на самого. Федор Иванович засмеялся.
— Чем же он вас очаровал?
— А чем вас?
— Ну — я! У меня был путь...
— Так и у меня был тот же путь! Страшные тридцатые годы.
И странные! Одни отрекались от родителей, другие культивировали
свой крестьянский, местный говор, свое неумение говорить... Все
тот же был извечный маскарад. "А под маской было звездно,
улыбалась чья-то повесть..." Я, как н вы, был тогда мальчишкой.
Постарше, конечно, школу уже кончил. Отзывчиво реагировал на
все, что относилось к воспетому, к советскому,
коммунистическому. Особое было отношение ко всему, что шло из
народа, от рабочих и крестьян. Интеллигенция — так, второй
сорт, гниль. "Хлипкий интеллихэнт, скептик с дрожащими
коленями", — это ведь слова Касьяна. Сильно дрожат у вас
колени? По-моему, у такого не больно задрожат.
— Вы что имеете в виду?
— Только хорошее, Федор Иванович. Я вас понял с самого
начала. Мы с вами во многом схожи.
Федор Иванович чуть заметно кивнул. Он как-то без слов
вспомнил те свои времена, когда он ждал звездного часа,
присягал правде и знанию, а шел куда-то в противоположную
сторону.
— В общем, я был пареньком, хорошо подготовленным к
восторгам. Науки еще не было. Наука была впереди. Ее обещали.
Мы все верили: наука будет. Она придет из народа. Новая наука!
И вот он появился, как Онегин перед Татьяной. "Вот он!" Я тогда
еще не понимал великого значения косоворотки, пахнущих дегтем
сапог, подшитых валенок и тому подобных примет простого
человека. Это сегодня я знаю твердо, что если человек, придя в
современную науку, слишком долго — десятки лет — не может
овладеть грамотой и правильным русским произношением, — этот
человек или страшная бездарь, или сволочь, притворщик, нарочно
культивирующий свою пролетарскую простоту. С целью всех
обобрать.
Федор Иванович вспомнил Цвяха и его иногда прорывающийся
акцент. "Хороший мужик, — подумал он. — Но немного играет на
своем ёберитя"".
— Тогда я не понимал. Я молился на косоворотку и сапоги.
И сам их носил. Галстук? Ни-ни-ни!
— Да, да, — поддакнул Федор Иванович. — Я тоже. Меня
поразила в академике Рядно и ужасно привлекла его народная
непосредственность, прямота. Такая самородность, неподражаемое
своеобразие, возросшее, я бы сказал, на крестьянской ниве, на
земле...
— Вот-вот! И был тогда академичек один, сейчас его уже
нет.
...Поділитися у соцмережах
