Жанр: Политика
Белые одежды
...казал Федор Иванович ленивым голосом.
Она взглянула на него удивленно.
— Может, подождем Ивана Ильича? — спросил он.
— Иван Ильич уже ушел, — она еще холодней посмотрела на
него сбоку, начиная розоветь.
— Тогда пойдемте, — он решительно поднялся. И они долго
шли молча куда-то вдоль какой-то канавы. Лицо Елены
Владимировны постепенно заливала лихорадочная пунцовость.
— Слушайте, — сказала она, решившись и отойдя от него
вбок шага на два. — Вы сегодня не похожи на себя, на
вчерашнего. Вонлярлярский сказал бы, что у вас пропала
коммуникабельность. Давайте, как пассажиры дальнего поезда, как
случайные пассажиры, попутчики... Вы не знаете меня, я вас. Вы
ведь уедете.
— А отвечать кто будет за разговор? Тот, кто задает
вопросы?
— Да... Вы уедете — и разговора не было!
— Ну, пожалуйста. Задавайте вопросы.
— Где ваша коммуникабельность?
— Я катапультировался.
— Что это означает? — все так же лихорадочно, но весело
она посмотрела на него.
— Нажимаю на кнопку, и меня выстреливает. Потом
раскрывается парашют, и я мягко приземляюсь в другом мире, где
и слыхом не слыхали о каких-то моих... неполадках на борту.
— А самолет?
— А самолет летит дальше.
— И разбивается?
— Мне с земли не видно. А потом там еще есть первый
пилот. А я и не летчик. Дилетант без диплома.
— А если первого пилота нет? Самолет ведь может
разбиться. Дилетанту без диплома и поднимать его в воздух
нельзя было. Это государственная собственность.
знаю. Вижу, экипаж укомплектован. Перегрузка. Вот и нажал
поскорей... Что — я неправ?
— А кто вам сказал про экипаж? — с раздражением спросила
Елена Владимировна.
— Вчера одному товарищу... Диспетчеру... показалось, что
я проявляю дилетантский интерес к авиации...
— Ах, вот!.. Теперь все ясно. Вечно она меня замуж
выдает! Нет никакого пилота, поняли? И никто вас не вызовет на
дуэль, так что давайте разговаривать и катапульту не трогать.
— Дайте честное слово, — сурово потребовал Федор
Иванович.
— Ну, даю. Честное слово.
— Хорошо. С чего же мы начнем?
Она начала искать что-то на краю канавы. Потом наклонилась
и сорвала какой-то жиденький стебель с яркими желтыми цветками.
— Природа сейчас излечит нам все страдания незримые. Что
это такое? Я в первый раз вижу.
— Это? — Федор Иванович взял стебель, свел брови. --
Это, действительно, нечасто встретишь. Потентилла торментилла,
вот что это. Калган. Слышали такое название?
— Ого! — она почти с ужасом на него посмотрела. --
Ничего себе... Я бы ни за что не определила. Потентилла — как
дальше?
— Торментилла. Калган, или, еще его называют, лапчатка. А
вот я сейчас... Сейчас я вам... — поискав в траве, он сорвал
что-то. — Что это?
— Плантаго! — торжествуя, сказала Елена Владимировна.
— А какой плантаго? Подорожников много. Майор, минор,
медиа...
— Ну, это, конечно, не минор...
— Майор. Плантаго майор. Видите, черешок длинный и
желобком.
— Хорошо. Федор Иванович, а почему страдания незримые? --
она заглянула ему в лицо.
— Разве вы ничего не видели?
— По-моему, торжество справедливости должно вызывать
прилив...
— Но это так неожиданно, это торжество... Я вам прямо
скажу: такие дураки мне еще не попадались. Да еще среди
"своих".
— Ну, у наших с Иваном Ильичом ребят такого вы не
найдете. Если мы и будем вас надувать, то по крупному счету. По
рыцарскому.
Они остановились. Он посмотрел ей в глаза. Она не отвела
взгляда.
— Имейте в виду, я буду глубоко копать, — сказал он.
— Ну и что? Вот вы копаете и устанавливаете, что я
морганистка, льющая воду на мельницу...
— А это я и так знаю. Я читал вашу диссертацию. По-моему,
о преодолении нескрещиваемости... Там есть спорные места... Так
что ваше лицо мне ясно. — Посмотрев ей в лицо, он улыбнулся.
Она так и подалась к его улыбке. Но он ничего не заметил и не
понял возникшей паузы. — Как вы учите студентов, мы знаем, --
продолжал он. — Цвях сидел в вашей группе. Говорит, товарищ
Блажко учит студентов правильно.
— Но я чувствую, Федор Иванович, по вашей хватке, кому-то
из нас придется сушить сухари. А? Это не мои слова. У нас на
кафедре об этом шепчутся многие.
— Лично я выгнал бы этих двоих... И больше никого.
Пока...
— Вы сейчас сказали рискованную вещь. Я вижу, вы мне
верите.
— Нет. Не верю. Но знаю, что вы меня не продадите. И
потому отдаю вам все мое. Беритя!
Они оба засмеялись, и обоим стало хорошо.
— Откуда же у вас взялось это знание? Сколько мы знакомы?
Два дня!
— Я вам сейчас изложу мою завиральную теорию. У нас,
Елена Владимировна, в сознании всегда звучит отдаленный голос.
Наряду с голосами наших мыслей. И наряду с инстинктами. Мысли
гремят, а он чуть слышен. Я всегда стараюсь его выделить среди
прочих шумов и очень считаюсь с ним. По-моему, тут обстоит так:
ни один человек не может скрыть свою суть полностью. Скрывается
то, что может быть схвачено поверхностным вниманием. А голос --
отражение наших бессознательных контактов с той сутью, которой
никому не скрыть. Хотя бы потому, что эту суть сам человек в
себе не может почувствовать. Животные, на мой взгляд,
руководятся больше всего отдаленным голосом, он у них более
развит и не заглушается никаким стуком сложных умственных
деталей. Поэтому животные не лгут.
— Возможно, что все так и есть, — Елена Владимировна
тронула его руку. — Голос правильно шепнул вам, что я не
выдам.
Федор Иванович слегка смутился от этого избытка взаимной
откровенности, и потому кинулся к природе — шагнул в траву и
стал искать что-нибудь редкостное.
— Вот, — сказал он. — Вот. Что это?
— Щавель! — взяв у него красный стебелек с острыми
листками, Елена Владимировна пожевала его. — Самый настоящий
"Румекс".
— Не спешите с ответом, товарищ Блажко. Род "Румекс"
состоит из нескольких видов. И все щавели. Вы жуете... Что вы
жуете?
— "Румекс ацетозелла", — сказала она и пошла вперед,
торжествуя и покачивая головой вправо и влево.
Действительно, природа сразу поставила все на место,
погасила все неловкости.
Они давно уже вышли через калитку из пределов учхоза и
теперь брели по каким-то межам среди каких-то пашен к
чернеющему институтскому парку, заходили ему в тыл. Елена
Владимировна шла впереди, иногда оборачиваясь к нему и
предлагая очередную ботаническую загадку, и он, роняя
удивляющие ее безошибочные ответы, любовался ею, ее особенной
женской мощью, которая так и заявляла о себе. Это была
маленькая веселая недоступная крепость. Лишь взглянув на эту
девушку в очках, мужчина должен был отступить, угадав в ее
натуре требования, соответствовать которым в состоянии далеко
не всякий. Она все время двигалась в чуть заметном танце, в
безоблачной меняющейся игре, и ее пальцы и все прекрасные
узости фигуры в сером подпоясанном халатике непрерывно писали
тексты, читать которые дано не каждому. Он еще вчера, с первых
же минут навсегда отказался говорить ей безответственные
приятности, которые, как и цветы, принято подносить женщинам.
Строжайшее предупреждение на этот счет прочитал он в ее
сдвинутых черных бровях. В них и была вся сила. И сегодня эти
брови хоть и разошлись, но все время были готовы к жестокой
расправе.
Обойдя с тылу почти половину парка, они перешли по мосту
из бревен овраг с бегущим по его дну ручьем, притоком громадной
реки, что незримо присутствовала, укрывшись за парком. Начались
первые шестиэтажные дома города из серого кирпича.
— Дальше меня, пожалуйста, не провожайте, — вдруг
сказала Елена Владимировна.
Взглянув на ее строгие брови, он, конечно, и не подумал
показать ей свое удивление. Он тут же скомкал все свои пожитки
и даже отступил на полшага.
— Я, собственно, и не...
Но Елена Владимировна объяснила:
— У меня гора дел. Надо сходить в магазины. А потом я иду
к Тумановой. Сегодня я варю ей борщ.
"Вот этого бы не следовало ей говорить, — почему-то
шепнул ему отдаленный голос. — Никто не требовал от нее таких
уточнений".
— Превесьма... — сказал полушутливо и, как на шарнире,
повернулся было, чтобы идти. Но она стояла с протянутой рукой.
"Все еще катапультируетесь?" — говорило ее лицо.
Он пожал ей руку. "Я ведь катапультировался еще вчера, --
ответила его изогнутая бровь. — Сейчас я стою на твердой
земле, вдали от всяческих летательных аппаратов".
И он пошел, не оглядываясь, к парку, туда, где розовели
вдалеке стены институтских зданий.
Он вошел в комнату для приезжих и увидел там своего
"главного". Василий Степанович сидел на койке и закусывал.
Перед ним на стуле была расстелена газета, на ней он расположил
сваренные еще дома крутые яйца, растерзанную селедку, измятые в
чемодане домашние пирожки. Тут же лежала книга Энгельса
"Диалектика природы".
— Давай, подсаживайся, Федор Иванович, — сказал он. --
Поможешь дошибать припасы, а то завоняются. Москва сейчас будет
звонить. Докладывать буду Касьяну про наши успехи.
Федор Иванович подсел и взял пирожок.
— Понимаешь, Федя, — Цвях ел, энергично двигая всем
лицом. — Понимаешь, смотрел я на тебя сегодня. Здорово ты
знаешь свое дело. Здорово, ничего не скажешь. Правда, иногда
ловлю себя: чем же кончится такая наша ревизия? Я бы один всех
бы подряд одобрил. И Ходеряхина этого, и Краснова. Здорово ты
их накрыл. Как они до сих пор держались? У меня, конечно,
знания не то, что у тебя. Я практик. Доктора мне дали за
результаты. Мне дед мой и отец — они были
любители-селекционеры — столько оставили материалу, столько
всего наоставляли, что мне и делов было — только осваивай да
выдавай подготовленные почти за сто лет сорта. Две яблони у
меня уже давно районированы. А ведь и это далеко не все. Ну, а
научное обоснование — тебе-то покаюсь — академик Рядно и Саул
мне приделали. Саул этот, ох, и языкатый, сволочь, не дай бог к
нему под горячую руку попасть. Ни одного живого места не
оставит.
Задребезжал телефон. Цвях схватил трубку и, вытирая рот,
покраснев, вступил в переговоры с Москвой.
— Ай?.. Да-да! Заказывал. Повторитя, барышня... Ай?
Академик Рядно? Касьян Демьянович?
— Я тебе говорил, — как комар, запищал в трубке ответный
голос, и Цвях чуть отвел ее от уха, чтоб слышал Федор Иванович.
— Какой я тебе Касьян? Кассиан Дамианович. Ну-ка, повтори...
— Кассиан...
— Я ж тебе говорил! — академик загоготал весело. — Хоть
я и народный, а имена у меня византийские. Императорские. Вот
так, Вася. Ну, докладывай, как там наш молодой...
— Ой, не говорите, Кассиан Дамианович! Молодой, да
ранний. Чешет так, что пыль и перья... С первой встречи, как
даст... Нотацию им провел, мозги на место поставил. Ну, а
сегодня работы смотрели. Нет, нет, формальных генетиков пока не
трогали. Тут же с наскоку не возьмешь — надо присмотреться. Но
Федя нанюхает, он крепко берет. Дело зна... Ай? Двоих наших
пришлось... Окоротили. Чистая фальсификация, Да они и сами
понимают, растерялись. Оглоблей хотели V рот заехать, думают,
пройдет... Ходеряхин и Краснов...
— Странно, — пропищала трубка. — Ну да... Они
согласились?
— Тут соглашайся не соглашайся, Кассиан Дамиановнч...
Знаешь, когда за руку схватят, а в руке-то краденый кошелек...
— Ну, ладно. Только расстроил... Хотя, материалы все
равно поступят ко мне. Посмотрим. Ну а как вейсманистов, еще не
щипали?
— Завтра с утра.
— Ну, давай...
Цвях положил трубку. И сразу же телефон опять зазвонил.
— Кого еще черт несет, — недовольно проговорил Василии
Степанович и поднес трубку к уху. — Алло!
— Меня! — отозвался вкрадчивый, но звонкий голос. --
Меня несет черт, Василий Степанович! Как там Федяка, на месте?
— Здравствуйте, Антонина Прокофьевна! — Федор Иванович
перехватил у него трубку. — На месте, на месте!
— Здравствуй, Федяка. Это я тебе решила позвонить. Думаю,
дай-ка передам ему, что про него в институте дамы говорят.
Хочешь знать? Там есть такая Шамкова. Анжелка. Аспирантка. Она
тебя приметила и говорит другим кафедральным дамам: "Вот этот,
который приехал нас проверять. Заметили, какой он корректный,
обходительный, какая выдержка, такт. Ну, настоящий педант!".
Федор Иванович рассмеялся было, но что-то перехватило ему
горло. И он, выждав для приличия паузу, спросил легким голосом:
— Ну как, хороший борщ вам сварила Елена Владимировна?
— Не то слово. За уши не оттянешь. Вот только что кончила
обедать. Ты знаешь, когда он постоит суточки, настоится --
ложку проглотишь!
— Вот и дали бы постоять!..
— Сколько же ему стоять? Вчера ведь варила...
— Та-ак... А что варила сегодня?
— Сегодня ей нечего у меня делать. Ты что, шпионишь за
нею? Федяк!
Федор Иванович не мог прийти в себя от разочарования.
Стоял с трубкой у уха и гладил себе голову.
— Ты куда запропал?
— Да не запропал, тут стою...
— Слушай-ка, есть хорошая идея: пригласи ее в кино! Ты
очень строгий ревизор? Можно тебе?
— А что?
— Только молчок, хорошо? Ей нужно с тобой поговорить. Они
там, бедняги, что-то предчувствуют...
— О сухарях, что ли? Уже поговорили.
— Да? Какой же ты молодец у меня! Я ей так и сказала: не
бойся, его надо прямо спросить, он темнить не будет, это не в
его натуре.
— Да-а... — сказал Федор Иванович. — Да-а... В общем,
все так и должно быть...
Положив трубку, Федор Иванович опустился на койку рядом с
"главным".
— Ты что? — спросил тот, глядя на него с подозрением.
— Да так как-то, Василий Степанович. Катапультироваться
надо...
На следующий день к девяти часам они подошли к оранжереям.
Они вошли в ту же дверь, что и вчера, окунулись в теплынь, и
так же встретила их настороженная группа человек в восемь, и
среди них, как всегда, несколько угрюмый Стригалев, совсем
плоский в своем халате, и Елена Владимировна, устремившая на
Федора Ивановича сияющий лаской взгляд. Все поздоровались, и,
как вчера, завязался непринужденный, полный напряжения
разговор.
— У ректора, вернее, у Раечки, секретарши, книжечка
интересная лежит, — негромко и между прочим обронил Стригалев.
— Я думал, железнодорожное расписание-Федор Иванович посмотрел
на часы. Надо было начинать.
— Раскрыл, — продолжал Стригалев, — внутри тоже как
расписание поездов — столбцы. Вроде со станциями и
полустанками. А потом смотрю: батюшки-светы! Это фамилии! И
знаете, что оказалось? Нет, не угадаете. Приказ министра
Кафтанова об увольнении профессоров и преподавателей, как там
сказано, "активно боровшихся против мичуринской науки".
Федор Иванович опустил голову.
— Ваш институт тоже упомянут?
— У нас же еще ревизия не кончилась, — вставил статный
Краснов, слегка выпятив фарфоровые глаза наглеца. — Данные про
вас еще не поступили.
Все сразу смолкли от его бестактности. Федор Иванович
покраснел.
— Тебе-то, товарищ Краснов, ничто не грозят, — сказал
Цвях. — Ты же мичуринскую науку вон как поддерживаешь...
"Ну, мой ёглавный"! Ну, штучка!" — повеселев, подумал
Федор Иванович.
Так поговорив, все прошли в глубь оранжереи. Здесь, на
стеллажах, стояли горшки и ящики с разными растениями, и он
сразу узнал высокий ветвистый стебель красавки с несколькими
колокольчатыми фиолетово-розовыми цветками.
— Чей это ящик? — спросил Федор Иванович, сразу
заинтересовавшись.
— Это мое творчество, — снисходительно к самому себе
сказал Стригалев. — И дальше все мое, Елены Владимировны
Блажко и аспирантов.
— А что у вас здесь делает "Атропа белладонна"? — Федор
Иванович не отходил от красавки, он сразу почуял интересный
эксперимент.
— Она же пасленовая. Я привил ее на картофеле. Видите,
как пошла! Все картофельные листья оборваны, но, представьте
себе, завязались картофельные клубни! Разрешаю подкопать...
— Очень интересно! — сказал Федор Иванович и, отложив в
сторону свой блокнот, запустил руку в мягкую теплую землю.
Пальцы его сразу же уперлись в большой твердый клубень.
— Очень интересно! — сказал он, отряхивая пальцы. --
Прививка сделана до завязывания клубней?
— До завязывания. Мы ищем подходы к отдаленному...
— Да, я сразу понял, — Федор Иванович поспешно кивнул и
встретился взглядом со Стригалевым. — Надо собрать клубни и
проверить на алкалоиды, на атропин. Надо все точки ставить до
конца, — сказал он со значением.
"Рискованно работаешь, — подумал он, поглядывая на
Стригалева. — Атропина в клубнях может не оказаться, и это
будет хорошая дубина у вас в руках. Против нашего... Против
мичуринского направления..."
Ему не хотелось бить этого человека, так неосторожно
подставившего себя под удар. "А имею я право бить за это? --
вдруг спросил он себя. — Ведь это должны были проделать мы,
прежде чем громогласно заявлять..." Он то и дело принимался
изучать Стригалева с растущим болезненным интересом. Лицо Ивана
Ильича было подернуто болезненной желтизной худосочия, кое-где
были заметны фиолетовые пятна заживших чирьев — как потухшие
вулканы, а один — около кадыка — похоже, действовал, был
залеплен марлевым кружком.
Стригалев продолжал докладывать:
— Очень эффективен метод предварительного воспитания
обоих родителей на одних и тех же подвоях...
Услышав знакомое слово "воспитание", мичуринец Цвях
закивал головой.
— Мы взяли взрослые, уже цветущие растения томатов --
сорт "Бизон". На один из них прививались молодые сеянцы
картошки культурных сортов, а на другие — сеянцы дикарей.
Когда зацвели — скрещивали дикие привои с культурными. Процент
удачи скрещиваний доходил до ста... Здесь, вы видите, дикарь
завязал ягоды. Видимо, томат расшатывает наследственную
основу...
Цвях опять кивнул несколько раз. "Расшатывание",
"наследственная основа" — это было хорошо знакомо ему.
На языке Федора Ивановича вертелся убийственный вопрос:
первый эксперимент отрицает связь между подвоем и привоем, а
второй подтверждает — как понять? "Не будем вдаваться в такие
тонкости", — сказал он себе. Все двинулись дальше вдоль
стеллажа, останавливаясь около каждого нового ящика или горшка.
Комиссия в молчании осмотрела стебли табака я петунии, привитые
на картофеле. Федор Иванович не стал подкапывать, он знал уже:
и там были клубни. Здесь под мичуринской маской зрел хороший
"финн-чек" для академика Рядно. Правда, псе зависит от того,
как подать. Но подавай не подавай, а дело сделано чисто, сама
природа говорит в их пользу.
— И тут уже ягоды завязались, — рассеянно сказал Федор
Иванович, остановившись перед какой-то очередной прививкой.
— Это Сашины работы, — заметил Стригалев. Высокий, он
говорил как будто под самым коньком оранжереи. — Давай, Саша,
докладывай.
Из группы аспирантов выступил красивый юноша, почти отрок,
с узким лицом и прямыми соломенного цвета волосами, словно бы
причесанный старинным деревянным гребнем.
— Здесь мы прививали картофель на черный паслен и на
дурман, — сказал он, поднимая на Федора Ивановича смелые серые
глаза. — С той же целью — расшатывание наследственной основы.
Прививки, по-моему, хорошо удались...
— Это наш Саша Жуков, — заметил Стригален, кладя ему
руку на плечо. — Наш активист. Студент четвертого курса. Папа
у него знаменитый сталевар. Ударник.
— Где же это ты, сынок, так набазурился прививать? --
спросил Цвях. Все заулыбались.
— У Ивана Ильича набазурился, — ответил Саша.
— Хорошо бы исследовать эти ягоды на гиосциамин, --
сказал Федор Иванович. — Ведь у дурмана все части содержат
этот алкалоид. По нашей теории, он должен быть и в этих
ягодах...
Саша оглянулся на Стригалева.
— Ну, раз теория... — сказал тот, встретившись взглядом
с московским ревизором, от которого ничего не скрыть.
"Не зря Касьян к нему прицепился", — подумал Федор
Иванович. Сильно обеспокоенный, он осматривал выставленные
перед ним растения, читая по ним всю потайную и хитроумную
тактику не сдавшегося борца. И только кивал, одобряя хорошо,
чисто выполненные прививки и как бы не замечая подвоха. Один
только раз он как бы проснулся, услышав знакомую фамилию.
— Шамкова, — прозвучал около него глубокий, крадущийся
голос. Потом протяжный вздох. — Анжела... — Как будто с ним
знакомились на танцах.
— Пожалуйста, что у вас? — кратко сказал он, бросив на
нее мгновенный острый взгляд.
Она была крупная, с маленькой головой, туго обтянутой
желто-белыми волосами, красный перстень горел на нежнейших
пальцах с бледным маникюром. "Как же ты копаешься в земле?" --
подумал Федор Иванович. Он бегло осмотрел какие-то выращенные
ею гибриды, отметил в блокноте, что работа дельная, бьет в ту
же точку, что и остальные, и перешел дальше.
Здесь, выставив, как на рынке, плоды своей работы, стояла
Елена Владимировна — в халатике и в очках.
— Что продаетя? — спросил Цвях, подходя.
— Пожалуйста, — сказала она с легким поклоном
и подвинула вперед несколько горшков. — Продаем картошку.
Вот дикари "Солянум пунэ", "Солянум гибберулезум" и "Солянум
Шиккии". Все привиты на томаты, у всех завязались ягоды от
пыльцы культурных сортов.
— Интересный товар, — сказал Цвях.
— Ну, как с катапультой? — спросила она, прямо взглянув
на Федора Ивановича.
Он отвечал с прохладным и проницательным взглядом
тициановского Христа, которому фарисей предложил динарий:
— Катапульта — хорошее средство для выхода из аварийной
ситуации.
— Он вчера говорил мне это слово, — сказал Цвях.
— Он всем его говорит, — заметила она.
— Сами прививаете? — спросил Федор Иванович.
— Вот этими инструментами, — она показала маленькие,
почти детские руки с корявыми ноготками земледельца. Федор
Иванович вспомнил руки Анжелы Шамковой. Да, природа не зря
трудилась, создавая руки, и целью ее был не только хватательный
инструмент, но и сигнализатор, — как сказал бы технарь.
— Чистая работа, — сказал он, оглядывая привитые кусты.
И вдруг запнулся. — А что вот эт-то такое? — почти рванувшись
вперед, он озабоченно указал на стоящий поодаль горшок со
странным одиноким стеблем. Стебель был одет несколькими ярусами
крупных листьев и был похож на этажерку. — Я что-то не
узнаю... Это картошка?
— Это мой "Солянум Контумакс", — раздался над его
головой голос Стригалева. — Я поставил его подальше от
комиссии, но разве от вас что-нибудь скроешь...
— От него? — с восторгом сказал Цвях. — От него ничего
не скроешь!
— Видите ли, — Стригалев вышел вперед. — Я никак не
могу преодолеть его стерильность по отношению к культурным
сортам... Не завязывает ягод.
— Какой-то странный "Контумакс", — сказал Федор
Иванович. — Я же знаю этот вид. У вашего весь габитус крупнее.
Чем вы его кормили?
— Хорошо накормишь, он и вырастет, — примирительно
вставил беспечный Цвях.
— Вообще-то вы замахнулись, — недоверчиво проговорил
Федор Иванович. — До сих пор, по-моему, никому еще не
удавалось получить ягоды от такого скрещивания. Одно время
иностранные журналы, — он обернулся к Цвяху, — были полны
сообщении о попытках ввести этого дикаря в скрещивание. Потом
все затихло, и мировая наука подняла руки вверх. И отступились.
По-моему, все — я правильно говорю? — это уже был вопрос к
Стригалеву.
— Вообще-то так и есть, — пробормотал Иван Ильич, глядя
в сторону. — Но вот мы... Советская наука в нашем лице
надеется все же найти...
— Этот эксперимент... Такая попытка — ив такой скромной
тени...
Спохватившись, повинуясь отдаленному голосу, Федор
Иванович умолк. Отвернулся, оставил это странное растение в
покое. Пора было заканчивать затянувшийся осмотр.
— Елена Владимировна, Иван Ильич, — сказал он,
оглянувшись, как будто посмотрел — нет ли посторонних. --
Возраст ваших растений месяца четыре, а то и пять. Когда у нас
кончилась сессия академии? Двадцать дней назад. Я должен с
удовлетворением... Хотя и не без удивления... отметить, — он
не удержался и широко улыбнулся, — должен отметить, что ваша
перестройка в верном направлении началась за полгода до того,
как на сессии прозвучал призыв к перестройке. Это делает вам
честь, но не всем может быть понятно. Теоретические позиции
ваши многим ясны. Готовясь к этой ревизии, я пролистал
некоторые журналы... По-моему, еще за месяц до сессии Иван
Ильич выступал...
Цвях в восторге больно толкнул его в бок: давай жми!
Стригалев молчал. Елена Владимировна, порозовев, смотрела в
упор. Аспиранты оцепенели, ждали удара.
"Играешь, ласково прикасаешься к питающим трубкам", --
Федор Иванович вдруг вспомнил разговор с Вонлярлярским.
— В общем, будем считать, что проверка ваших работ дала
положительные результаты. — И став совсем непроницаемым, он
повернулся к выходу.
"Что со мной случилось? — думал он, идя между стеллажами.
— Будь это месяц назад, я бы вцепился и начал разматывать
клубок..."
Они обедали за тем же столом.
— Крепко берешь, — сказал ему Цвях. — Я прямо помер от
страха, когда ты их за глотку взял. В общем, ты правильно
сделал, что отпустил. Ребята-то хорошие...
А когда вышли к лавке покурить, там уже сидели
Стригалев и Елена Владимировна.
— Ну как, сварили вчера борщ? — спросил Федор Иванович,
прямо взглян
...Закладка в соц.сетях
