Жанр: Политика
Белые одежды
...ртом, искать философский
камень, занимать дефицитную площадь, расходовать
государственные средства! Как вы понимаете, я не щажу и себя.
Будучи аспиранткой Ивана Ильича Стригалева, видя все это, видя
двойную бухгалтерию, которую вел мой руководитель... А он уже
год назад чувствовал, что идут черные для
вейсманизма-морганизма времена, и завел два журнала. Два!
Восклицания у нее тоже получались тихими.
— Один мичуринский, фальшивый, другой — зашифрованный,
формально-генетический. В фальшивом пишет: изменение числа
хромосом под влиянием прививки. А изменяет-то кол-хи-цином!
— А получалось? — коварно спросил кто-то в зале.
Раздался смех, кто-то захлопал.
— Не в том дело, что получалось, а в том, что велись
фальшивые записи, — спокойно сказала Шамкова. — И я должна
была довести все это до сведения общественности — и не сделала
этого вовремя...
Она спокойно высказала все это и спокойно смотрела в зал,
отдыхая.
— У вас все, Анжела Даниловна? — хмурясь, спросил
председатель.
— Нет, не все, — она взглянула в свою бумагу. Тихо
продолжала: — Меня удивляет, товарищи, — в наше время, когда
вся страна включилась в великую битву за перестройку научных
основ нашего сельского хозяйства, в такие дни занимать позицию,
которая выгодна... которой будут рукоплескать за рубежом... И
при том ладно уж сам... Но студентов, Сашу Жукова в это дело
вовлекать, сбивать с толку! Комсомол старается формировать
крепкие моральные устои, мировоззренческую убежденность... И
вдруг так спокойно губить, коверкать молодому, совсем мальчику,
жизнь. Я никогда не могла понять... Такой не знающий жалости
эгоизм...
Она сошла с трибуны под страшный грохот и рев зала. Чуть
слышно зазвонил графин. Сразу же поднялись в разных местах
несколько рук.
— Товарищи! Товарищи, заявок с мест не принимаем,
подавайте записки! — крикнул председатель.
— Сейчас начнется, — довольно громко сказал за спиной
Федора Ивановича басистый старик.
И действительно, началось. Какие-то люди — добровольцы --
один за другим спешили на трибуну, тряся головой, требовали
самых суровых, решительных мер.
— Товарищи! — кричала какая-то пожилая женщина с
красными волосами. — Вообразите, что было бы, если бы победили
не мы, а фашисты. Они бы всех нас, мичуринцев, всех до одного
перевешали! А этого-то закоренелого...
Вейсманиста-морганиста... Поставщика аргументов для их
расистских бредней...
— Христиан — львам! — вдруг внятно сказал кто-то в
зале.
— Вы историк, вот скажите, — вполголоса басил сзади
старик. — Вы не заметили — отчего бы это: как забрасывать
кого камнями или омывать кому слезами ноги — всегда впереди
женщины... Не задумывались, отчего это?
Минут через двадцать, в течение которых на трибуне
сменилось человек шесть или семь и сквозь жаркий туман и грохот
слышались их напряженные голоса, в президиуме поднялся Варичев.
— Товарищи! — сказал он под звон председательского
графина. — Товарищи...Я хорошо понимаю ваши протесты. Я думаю,
истина в нашем споре с вейсманистами-морганистами уже более чем
ясна. Голос научной общественности — с ним нельзя не
считаться... Хотелось бы услышать, как относятся к нему те...
Иван Ильич, — сказал он миролюбиво. — Мы хотели бы
послушать... Аудитория ждет от вас...
Шум быстро стал опадать. Далеко впереди Елена Владимировна
чуть заметно пожала руку Стригалева. Он опять отхлебнул из
белой бутылочки и встал — очень худой, взъерошенный, как будто
спал, не раздеваясь, и его подняли. Угрюмо оглянулся на зал и
стал выбираться из ряда. Не спеша пошел по проходу, не спеша
поднялся на трибуну, почти налег на нее локтями, стал смотреть
куда-то в потолок, ожидая тишины.
— Да, было, было два журнала. Два, — заговорил он тихим,
как бы недовольным голосом и еще сильнее налег на трибуну, все
так же глядя вверх. — В общем, что получается... Свобода не
для всякого слова — часто я такое слышу. Враг тоже хотел бы
протащить свою пропаганду, поэтому не подпускать его к трибуне.
Что — не так? А я — враг. С точки зрения советской науки,
стоящей на правильных позициях. Это сегодня каждому ясно. Кому
даем трибуну? Кому даем средства, зеленый свет? Мичуринской
науке в лице академиков Лысенко и Рядно. Конечно, не в лице
Мичурина. Еще не известно, что бы старик Мичурин сказал. А кто,
скажите мне, — тут он в первый раз пристально посмотрел в зал.
— Кто определит, на правильных ли позициях стоят наши
академики? Да сам же Кассиан Дамианович и скажет. А враг, то
есть я, говорит, что он неправ, что если по академику Рядно все
делать, отстанем на полвека. И начнем голодать. А коллектив --
объективный критерий — кричит на это: предупреждаю в последний
раз! Делай так, как требует академик Рядно. Я обращаюсь к
начальству. А оно ничего не понимает и враждебно. Его тоже наши
академики ведут под обе ручки, с бережением. А в конечном итоге
ответственность за науку и, стало быть, практику, лежит на ком?
На начальстве? Как бы не так — начальство скажет: меня
обманули. Слишком часто говорили эти слова: "диалектически",
"скачкообразно" — и я поверило. Поскольку специального
образования не имею. И не на коллективе ответственность будет
лежать. Он скажет: я заблуждался, меня обкурили этим...
веселящим газом. Ответственность будет на том, кто все
понимает, на кого газ не действует, на ком противогаз. На мне,
на мне лежит ответственность. И меня надо будет судить, если я
поддамся и не сумею ничего... Для чего тогда мен? учили в
советской школе? В таких условиях и приходится...
— И все же вы заблуждаетесь, — округлив глаза, перебил
его из президиума ректор.
— Я не могу нажать на своем теле кнопку и перестать
заблуждаться.
— Мы ее нажмем! — крикнул кто-то в зале.
— Вы отрицаете внешнюю среду, — мягко, отечески сказал
Варичев.
— Никакой настоящий ученый не станет отрицать или
утверждать то, что ему не известно с достоверностью. Мне
достоверно известно...
— Вы все время смотрите куда-то в потолок, — так же
мягко, с улыбкой перебил его ректор. — Вы кому говорите?
— Богу, богу... — с такой же улыбкой, показав стальные
зубы, ответил Стригалев. И Федор Иванович заметил — в
аудитории сразу потеплело. Но не надолго.
— Так я говорю: мне достоверно известно первое — чуть
больше чем полупроцентный раствор колхицина дает удвоение числа
хромосом у картофельного растения. Сам сотни раз удваивал. И
знаю, как это делается и почему. Видел в микроскоп и держал в
руках. Второе: это удвоение дает огранизмы, во многом
отличающиеся от исходных. Третье: эти новые растения, если они
до эксперимента были привезенными из Мексики дикарями, теперь,
приобретя новые качества, вступают в скрещивание с "Солянум
туберозум", с картошкой! То есть открываются новые пути для
селекции. Так что же — мне отказаться от этого?
— Вы уродуете природу! — отчаянно закричал кто-то в
зале.
Стригалев посмотрел в сторону крикуна и грустно покачал
головой.
— Голос невежды. Дело в том, что все наши эксперименты
это лишь повторение того, что в природе происходит миллионы
лет. А вот ваше "не ждать милости, взять" — вот оно больше
похоже на насилие. Только природу силой не больно возьмешь. Вот
и я. Уступить силе мог бы. Но не уступлю. А убедиться — это не
в моих силах. И вам пока не удается убедить...
— Почему? — сказал Варичев. — Среди нас есть товарищи,
которых мы убедили... Они нашли в себе мужество...
— Ну, такого мужества я в себе не нахожу. Стригалев
помолчал немного, как бы ожидая новых вопросов.
— Крестьянина, крестьянина вы забыли! — закричал кто-то
в дальнем углу зала. — Что он скажет о вашем колхицине?
— Крестьянин это не ученый, а практик, — тихо сказал
Стригалев. — Практика это память о привычной
последовательности явлений. Посадил зерно — должно прорасти. И
действительно, растет. Это не наука, а память о причинных
связях. Ученого характеризует знание основ процесса. Два года
назад товарищ Ходеряхин во время отпуска где-то на своей родине
в поле нашел колосья голозерного ячменя. Привез, высеял на
делянке, получил урожай и говорит: я вывел новый сорт! Даже
академик его поздравил. А это оказался всего-навсего широко
распространенный китайский ячмень "Целесте". Он даже этого не
знал! Товарищ Ходеряхкн был здесь типичным
практиком-крестьянином, но не ученым. Крестьянин может
вырастить хороший урожай, но это не дает ему права называться
ученым.
— А по-вашему, плохой урожай — это наука? — закричали
из зала. — А хороший — значит, практика?
— Я высказал вам свою точку зрения, — сказал Стригалев,
не замечая криков. — Никем серьезно не опровергнутую точку
зрения.
Еще постоял на трибуне, поглядел в зал, оглянулся на
президиум и не спеша сошел вниз.
Зал ровно шумел. В разных его концах шли дискуссии. В
президиуме Цвях, поворачивая голову то в одну сторону, то в
другую, пристально слушал и время от времени ставил перед собой
вертикально свой карандаш. Посошков — опытный председатель --
не звонил в свой графин, давал всем выговориться. Потом поднес
палец с золотым кольцом к графину. И тут впереди Федора
Ивановича у самой сцены раздался дребезжащий голос профессора
Хейфеца:
— Прошу слова для заявления!
— Неужели каяться пойдет? — сказал кто-то сзади.
— Думаете, опознал? — спросил басистый старик.
— Не знаю... Но вид у него решительный.
Хейфец уже стоял на трибуне, торжественный, откинувшийся
назад.
— Я хочу сделать следующее заявление, — задребезжал его
голос в странной тишине. — Я не выступил с ним раньше из
ложной сентиментальности — не поворачивался язык. Я не
допускал мысли, что такие методы возможны... Слушая ваш, Петр
Леонидович, доклад, я ожидал: вот-вот он назовет фамилию Ивана
Ильича Стригалева. Вы не назвали, и я подумал: ну, великодушен
наш... Я проникся уважением! И решил в свою очередь промолчать
о том, что знал. А теперь заявляю, что я согласен с вами: нам
действительно не по пути! Вчера, товарищи, двое из сидящих
здесь в зале слышали и записали следующую беседу товарищей
Варичева и Побияхо с Анжелой Шамковой. Они зашли в эту
комнату... ну, эту, где фанерка. Чего не натворишь второпях. А
за фанеркой, в моем кабинете — пока в моем, — эти два
товарища нечаянно оказались. И вот что они услышали и записали.
Слушайте! Варичев: товарищ Шамкова, ты знаешь, что твой
руководитель формальный генетик? Она: нет. Он: а мы знаем.
Придется тебе выступить на собрании. Она: с какой это стати?
Он: а с такой: мы все знаем, вас во время ревизии Дежкин Федор
Иванович уличил. Так что ты не запирайся, нам все известно. Не
выступишь, так вылетишь из аспирантуры. Руководителя снимем,
теперь это ясно, вылетишь и ты. А выступишь — получишь новую
тему и нового руководителя. Замечаете, каков стиль! "Ты" — как
с карманником в отделении милиции! Ну и после этого Шамкова,
подумав, рассказала им все, что вы слышали. Потом Петр
Леонидович вышел, и Побияхо одна домолачивала Шамкову. Тут уж
товарищи и меня позвали послушать. Вы, Анна Богумиловна,
сказали: "Милочка, ух, как я быстро сделаю тебя кандидатом!"
— Товарищ Хейфец, не сгущайте краски! — загремел из
президиума Варичев. — Такой разговор был, но совсем в другой
тональности.
— Хорошо! Не время доказывать. Но вы же сделали вид, что
ничего не знаете! Должны были сразу честно сказать, внести в
доклад! А то как новость сенсационную подали! Накаляете
страсти.
— Мы молчали, чтоб дать возможность самому Ивану
Ильичу...
— Вот, вот! Значит, вы его, как волка, в засаде
подстерегали! Организованно!
— А ваша маскировка — это не прием? — закричал кто-то
из зала.
— Мы в обороне. Это тактика.
— А мы — в наступление — сказал Варичев, поднимаясь. --
Вы прислушайтесь к залу, товарищ Хейфец! Прислушайтесь!
Коллектив не на вашей стороне.
— Как же я могу прислушиваться к коллективу, когда он
весь обкурен парами догмы и, надышавшись, бредет, как во тьме,
не видя пропастей и давя ногами невиновных!.. Когда он
отдышится от этого газа...
— Товарищ Хейфец! Товарищ Хейфец!.. — это председатель,
звеня графином, подал голос.
— ...Когда он опомнится, тогда я отдамся на его суд. А
сегодня лучшим коллективным деянием, деянием ради общества,
ради всех, будет отделение от такого коллектива...
— Товарищ Хейфец! Я принимаю ваше устное заявление, --
ледяным голосом протрубил Варичев. — И налагаю устную же
резолюцию. Вы больше не член нашего коллектива. Можете...
— Мне здесь и делать нечего! — Хейфец отмахнулся рукой,
спускаясь в зал. — Сделали из биологии филофосию! Сплошные
обскуранты!
— Позор! — отчаянно закричал кто-то в зале.
— Ничего, буду сам ковыряться! — выкрикивал Хейфец, идя
по проходу. — Заведу огород под кроватью! Хватитесь еще,
хватитесь!
Хлопнула тяжелая дверь...
В глубоких сумерках Федор Иванович и его "главный"
возвращались к себе в комнату для приезжающих. Федор Иванович
молча углубленно курил, как-то внезапно ослабев. Во-первых,
потрясло то, что у Стригалева, кроме стальных зубов, лагерного
прошлого и какого-то общего сходства с никелевым геологом,
оказались еще два журнала, двойная бухгалтерия. И он, Федор
Иванович, опять приложил руку к тому, чтобы отравить жизнь
такому человеку. И он уже чувствовал, что человек этот прав.
А во-вторых, он только что видел: Елена Владимировна и
Стригалев быстро прошли, почти пробежали мимо и скрылись в
потемневшее парке. Елена Владимировна держала его под руку,
заглядывала ему в лицо. "Да, — думал Федор Иванович, — он,
конечно, лучше меня, если честно признаться. Что — я? Опять
"нечаянно" человеку ножищу подставил! И с какой это стати,
какое я имею право, приехав со стороны, вмешиваться в их давно
сложившиеся устойчивые отношения, судя по всему, очень
серьезные".
Цвях размяк по-своему. Глядя себе под ноги, размышлял
вслух:
— Всегда, Федя, я не перестаю удивляться, наблюдая
движение стай. Например, рыбьих мальков. Это же черт те что!
Вот идут все параллельным курсом. Потом вдруг хлоп! — как по
команде, все направо. Или налево... Так, вместе, маневрируя, и
подрастают, потом вместе попадают в одну сеть, а там и в одну
бочку... Что за закон?
"Неужели и здесь я, верный своей планиде, сунусь и разрушу
— теперь целых две судьбы?" — думал Федор Иванович.
— Да, Федя, — Цвях вздохнул. — По-моему, мы с тобой
гнали сегодня еще одну собачечку. А? Такое не забудешь...
"Нет, нет, ни в коем случае не сунусь! Бежать надо,
бежать! Хватит с меня разрушенных судеб", — думал Федор
Иванович, в то же время кивая Цвяху.
— Когда я был маленьким, — Цвях заулыбался. — Мать,
бывало, пироги печет, и у нее остается: или тесто, или начинка.
Если тесто — булочку испечет, накрутничек. Если начинка --
котлетку. Я так думаю, Федя, Вонлярлярский — как такая вот
булочка.
— Без начинки, — согласился Федор Иванович. — Но
сколько их в булочной...
— Но добровольцы-то каковы! Как рванулись топтать! А
глаза видел? Загадка века.
— Загадка веков, — сказал Федор Иванович. — Загадка
всей человеческой популяции.
— Все же мир до конца не познаваем, — вдруг сказал Цвях.
— Знаешь, я сейчас беседовал с одним из этих добровольцев.
Молодой. Пока о вейсманизме шло — таращился. Потом я
спрашиваю: "У вас, наверно, есть мама?" — "А как же!" — и уже
мягкий. "И вы ее любите?" — "Кто же не любит свою мать?" --
"Как тебя зовут, сынок?" — "Слава", — и вытер лоб, смотрит на
меня ясными, добрыми такими глазами. Совсем другая система!
Правда, в его взгляде проглядывался такой жучок... Он
почувствовал, что я неспроста интересуюсь. В общем, загадочка!
Они помолчали некоторое время.
— И я спрашиваю себя, — продолжал Цвях. — В джунглях
Амазонки висит на лиане вниз головой такое странное существо с
зеленой шерстью, с круглыми глазами. О чем оно думает? Как? О
чем думает собака? О чем и как думал головастый дурачок Гоша у
нас в деревне? О чем думает этот доброволец? О чем в
действительности, для себя, думает Варичев? Наверняка же не о
том, что говорит! Нет, никогда не узнать. Башка раскалывается!
Вот я — кто я такой? Наверно, прав Стригалев — обыкновенный я
крестьянин. Причинные связи, последовательность фактов запомнил
и делаю все, как эта связь велит. Посадил зерно — смотрю,
растет. Лезет, понимаешь... Но они — если знают столько,
сколько я, куда они суются? Почему так орут? Я, например, очень
серьезно слушал этих... Хорошо ведь аргументируют. А те не
понимают! А, Федя? Я тебе честно признаюсь, хочешь? Я до этого
дня никогда не слышал ихних аргументов. Только наши... Думаю
послезавтра удрать отсюда к чертям. Вернусь к своим яблоням,
это дело мне знакомое, простое, проще ихних вопросов. Дело свое
мы тут сделали, а наблюдать со связанными руками всю их
заваруху нет сил. Прав, прав ты был, когда у Тумановой... Добро
это страдание. Сидел я в этом президиуме и чувствовал:
становлюсь все добрее. Еще немного, и заеду кому-нибудь по
роже. Давай, Федя, послезавтра утречком на поезд, а?
"Вот! — подумал Федор Иванович. — Это и есть выход.
Уеду!"
С грустью, но решительно он простился со своей мечтой. И
даже замедлил шаг от внезапной слабости.
Глубоко вздохнул.
— Ты что, Федя? Чего охаешь?
— Да так...
— Не переживай. Я сам тогда чуть не подпрыгнул, когда
ты... От восхищения. Это же само собой получается — радость по
поводу своей проницательности. На научный восторг похоже, когда
откроешь явление. Тут человек делается как полоумный. Ты же
себя сам и остановил. Я все видел — ты опомнился. Вот только
чуть поздновато. Не нами сказано: слово не воробей...
Федор Иванович молчал. Усиленно дымил папиросой.
— С этой биологической наукой сегодня все стали
следователями, — ворчал Цвях. — Смотрят друг на друга,
норовят с хвоста зайти. Конечно, в таких условиях держи ухо
востро. Брякнешь что не так — и нет человека.
Сами того не замечая, они постепенно нагоняли шеренгу
студенток. Девушки спорили о чем-то, то и дело останавливались,
бросали растопыренные пальцы одна другой в лицо. Когда Федор
Иванович и Цвях подошли к ним вплотную, студентки опять
остановились. "Гнать, гнать его надо из комсомола!" — услышал
Федор Иванович одно и то же, несколько раз повторяемое на
разные голоса. С клюющими движениями головой.
— Кого это вы так, девушки? — Цвях, широко улыбаясь,
остановился перед ними,
— Вы были на собрании? — спросила одна, и из мрака
выступила ее юная красота, одухотворенная спором.
— Оттуда идем...
— Значит, слышали все! — наперебой сердито защебетали
они, — А как же! Он же вейсманист-морганист! Вчера мы с ним
поспорили...
— Это что, ваш товарищ?
— Сашка Жуков? Какой он товарищ! Товарищ!.. У Стригалева
днем и ночью торчал. Все знал и молчал...
— А-а... — вдруг прокаркал в темноте некий узенький
человечек, подошедший сзади. — Тогда правильно! Мало ему,
дрянь такая! Исключить его! Посадить! Расстрелять! — удаляясь,
каркал он с тончайшей издевкой.
— Вот видите! — сказал Цвях, постепенно переходя к
нотации. — Вот так необдуманно покричите на улице и получится
как донос. Глядишь, и из института человека исключат...
— И правильно сделают! — крикнула красивая и поджала
губы. — Мы с ним не разговариваем!
Почти бегом Федор Иванович и Цвях бросились от них наутек.
— Ну цыплятки! — крякал и качал головой Цвях. — Совсем
как у тети Поли! Клюют...
— Я их не могу осуждать, — негромко сказал Федор
Иванович. — Сам в детстве клевал...
— Да, ты прав, прав. Юность — страшная вещь. Даже когда
за правое дело бросается в огонь, она и тут бывает страшна,
потому как не понимает же, не понимает ни черта! А рука уже
тяжелая, как у большого. Я-то был тогда совсем ведь молодым,
когда на крест веревку...
Они надолго замолчали. Потом Цвях развел руки, словно
обнимал надвигающуюся ночь, и глубоко втянул в себя воздух.
— Прямо на глазах потемнело. А чувствуешь, Федя, какой
воздух? Ночь любви! Погуляем напоследок?
Федор Иванович послушно подчинился, и они свернули в парк.
— Брось курить в такой вечер, — сказал Цвях и, выхватив
у него изо рта папиросу, бросил. — Дыши и мечтай. Знаешь, о
чем? О прекрасной женщине.
Они брели между деревьями, почти впотьмах. Иногда мимо них
в теплом мраке скользили, неслышно уклонялись в сторону темные
человеческие фигуры, сгустки тайны, все по двое — одна тень
высокая, другая пониже. И Федор Иванович каждый раз угрюмо
всматривался в них, прислушивался к тихим голосам.
Утром в субботу они, разбросав на койках свои вещи,
складывали их в чемоданы.
— Никак вчерашний денек из головы не идет, — говорил
Василий Степанович. — Я так думаю, Федя, у всех, кто там был
вчера, проснулось это самое... Помнишь, говорил я тебе про
спящую почку. Про героев и подлецов. По-моему, у всех.
— И в вас?
— Шевелится, Федя. Так что едем в самое время. Подальше
от соблазна.
Федор Иванович вспомнил о своем неоконченном эксперименте.
Пробирка с десятью мушками и мутно-розовым киселем на дне
по-прежнему стояла на подоконнике в стакане, спрятанная от
постороннего глаза. У мушек кипела жизнь. На границе с киселем
у самого дна уже были приклеены к стеклу словно бы комочки
манной крупы — яйца мушек.
— Выпустить надо их... — проговорил задумчиво Федор
Иванович.
— Зачем было тогда огород городить? — сказал Цвях сзади
него. — Ты сам говорил — ясность надо вносить. Возьмем с
собой в Москву. Если тебе не интересно — я возьму.
После завтрака, выйдя из столовой, они разошлись. Цвях
отправился в ректорат — отмечать командировочные
удостоверения, а Федор Иванович, полный надежд, как охотник,
углубился в парк, прошелся к учхозу. Но того, о ком он думал,
встретить в парке на пути к корпусам не удалось. И в учхозе в
этот день не было практикумов. В институте шли занятия,
понятное дело, все были там, в аудиториях.
В два часа дня они, пообедав, завалились на койки. Федор
Иванович лег, чтобы наедине с самим собой потосковать, но
замечательно заснул и проспал часов до пяти. Проснувшись и сев
на койке, он покачал головой, удивляясь самому себе. Потом
вскочил и отправился к
Борису Николаевичу Пораю — попрощаться. Дорога к дядику
Борику шла сначала парком, потом полем, затем, перейдя по мосту
через ручей, он оказался на знакомой улице, дошел до первой
площади и некоторое время постоял под аркой большого дома --
как раз под балконом-поэта Кондакова, под его спасательным
кругом. Он внимательно осмотрел знакомое семиэтажное здание, но
окон Елены Владимировны так и не нашел.
Дядик Борик жил в стороне от новой, застроенной серыми
кирпичными домами улицы. В его переулочке были сплошь
деревянные оштукатуренные домики с мезонинчиками — сплошная
старина, царские времена. Федор Иванович прошел через двор,
взошел по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж и
позвонил у высокой старинной двери. Открыла маленькая
желтолицая жена Порая. Она сразу узнала Федора Ивановича и
пропела:
— Давненько, давненько! А у нашего дядика Борика сегодня
опять день механизатора. Борис! — с досадой крикнула в глубь
квартиры. — Ничего не слышит. Проснись, к тебе гости! Учитель
пришел!
— Я попрощаться... — сказал Федор Иванович, проходя в
большую комнату с двумя сосновыми стойками в центре,
подпирающими потолок. По сторонам громоздилась всевозможная
старинная мебель, а между стойками во главе длинного стола в
старинном кресле с "ушами" восседал дядик Борик — поставив
локти на стол, подперев обеими руками голову, запустив два
пальца в рот и закусив их деснами — в позе глубочайшего
раздумья. Тяжелые веки были опущены на глаза, жирные нечесанные
пряди свалились на лоб. Перед ним стояла сковорода, на ней было
несколько котлет и вилка с надетым куском. На две трети отпитая
бутылка водки и граненый стакан с остатками на дне выдавали
весь смысл "дня механизатора", и без того давно знакомый Федору
Ивановичу.
— Проснись, кандидат наук! — женщина сильно потрясла его
за плечо. — Пришли к тебе! Федор Иванович, Учитель пришел!
— Цыц! — чуть шевельнул он толстыми губами. Углубившись
в себя, он дышал с нутряным озабоченным сопеньем. Потом веки
медленно поднялись. Он поднес руку к бутылке, приглашающе ткнул
пальцем. Осмысленный взор с лукавым вопросом остановился на
госте.
— Нет, нет, я не буду, — поспешно сказал Федор Иванович.
— Не все такие, как ты, — подхватила женщина.
— Цыц!.. Переевшая мне мозги... — ползучим голосом
пробормотал дядик Борик, перемежая слова сопеньем. — Это я
вместо энергичного термина. Хорошего термина, который ей не
нравится, — он усмехнулся. — Да, Учитель, у дядика Борика
сегодня... Сегодня у него день механизатора. Досрочный. Если вы
хотите разделить...
— Спасибо, дядик Борик, спасибо... Почему досрочный?
— Есть причина... Прих
...Закладка в соц.сетях
