Жанр: Политика
Белые одежды
...говоришь... Тьфу, мне даже
не хочется слушать. Ревизию разве не ты делал? — он опять
противно, болезненно заныл. — Ну что, ну что ты в самом деле?
Забыл?
— Не забыл. Помню.
— Вот то-то. Они помолчали.
— Надевай сейчас мой полуперденчик... Извини, теперь он
твой... И отправляйся к нему. Привет передай. Скажи, мой старик
раскололся, поднимает белый флаг и выслал меня парламентером.
И Федор Иванович надел этот пахнущий бараном новый черный
полуперденчик с толстым черным воротником и с красно-ржавым,
как жареная капуста, дико-лохматым хутром, как академик называл
мех подкладки, надел еще подаренную академиком черную курчавую
ушанку и отправился к Стригалеву.
Иван Ильич был дома. Встретив его, сейчас же вернулся за
свой стол и продолжил давно начатое дело — стал пересыпать
картофельные семена из одного пакетика в другой и писать на
пакетиках сложные формулы известного только ему шифра. Слушая
новость, таращил время от времени глаза и наклонял лохматую
голову.
— Я думаю, Федор Иванович, вы должны ему сказать, что я
сказал вам, чтобы вы сказали ему... — тут он угрюмо
усмехнулся. — Чтобы вы сказали ему... Будто это я вас
уполномочил так сказать, что меня нет дома, застать нельзя. Но
что на самом-то деле эта сволочь Троллейбус сидел в своей хате
и упаковывал какие-то клубни и семена. Без сомнения, для того
чтобы отправить их в надежное место.
Федор Иванович согласился с таким ответом.
— Будем сами делать первые ходы, — сказал он. — Так
вернее.
И когда на следующее утро академик опять позвонил, старику
так и было доложено: "Он сказал мне, чтобы я сказал вам..." --
и так далее.
— Никуда он не пошлет их, сейчас мороз, — неуверенно
проговорил Кассиан Дамианович после длительного раздумья.
— У нас ноль градусов, — заметил Федор Иванович. --
Троллейбус перекладывал клубни паклей, целая гора лежала на
полу. Если не далеко посылать, могут и не замерзнуть.
— Пыль, пыль он пускает! — в отчаянии закричал академик.
Потом надолго умолк. Федор Иванович даже подумал, что Москва
отключилась. Но нет, она не отключилась — размышляла. — Ты
так считаешь? — проныл старик. — Л-ладно...
И повесил трубку. И ни слова на прощание. Ни одной шутки.
Решил что-то важное для себя.
С тех пор — уже целых два месяца — он не давал о себе
знать. И Федор Иванович забыл об этом разговоре. Чего ни в коем
случае нельзя было допускать, потому что могущественные люди
вот так произносят свое "л-ладно" не зря. И притом редко. И
стараются при посторонних не допускать подобных неуправляемых
движений, выдающих дурные намерения.
Уже шел март. Уже начались — одна за другой — яркие
оттепели. Жизнь Федора Ивановича текла, как течет хроническая
болезнь. В основном, вся его работа была в учхозе — он вместе
с Ходеряхиным и Красновым, с Еленой Владимировной и аспирантами
раскладывал клубни по ящикам — для светового проращивания,
набивал горшки землей, высевал в чашки Петри легкие, как чешуя,
картофельные семена. При этом только у него одного в груди
постоянно щекотало чувство риска, большой, опасной игры.
Он появлялся за спиной то одного, то другого из
работающих, и его рука неожиданно протягивалась к ящику или к
чашке Петри, похожей на дешевую стеклянную сахарницу с крышкой,
и бесшумно вносила поправки. "Вот так будет лучше, вы не
находите?" Шамковой среди них уже не было. Она перешла к Анне
Богумиловне Побияхо, занималась вместе с нею злаками.
Появлялся Федор Иванович и около Елены Владимировны, она
чувствовала его приближение и, чуть порозовев, наклонившись к
своим горшкам, спрашивала иногда: "Придешь сегодня?". Они были
уже на "ты", и Федор Иванович почти каждый день приходил к ней
в гости. Бабушке было уже известно, что он жених.
Его удивляла одна вещь: Краснов всегда работал неподалеку
от Елены Владимировны, в кружке бывших аспирантов Стригалева,
и, похоже, был своим в их компании. "Чего это вы альпиниста от
себя не отвадите? — спросил он как-то у Елены Владимировны. --
Он же Касьянов соглядатай, он семена украл у Ивана Ильича".
Лена отвечала, что не украл, а нашел в ящике стола, и что все
это известно, и ничего страшного нет.
Было последнее воскресенье марта. В этот день Федор
Иванович должен был идти к Елене Владимировне, к трем часам. В
восемь утра он уже встал, побрился и выгладил электроутюгом
свой новый костюм — темно-серый с мужественным фиолетовым
оттенком. Купил он его. по требованию Стригалева — чтобы все
видели процветание нового зава проблемной лабораторией. Он
собирался выйти из дому часа на три раньше — надо было
прогуляться по парку, справиться с волнением. Он до сих пор еще
не понимал некоторых особенностей в жизни Елены Владимировны.
Но уже примирился сними, временно подчинился. У некоторых людей
с такого временного подчинения начинается страшный процесс
охлаждения, и это хорошо знают мудрые старики.
В двенадцатом часу он медлительно облачился в новый костюм
и сразу стал похож на строгого худощавого боксера, получившего
несколько прямых ударов в лицо и собравшего всю свою волю для
ответной атаки. Протянув руку к вешалке, где, выпятив наружу
всю свою лохматую огненную душу, висел подарок академика --
ставший уже любимым черный полуперденчик, Федор Иванович замер
— он увидел за окном полковника Свешникова. Михаил Порфирьевич
неторопливо, помахивая сложенной газеткой, шагал вдалеке,
направляясь по косой тропинке в сильно подтаявшем снегу сюда,
похоже, к крыльцу Федора Ивановича. Он был в черном пальто с
черным каракулевым воротником, в черном каракулевом треухе и
сапогах. Полковник не подозревал, что находится под
наблюдением. Сложив полные губы трубкой, наклонив голову и чуть
выкатив светло-серые с желтинкой глаза, напряженно следил за
какой-то своей мыслью.
Месяца два с лишним назад — как раз под старый Новый год
— они, беседуя о свободе воли, прогуливались по Советской
улице вдвоем — он и Федор Иванович — и зашли в большой
магазин "Культтовары", размещенный в том же доме, где жил поэт
Кондаков. Зачем зашли, Федор Иванович уже забыл. Но одно
запомнилось: подойдя к какому-то прилавку, они оба сразу
увидели под стеклом коробку грима для самодеятельной сцены и
взглянули друг на друга. "Подарю-ка ему грим! — подумал Федор
Иванович. — Будет в самый раз!" И, затаив улыбку, полез в
карман за деньгами. Свешников опередил. Попросил у продавщицы
эту коробку и, протянув ее своему спутнику, сказал:
— Мой вам новогодний подарок.
— Это что — с каким-нибудь значением? — спросил Федор
Иванович, весело глядя ему в глаза.
— Сам не пойму — взял да и купил. Зато оригинально.
Теперь эта коробка лежала на подоконнике. А за окном,
помахивая газеткой, шел сам даритель. Он пересек все поле
зрения и исчез. "Пронесло", — подумал Федор Иванович. Его
беспокоили странные отношения, уже давно сложившиеся между
ними. Отношения продолжали развиваться, и впереди уже смутно
угадывался какой-то предел. Хотелось вырваться из этой упряжки,
но не было сил — для этого надо было бросить какую-то резкость
в эту приветливую, растерянную, почти детскую улыбку. А как
бросишь? "Ведь я же не знаю его целей... Ну и что же, что он
оттуда..."
Он вдруг услышал шаги по коридору. Полковник шел к нему.
Раздался негромкий стук в дверь.
— А-а! — закричал Федор Иванович, открывая дверь. — Кто
пришел! Кого принесло! Какими судьбами!
— Вот он где живет! — тем же слишком радостным голосом
откликнулся Свешников, топчась у двери, с любопытством
озираясь. — Жилище философа! Так вот где он проводит бессонные
ночи в размышлениях!..
— Михаил Порфирьевич! Давайте ваше пальто! — чувствуя
всю трусливую фальшь своего голоса, Федор Иванович подошел,
чтобы помочь гостю раздеться.
"Вот черт, — подумал он, протягивая руки к черному
пальто. — Сейчас начнет потихоньку вытаскивать из меня..."
— Я сам, — полковник вдруг посмотрел ему в лицо с
мгновенной укоризной и стал снимать пальто. Перед этим он
бросил свою сложенную газету на стол. Она медленно начала
раскрываться, и оказалось, что туда вложена книжка: "Т. Морган.
Структурные основы наследственности", И на ней был знакомый
чернильный штамп: "не выдавать". Наискось, поперек слова
"Морган".
"Что это — пароль? Или приманка?" — подумал Федор
Иванович.
Возникла пауза. Свешников заметил взгляд Федора Ивановича,
на миг остановился с пальто, висящим на одном плече, но
мгновенно же и овладел собой. Спокойно повесил пальто на
вешалку у двери. На нем теперь был военный китель с золотистыми
погонами.
— Интересуетесь? — спросил Федор Иванович, кивнув на
книжку.
— Да так вот, решил... Взял тут у одного... Вы, конечно,
знакомы с этой штукой?
— И труд читал... — Федор Иванович хотел сказать еще: "И
книжку эту знаю, и даже ее хозяина", — но промолчал. Важные
сведения нельзя выпускать из хранилища памяти без особой нужды.
Он промолчал. А сам факт, растревожив душу, уселся там, похоже,
навсегда.
Лицо у Михаила Порфирьевича, шея и руки — все было
крапчатым и нежным. Светились рыжие волоски. Но из этой
нежности были собраны на лице толстые складки, которые и при
детской улыбке не утрачивали своей самостоятельной суровости.
— Ну что же, товарищ полковник, — сказал Федор Иванович,
помедлив. — Садитесь и рассказывайте. Вы пришли специально ко
мне — значит, у вас...
— Вы думаете, у нас всегда должны быть дела? Ну да, я
понимаю... Без приглашения...
— Скажу честно: когда так входит человек вашей профессии,
всегда...
— -- Вы думаете, нам следует быть в полной
профессиональной изоляции? Думаете, это приятно — вот так
знать...
— Ничего не попишешь — служба.
— Но я же с вами, по крайней мере сейчас, не на работе...
— Сказал волк барашку...
— Вы не очень приветливы, Федор Иванович.
— А что остается Федору Ивановичу, когда ему говорят: с
вами, дорогой, я не на работе. По крайней мере, сейчас.
Интонацию вы улавливаете?
Они оба затаили дыхание и стали смотреть по сторонам.
Сидели друг против друга, барабанили пальцами по столу. "Вот и
бросил резкость в лицо, — думал Федор Иванович. — Вот и
вырвался из упряжки. Никуда, никуда не уйти!" Он уже искательно
поглядывал на гостя — что бы такое сказать ему помягче...
Свешников, видимо, тоже чувствовал себя виноватым. Он быстро
справился с неловкостью.
— Это у вас на подоконнике, по-моему, мой подарок.
Любуетесь?
— Грим ведь предназначен... очень определенно. До сих пор
не знаю, что с ним делать.
— И не надо знать. Это — средство общения, — полковник
дружелюбно улыбнулся.
— Если бы я тогда опередил вас, это средство лежало бы на
вашем окне.
— Разумеется... — Свешников опять замолчал, поглядывая
по сторонам. — Что это за таинственные знаки вы тут
понаставили? Вот я вошел — и куда ни посмотрю, везде они. На
стене, на подоконнике... Тут вот, на столе, сразу три. Крест
какой-то... Это икс? У вас был неразрешимый вопрос? Или знак
умножения? Что это такое?
— Не крест и не икс. Объемная фигура, вроде песочных
часов. Видели песочные часы? Два конуса. Вот этот конус вверх
расходится, в бесконечность. А второй — вниз. Тоже в
бесконечность.
— Это вы рисовали, когда впервые пришло в голову?
Обдумывали?
— Когда впервые услышал от другого человека. Рисовал,
чтоб понять то, что услышал.
— Я забыл... У вас всегда автор мысли не вы, а кто-то
другой. А вас больше интересуют разработки и интерпретация
готовых идей.
— Лучше не скажешь!
— Хорошо... И что же они показывают, эти песочные часы?
— Ну, отчасти то, что бесконечностей в мире бесконечное
число.
— Хороший символ. Наглядный. В общем-то это мы и так
знаем.
— Это особые бесконечности. Их вы еще не знаете. Один мой
знакомый открыл.
— Умный человек. А мне можно что-нибудь про них узнать?
Про эти песочные часы...
— Потом как-нибудь.
— Вы куда-то собираетесь?
— Да. Если бы вы пришли минут на пять позднее...
— Так пойдемте! Я вас провожу, можно? Федор Иванович!
Поверьте, у меня самый непосредственный, личный и дружественный
интерес к вашим... концепциям. Безопасный для вас. Они всегда
очень оригинальны и всегда дополняют... чем-то существенным...
"Нет, не отстанет", — подумал Федор Иванович. Он мог бы,
конечно, уйти от опасного человека. Решиться и порвать с ним.
Но его тянуло к нему, и если полковник долго не появлялся,
чувствовалось что-то вроде тоски.
Они оделись и вышли на яркий, сверкающий лужицами воды
снег, и их сразу оглушило отчаянное, радостное карканье грачей.
— Весна! — сказал полковник, покачав головой.
— Да! — покачал головой и Федор Иванович. — Она свое, а
человек, знай, гнет свое.
Полковник сразу услышал намек, взглянул, но не стал
развивать невыгодную для него мысль. Только начал
оправдываться:
— Федор Иванович! Вы же меня сами заразили этим.
Философией. Помните, вы мне что-то говорили о ключе...
— О ключе? Вам? Никогда не говорил.
— А тогда? Помните, когда пришли...
— Тогда у меня еще и ключа не было. Это вам кто-то. Кто
Моргана дал...
— Может быть, и так, — Свешников бросил на Федора
Ивановича быстрый смущенный взгляд. — Но вы мне и так многое
доверили. Так валяйте до конца, я не продам. Давайте про ключ.
Он так и ломился вперед со своими вопросами.
— О ключе это очень много, — сказал Федор Иванович. --
Вы хотите часовую лекцию?
— Да, да! Именно!
— Ну, во-первых, поскольку существует авторское право, я
должен заявить вам, что все, что будет... если будет...
изложено ниже, принадлежит не мне, я уже говорил... А будет
всего-навсего вольным пересказом чужих мыслей, и не претендует
на полноту. Фамилию автора я пока не назову.
— Меня фамилия автора не интересует, даже если бы это
были вы, — сказал Свешников как-то небрежно, слегка
презрительно и даже с торжеством, и Федор Иванович сразу понял,
что его новая попытка уйти из упряжки пресечена. Кроме того,
ему очень хотелось хоть один раз изложить свои мысли в
чьи-нибудь, в посторонние уши. Родившаяся новая мысль не дает
покоя, пока ее не выскажут другому человеку.
— Ну ладно. С чего бы начать? Вот, представьте себе,
человек тонет. Под лед провалился. А я ищу шест — помочь. А
мой приятель молча мне говорит. Глазами. Говорит, не ищи
особенно. Я все же увидел шест, хочу взять. А он поскорее --
молча — закричал: ты нс видишь этого шеста! Может быть, это и
не шест! Пойдем лучше, покричим на помощь, а он в это время
утонет. Вы не чувствуете здесь, в этом примере, взятом из
жизни, неполноты? Чего-то не хватает, верно? Ответов нет.
Почему кричит "не ищи"? Почему доверяется мне, крича это?
Наверно, знает, что у нас с ним может быть единство на этой
почве? Почему надо пойти, а не побежать за помощью? Почему
покричать все-таки и;' помощь, когда все делается так, чтоб
человек утонул? Наконец, кто этот тонущий, верно? Почему я его
вес же хочу спасти, а приятелю непременно нужна его смерть?
Федор Иванович посмотрел на Свешникова. Толстые
светло-розовые губы полковника уже вытянулись в трубку.
— Михаил Порфирьевич, разве разберешься в таких
отношениях с помощью кодекса?
— Разбираются... — заметил полковник.
— Ну да, это если налицо мертвое тело. А если дело
происходит на защите диссертации? Или касается занятия
должности? Или внесения вашей фамилии ц список на получение?
Тут кодекс и вся криминалистика теряют свою силу. Кодекс — это
старинная пищаль... Аркебуза ржавая... На поле боя, где
действуют танки. А?
— Вы оригинальный мыслитель. Тропинка в жидком снегу вела
их прямиком к парку.
— Мы общаемся с миром... А он весь прямо вибрирует от
пересекающихся скрытых интересов. — Федор Иванович входил в
любимую колею и чувствовал, что уже не сможет остановиться. --
Активность каждого из нас начинается с намерений. А намерения
ведь разные бывают... Одни направлены на вещи, а другие,
смотришь, и на человека... Я в лесу увидел цветок и хочу
понюхать. Или копаюсь в огороде и нашел камень, бросить его
хочу за межу. Чтоб огурцам расти не мешал. Другой человек и его
интересы здесь не присутствуют...
Федор Иванович умолк. Полковник тоже молчал, внимательно
слушал.
— А вот теперь совсем иной тип намерений. Я хочу человеку
преподнести что-нибудь хорошее, чтобы он таким образом получил
удовольствие. Хочу неожиданно подарить вещь, которую тот
безуспешно искал. Огорошить счастьем. И человек вспыхивает от
радости. И я с ним. Доброе у меня намерение, верно? Что придает
ему эту черту? Заключенное в намерении добро.
— Я слышал уже об этом. В городе уже многие говорят.
Видимо, настоящий автор тоже не сидит сложа руки, бесстрашно
высказывается, — полковник с улыбкой косо глянул на Федора
Ивановича. — Но, по-моему, это очень отвлеченно. А вот ключ...
— Мы уже говорим об этом ключе. Нужен ведь подход.
Давайте рассмотрим еще такой случай. Я завидую чьим-то успехам,
а может быть, просто хочу получить некое благо, а человек по
неведению уселся у меня на пути. Добросовестно владеет, дурак,
и доволен, не хочет со своим счастьем расстаться. Новый сорт
картошки нужен мне, а его вывел другой. Тогда как я идеально
подхожу в авторы, это мне яснее ясного. Знаменитый ученый, а
своего сорта нет! Всю жизнь это меня грызет. Да еще
правительству наобещал. И я хочу причинить ему вред, завалить,
а готовый сорт прикарманить. Еще не прикарманил, бегаю вокруг.
Но это хотение уже сложилось во мне и горит огнем.
— Горит! — согласился полковник. — Ох, горит!
— Горит! И знаю ведь. что, если отниму у него его
счастье, он может даже не перенести удара. Но все равно горит.
И ничем не унять. Или добро или зло — что-то должно лежать в
основе наших намерений. Если они касаются другого человека. Их
даже физически чувствуют! Вам знакомы такие слова? --
"Задыхаясь от злобы", "предвкушая гибель своего врага". Или
наоборот — "светился доброжелательством", "предвидел крушение
его надежд и страдал от этого". От этих ощущений можно даже
заболеть! И то, и другое ощущается! Существует вне моего
сознания, если я — посторонний наблюдатель происходящего.
Хотя, правда, и мое сознание сразу кинется участвовать. Есть,
впрочем, такие, у кого и не кинется... Это нужно сказать тем,
Михаил Порфирьевич, кто вас за эти мысли обвинит в идеализме и
потащит, как дядика Борика...
— Ну-ну. Оговорки при мне можно не делать. Давайте
дальше.
— Добро и зло родят и действия, специфические для
соответствующих случаев. Можно даже классифицировать и
составить таблицу. Обратите особенное внимание... какая
получается зеркальность! — Федор Иванович, сильно
взволнованный, повернулся к собеседнику: — Смотрите! Это же
чудеса! Открытие! Добро хочет ближнему приятных переживаний, а
зло, наоборот, хочет ему страдания. Чувствуете? Добро хочет
уберечь кого-то от страдания, а зло хочет оградить от
удовольствия. Добро радуется чужому счастью, зло — чужому
страданию. Добро страдает от чужого страдания, а зло страдает
от чужого счастья. Добро стесняется своих побуждений, а зло
своих. Поэтому добро маскирует себя под небольшое зло, а зло
себя — под великое добро...
— Как? — закричал полковник, останавливаясь. — Как это
добро маскируется?
— Неужели не замечали? Ежедневно это происходит,
ежедневно! Добро великодушно и застенчиво и старается скрыть
свои добрые мотивы, снижает их, маскирует под
морально-отрицательные. Или под нейтральные. "Эта услуга не
стоит благодарности, чепуха". "Эта вещь лишнее место занимала,
я не знал, куда ее деть". "Не заблуждайтесь, я не настолько
сентиментален, я страшно жаден, скуп, а это получилось
случайно, накатила блажь. Берите скорей, пока не раздумал".
Один друг моего отца, побеседовав с ним по телефону, говорил:
"Проваливайте ко всем чертям и раздайте всем детям по
подзатыльнику". Добру тягостно слушать, когда его благодарят. А
вот зло — этот товарищ охотно принимает благодарность за свои
благодеяния, даже за несуществующие, и любит, чтобы воздавали
громко и при свидетелях. Добро беспечно, действует, не
рассуждая, а зло — великий профессор нравственности. И
обязательно дает доброе обоснование своим пакостям. Михаил
Порфирьевич, разве не удивляет вас стройность, упорядоченность
этих проявлений? Как же люди слепы! Впрочем, иногда
действительно бывает трудно разобраться, где светлое, а где
темное. Светлое мужественно говорит: какое я светлое, на мне
много темных пятен. А темное кричит: я все из серебра и
солнечных лучей, враг тот, кто заподозрит во мне изъян. Злу
иначе и вести себя нельзя. Как только скажет: вот, и у меня
есть темные пятна, неподдельные, — критиканы и обрадуются, и
заговорят. Не-ет, нельзя! Что добру выставлять свои достоинства
и подавлять людей благородством, что злу говорить о своей
гадости — ни то, ни другое немыслимо.
— Нет, никак, — Свешников закивал. — Никак немыслимо.
— Он похоже, понял что-то главное и был согласен. — Ни в коем
случае нельзя, — тут он задумчиво выпятил свою мягкую трубку
— губы. — Прямо как у одного теоретика получается, — сказал
он вдруг невинным тоном. — Если переносим член уравнения на
другую сторону, он меняет знак...
Федор Иванович на миг остро на него взглянул. Полковник
собирал все его высказывания, оброненные в разное время и в
разных местах.
— Вы правы, Михаил Порфирьевич, — сказал он, овладев
собой. — Здесь скрывается целая наука. Белое пятно. Только
изучай. Зло ведь не только норовит себя преподнести как добро,
но и доброго человека любит замарать. Под злого замарать.
"Очернитель!", "Лжеученый!".
— Точ-чно!
И вдруг полковник, взыграв глазами, тронул Федора
Ивановича за локоть:
— Вейсманист-морганист!
— Я вижу, вы уже пробуете применять этот ключ на
практике, — с прохладной улыбкой сказал Федор Иванович. --
Несомненные успехи!
Его не так-то легко было захватить врасплох. Произошла
минутная заминка. Полковник думал о чем-то своем, Федор
Иванович, не зная, откуда может грозить неведомая опасность,
осторожно присматривался к нему.
— Для этой очень ценной науки, видимо, еще не настало
время, — вдруг сказал Свешников. — Или, может быть,
пропущено.
— Почему? — осторожно спросил Федор Иванович. — Зло
перекочевывает из одной формы в другую. Было бы наивно... И
смертельно опасно... думать, что с революцией, с Октябрем зло
полностью из общества отфильтровано. Этот вирус проходил пока
через все фильтры... Во все века в шествии счастливых рабов,
сбросивших оковы, шло и оно, Михаил Порфирьевич...
— Парашютист шествовал, — задумчиво обронил полковник.
— Вы о чем?
— Так... Это уже мое открытие. О парашютисте говорю. О
спустившемся парашютисте. О нем пока не стоит... Мысли ваши мне
понятны. Я их разделяю. Но это не значит, что некоторые...
— Это не для официального обнародования.
— И суд будет не на вашей стороне, если включить в
практику. Судебному секретарю нечего будет записывать в
протокол.
— Это не для секретаря и не для протокола. Это должно
помогать человеку там, где суд бессилен. Это для беззвучного
внутреннего употребления.
— М-может быть... Согласен. У меня кое-какая практика
есть, я тоже наблюдал, но не с того конца. Когда живешь в гуще
событий, невольно суммируешь свои наблюдения. И когда-нибудь,
когда мы лучше узнаем друг друга... Можно бы и сейчас, но,
по-моему, мы еще не исчерпали...
"Хорошо стелешь, — подумал Федор Иванович. — Не зря
полковником стал".
— У нас не решен еще один важный вопрос, — задумчиво
проговорил Свешников, останавливаясь. Широко открыв белесые с
желтинкой глаза, он прямо взглянул в лицо собеседника и сложил
губы в напряженный толстый кукиш. "Он серьезно вникает в это
дело!" — открыл вдруг Федор Иванович.
— Один вопрос мне пока недостаточно ясен. Вы говорите,
для внутреннего употребления. Вот я хочу употребить этот ключ.
Этот критерий. Так это же и зло может сказать: я тоже думаю о
критерии!
— Ничего вы еще не поняли! — загорячился Федор Иванович.
— Сама ваша тревога о критерии уже есть критерий. Раз в вас
сидит эта тревога — вам-то самому это ясно, тревога это или
маска! Тревога есть — имеете право занимать активную позицию.
— А если мне ясно, что тревоги нет, и что мои слова --
маска?
— Раз маска — значит, есть за душой грех. Если есть
грех, если вы хотите заполучить новый сорт, анализ намерений
вас не будет интересовать. Зло своих намерений не изучает. Его
интересует тактика. Как достичь цели.
— Пусть. Но я же закричу! И за голову схвачусь. Ах, я так
тревожусь!
— А я вас тут и накрою. Ваш крик — маскировка злого
намерения. Тактика! Тревога этого рода существует не для того,
чтобы заявлять о ней другим. Я же сказал — для внутреннего
употребления. Кто искренне тревожится — молчит. Страдает и
ищет путь. Искреннее добро редко удается подглядеть в другом
человеке.
— Тонковато это все...
— Еще как! Вообщ
...Поділитися у соцмережах
