Жанр: Политика
Белые одежды
...итай
что знание. А когда говорить про погоду берется неизвестный мне
человек, тут я могу только притвориться для вежливости. Стало
быть, никакой веры. Никаких призраков.
— Простите, простите... — послышался голос
Вонлярлярского. Эти мысли для него были новы, и он странным
образом крутил головой, чтобы они улеглись как надо. --
Простите, — сказал он, — как же я могу жить в семье, если
"никакой веры"?
— А зачем верить? Ты ведь знаешь, что они тебя не
обманут. Простите, я хотел сказать, вы знаете. Так это же
лучше, чем говорить им: "Я допускаю, что вы меня не обманете, я
верю вам". Особенно, если с затяжечкой такой скажу. Нет! Я знаю
вас! И безо всяких там колебаний, без веры отдаю вам все свое.
Беритя! — Иногда у Василия Степановича прорывался деревенский
акцент.
— Ив коммунизм нельзя верить, а можно только знать? — не
отставал Вонлярлярский, округлив глаза, крутя головой. Федор
Иванович посмотрел на него с укоризной.
— Не можно, а нужно знать, — ответил Цвях. — Этим он и
отличается от религии.
— В общем, да, конечно... А вы-то много знаете?
— Если честно сказать, очень мало. Не имею достаточных
данных.
— Вот видите... А говорите, верить нельзя. Как же без
веры?
— Очень просто. То есть, вернее, сложно. Ищу данные и
буду искать, пока не найду.
— И тут данные! Вы не сговорились с Федором Ивановичем?
— спросил изумленный Вонлярлярский.
— А чего сговариваться? К этому все придем. Зачем мне
верить, что "а" есть "а", если я знаю это. Зачем мне верить,
что "а" есть "б", когда я знаю, что это не так. Правда,
современная мудрость говорит... Ну, пусть докажет. Верить --
это значит передать свой суверенитет. Можно матери. Можно
другу. Можно — испытанному авторитету. Испытанному. И все --
до определенной точки. Я верю матери, но знаю, что она
недостаточно образованна. И когда она говорит об эпилептическом
припадке: "Возьми за мизенный палец, подержи и все пройдет", --
я мягко, чтобы не обиделась, обхожу ее совет. И никому я не
поверю, кто мне скажет: "Возьми за мизенный палец". Даже если
это будет говорить самый что ни на есть... Я вычеркиваю начисто
всякую веру и отлично, товарищи, обхожусь одним знанием. А так
как я знаю, что его у меня маловато, — тем более.
— То есть как? — изумился Вонлярлярский.
— А так. Не суюсь!
— Феденька, а почему это ты ни во что не веришь, можно
узнать?
— Я? Тот же путь. Бывают встречи, столкновения... И
налагают печать на всю жизнь.
— На тебе так много печатей? Видно, бедокурил в юности,
так я понимаю?
— А кто в юности не бедокурил? — добродушно заметил
Цвях. — Все бедокурят.
— Федяка, ты что-нибудь нам... Случай какой-нибудь из
опыта...
— Расскажу, — и Федор Иванович посмотрел на Лену: --
Пожалуйста, мне стаканчик чаю.
— Может, мужчины хотят водочки? — предложила Туманова.
— Могу дать.
— Не-е, — Цвях отвел водку рукой. — С водкой так не
поговоришь. Самовар! Наливайте полный самовар! Да чаю еще
заваритя!
Получив свой чай, Федор Иванович помешал в стакане
ложечкой.
— Только это будет не та, не первая история, где добро и
зло. Ту историю я пока поберегу. А вот некоторую сказку... Про
черную собаку... — тут он страшно на всех посмотрел и добавил:
— ...с перебитой ногой. Черная такая была, аккуратная
собачоночка. Она была не виновата, что родилась с красивой
блестящей черной шерстью. Как будто черным лаком облитая... Не
была она виновата и в том, что люди именно черный цвет назвали
цветом проклятия и несчастья. И тайной всякой пагубы. Не серый
и не желтый какой-нибудь, а черный.
Он не спеша, чувствуя, что все заинтересовались и забыли о
своем другом интересе к нему, отпил полстакана чаю.
— Вот так... Было это в Сибири, в тридцатом, кажется,
году. Мне было двенадцать, и родители устроили меня на лето в
деревню, к знакомому крестьянину...
— Не мешай! — гаркнул Вонлярлярский на жену, сбросил ее
руку со своего плеча и уставился на Федора Ивановича.
— Ну, понятное дело, единоличник. Изба, амбар, рига.
Спали мы с хозяйским сыном в амбаре на ларе. Хозяин, помню, все
говорил о нечистой силе. Не спите в амбаре, говорит, она, в
основном, шебаршит там, где икон нет — в амбаре да в овине.
Ходил я с ними и в поле помогать. Весело работали. Весело и
дрались с соседней деревней по праздникам. Да... Дрались-то
дрались, а вот ведьму гнать объединились. Обе деревни. Сама
ведьма жила в нашей деревне, на краю. Учительницей когда-то
была. Все ее боялись. Хозяин говорил:
ведьма как ведьма, очень просто. Чувствуете? Он так верил,
что это казалось знанием! Ведьма она и есть. Как ночь --
перекинется собакой черной и бегает по огородам, вынюхивает,
значит. А корова потом молока не дает. И не ест ничего. Не
залюбила ведьма нас, — это хозяин говорит, — не подвез я ей
дров. Некогда было, да и с ведьмой связываться кто захочет? Все
ему, хозяину, было ясно... Вот и отправились две деревни и мы
всей семьей. Родители, дочка — пятый класс, сын из техникума,
шестнадцатилетний, и я, ваш покорный слуга. Чистим оба зубы
"хлородонтом", а в нечистую силу верим! Под утро вернулись с
победой. Черную собаку подняли на огородах, погнали. Наш Толя
бросил удачно палку, перебил ей переднюю ногу. На трех
ускакала. А на следующий день ведьма вышла из своей избы, мы
глядь — а у нее рука замотана тряпкой. И на перевязи... А
потом — через несколько дней — ведьма исчезла куда-то. Изба
так и осталась пустая. Никто не селился. Думаю, учительница
вышла специально — попугать дураков, посмеяться. Руку я сам
видел. Ну, а Толю я встречаю лет через восемь — он уже в этом
районе пост занимал. В партии уже был. Я ему говорю: "А
помнишь, Толя, как ты ведьме руку перебил?". Как он смутился,
как заелозил! "Во-он, что вспомнил. Глупость то была, детство,
нечего и вспоминать". А сам оглядывается — разговор при
публике был. Я думаю, у многих людей в жизни была такая встреча
с черной собакой. Не только у отсталых крестьян. Гонят — и
верят, что гонят ведьму...
— Собака и образованных навещает, — сказала Туманова. --
Только тут собака породистая. Черненькая такая болоночка...
— Именно, — подтвердил Цвях. — Тут даже дело не в
образовании, а в вытаращенных глазах. Бывает, образованный, а
глаза вытаращит раньше, чем подумает. Я помню, в тридцатых
годах прямо полосами находила на людей дурь. Безумие такое.
Вдруг начинают выискивать фашистский знак, будто бы ловко
замаскированный в простенькой и ясной картинке спичечного
коробка. Ищут — и у всех вытаращенные глаза. И оргвыводы,
понятно, для несчастного художника. Или на обложке школьной
тетрадки вдруг высмотрят руку, протянутую к советскому гербу --
чтоб сорвать. И пошло — шепот на закрытых собраниях, отбирают
у ребятишек тетрадки. В огонь! Знаний мало, вот и кажется
всякое. Верят! В разную чертовщину...
— Вроде вейсманизма-морганизма, — подсказал Стригалев.
У гостей повеселели глаза. Но Цвях этого не заметил.
— Напомни им сейчас, кто остался жив, про тетрадки, про
спичечный коробок. "Что-о? — закричат. — Еще что вздумал — в
старье копаться!"
— Я все же до конца не удовлетворен, — возразил
обиженный голос Вонлярлярского. — Что же тогда нам делать с
этими прекрасными стихами: "Честь безумцу, который навеет
человечеству сон золотой"?
— Там сказано, Стефан Игнатьевич, во-первых, "если". Если
мир дороги найти не сумеет, — возразила Туманова. — А мир
отыщет ее в конце концов. Я, во всяком случае, верю...
— Не верю, а надеюсь, — поправил ее Цвях. — А золотой
сон — что? Одни будут спать, а другие — шарить у них по
карманам. Где вера, там больше всего спешат от верящего
что-нибудь получить. Авансом. Деньгами. Или подсунуть бумажку
какую-нибудь подписать. Нет, сна не нужно. Только знание.
Когда гости начали расходиться, Туманова подозвала Федора
Ивановича, потянула его к себе, зашептала.
— Дай сюда ухо. Как тебе моя компания? Как тебе эта
девочка? Не правда ли, хороша? У нее и жених подходящий, скажу
я тебе.
— Кто?
— А вот стоял. Стригалев, ты с ним уже знаком. Они вместе
работают над картошкой. У него есть кличка, студенты прозвали.
Троллейбус, хи-хи-и! Ты их уж не трогай, когда начнешь свою
ревизию. Хватит с него, он ведь уже сидел. За это самое — за
Менделя — Моргана. И твой брат, к тому же, фронтовик. Ладно?
Поэтому, прощаясь с Леной, Федор Иванович был сух и даже
невежливым образом продолжал разговор с Цвяхом, показывая, что
очень увлечен. Это у него получилось само собой — он не смог
бы иначе скрыть свое неожиданное страдание. Она же, держа его
руку и слегка пожимая, не отрывала глаз от его лица. Но
пришлось все же оторвать, и, надев кофту, она поспешила к
двери, за которой на лестничной площадке ее ждал этот угрюмый
Троллейбус.
Даже тот, кто хорошо знает этот город, попав на его улицы
вечером, каждый раз примечает некую особенность. Если днем
город с его преобладающими двухэтажными домами дореволюционной
постройки кажется однообразным и сонным, то с наступлением
темноты он как бы оживает. Пестрота человеческих судеб,
скрывающаяся днем в этих одинаковых грязно-желтоватых стенах,
за одинаковыми окнами, отчетливо выступает, как будто ночью-то
здесь и начинается настоящая жизнь. Вот яркий, как звезда,
свет. Как окно больничной операционной. Вот фисташковый --
будуар русалки. Вот желтое окно — как стакан слабого чая. Вот
— стакан вина. А вот искусственный дневной свет, мертвенный,
как в морге. Здесь прячется от суда читающих газеты
современников упорный идеалист-кибернетик. Или
вейсманист-морганист кует свои вымыслы, идущие на пользу врагам
человечества. Из тех, кто смотрел на этот город только днем,
никто, конечно, не мог подумать, что здесь может родиться и
даже прогреметь знаменитое групповое дело с участием
профессоров и студентов.
Федор Иванович и его "главный" — Цвях медленно брели по
тускло освещенным улицам, углубленно курили и молчали. И на них
произвело впечатление живое разнообразие смеющихся и
подмигивающих окон. Они прошли добрую половину пути, когда
Василий Степанович вдруг сказал:
— Чем больше читаю, Федя, тем больше вокруг дремучего
леса. Словно как поднимаюсь вверх над тайгой, и нет ей конца. А
там, внизу, на чистой полянке, было все так ясно! Вот мы
говорим, ругаем, насмехаемся, а она возьмет да и подтвердится.
— Кто?
— Кого ругаем. Лженаука...
Они прошли в молчании несколько шагов. Вдруг Василий
Степанович остановился.
— Хошь, признаюсь, Федя? У нас за деревней, где я
родился, в поле был холм. Вроде кургана. А на нем каменный
крест. В двадцатых годах молодежь наша деревенская собралась --
накинули на этот крест веревку и сдернули его, сволокли
куда-то. Теперь он лежит, даже не знаю где. И я участвовал --
всю жизнь, считай, этим подвигом гордился. А вот теперь
маленько из истории узнал. Батый по этим местам проходил,
татары. А в курганах-то этих русские кости. Наших защитников.
Крест-то был, Федя, к делу поставлен. Видишь, чем я гордился
всю жизнь!
Они опять двинулись дальше. Цвях развел руками:
— Куда деваться! Переучиваться? Делать все наоборот и
понимать наоборот? А будет ли толк? Стоит ли вносить этот хаос
в башку, когда для дела нужна максимальная ясность?
— Вносишь все-таки не хаос, а ясность...
— Так раньше тоже считали — уж куда ясней. И новую
ясность ведь пересматривать придется, черт ее...
— А не вносить ясность — еще больше будет хаоса. Тогда
надо, в вашем-то случае, историю перемарывать. Вычеркивать
заслуги людей, страдания, кровь... В нормальной человеческой
душе всегда должны оставаться хоть несколько процентов ее
объема — для сомнений. Это чтоб не было потом хаоса...
Спать ложились, не зажигая света. Разуваясь, Цвях кряхтел.
— Да-а-а... Вот ты ревизовать приехал. Ре-ви-зо-вать!
Значит, у тебя этих процентов сомнения нет? Чего молчишь?
Василий Степанович затих, дожидаясь ответа. Но не
дождался.
— Ты хорошо сегодня утром выступал, — проговорил он,
почесываясь. — Это правда, наша наука другая. Ей свойствен
наступательный характер, — Цвях, видно, убедил себя в чем-то и
успокоился. — Ни к чему ей эти несколько процентов в душе.
Пятая колонна сомнений. Мы опираемся на надежный фундамент.
Потому и в разговоре с "ними, это верно, ты умеешь взять нужный
тон. Убеждаешь...
— А вот про кукушку — вы это уже слыхали, Василий
Степанович? Что она вовсе не несет яиц, а просто скачкообразно
возникает как новый вид в яйце другой птицы... Определенного
вида... В результате условий питания... На какой же это
фундамент может опираться?
— Слышал, слышал. Да, это высказывание и меня, пожалуй,
озадачило. Ну да... Но ведь и Иосиф Виссарионович нашего
академика не одернул. А уж Иосифу Виссарионовичу не откажешь в
знании диалектики.
Сосед затих, Федор Иванович начал согреваться под одеялом.
Он уже представил себе Елену Владимировну, как она ходит среди
людей — чистая, слегкч приветливо кланяясь каждому, с кем
встретится глазами... Вдруг ему показалось, что в комнате
кто-то шепотом позвал:
"Вася, Вася, Вася..." Вздрогнув, он широко открыл глаза и,
поняв, в чем дело, рассмеялся. Это Василий Степанович в
раздумье чесал волосатую грудь. Потом совместил этот звук с
обширным вздохом.
— Галстук не снял. Думаю, что мешает? Надо же, рубаху
снял, а галстук остался. Тоже когда-то был черной собакой.
Отрекались ведь от него...
Он опять почесал грудь.
— Думаешь, я не повышаю уровень? Знаешь, чем больше
повышаешь, тем больше сомнений родится. Вот наследственное
вещество. Мы его так легко ругаем. Во всех учебниках. А в чем
же еще наследственность, как не в веществе? — Цвях возвысил
голос, даже со слезой. — В святом, что ли, духе? Третьего-то
места ведь нет!
III
Вот все говорят: интеллигенция! — громко провозгласила
тетя Поля, войдя со щеткой и ведром в комнату, где легким
утренним сном спали члены комиссии.
— Опять разоряешься, Прасковья? — спросонок пробурчал
Василий Степанович.
— Да еще поэт! — тетя Поля прыснула и покачала головой.
— Сундучок... Хотела выкинуть. Пора, думаю, пятьдесят ему лет,
если не боле. Весь растрескался, крышка болтается. Кинула за
сарай. Так этот, бородатый, в женских туфлях тут крутится. Как
Золушка. Сначала кругами ходил. Я думаю, что такое, не
студентку ли где присмотрел. Потом хвать сундучок — да ловко
как! — и засеменил, засеменил... Беда с вамп, с
интеллигентными!
— Выдумывай. На что ему сундучок?
— Он знает, на что. Пригодится. Вас сегодня когда ждать?
— Сегодня мы ухолим в учхоз. До вечера... Они пришли в
учебное хозяйство к девяти. Пройдя ворота, Федор Иванович
увидел поле, разбитое на множество делянок. Среди делянок
двигались фигуры — студенты и пожилые преподаватели с
раскрытыми журналами. По вспаханному краю поля в сопровождении
группы студентов ехал гусеничный трактор, волоча какую-то
сложную систему из колес и рычагов. Вдали стояли две ажурные
оранжереи. Туда и направилась комиссия.
— Наверно, все собрались сейчас там и смотрят на нас
из-за стекол, — сказал Цвях. — Ждут.
— Могло бы быть и наоборот, — заметил Федор Иванович. --
Могли бы они нас проверять.
— Это ты верно. Если бы ихняя взяла... Сегодня был первый
основной день ревизии — проверка работ в натуре, первый
решающий день. Федор Иванович где-то в глубинах своего "я"
чувствовал боль — там уже зародилась туманная и болезненная
симпатия к Стригалеву — может быть, из-за того, что Троллейбус
не только сталью зубов и не только повадками был похож на
одного геолога, которого уже не было в живых и по отношению к
которому в душе Федора Ивановича осталась кровоточащая царапина
неискупленной вины. Ведь Троллейбус к тому же и "сидел"...
Новая рана назревала, уже начинала чувствоваться — ведь
Федор Иванович "рыл яму" не под кого-нибудь, а именно под того,
кто был женихом Лены. Прямо как кроткий царь-псалмопевец Давид,
который возжелал Вирсавию и потому послал ее мужа Урию в самое
пекло войны, чтобы там его убили. "Удивительно, — невесело
подумал Федор Иванович, — что ни случится в жизни, какая ни
сложится ситуация — ищи в Библии ее вариант. И найдешь!"
Они вошли в боковую дверцу и оказались в теплой застойной
атмосфере оранжереи. Действительно, у выхода собрались человек
восемь, и среди них — Стригалев в сером халате, как бы
наброшенном на крест. Последовали рукопожатия, несколько шуток
были выпущены на волю. Как весенние мухи, они не взлетели, а
проползли слегка и замерли, дожидаясь тепла. Вежливый смех
только усилил напряженность. Федор Иванович сразу определил
нескольких "своих", то есть четких приверженцев так называемого
мичуринского направления. Они предлагали начать с них и весело
листали журналы, готовясь демонстрировать свои достижения.
— Ну что ж, — сказал Федор Иванович и сам почувствовал,
что глаза его нервно бегают, ищут кого-то и не находят. Лены
здесь не было. Хотя нет, — и она была здесь, стояла позади
Стригалева. Но, увидев Лену, он потерял уверенность — ему
нельзя было теперь смотреть в эту сторону.
— Пожалуйста, начнем. Чьи это работы? — хрипло
проговорил он, подходя к стеллажу, на котором плотно, один к
другому стояли глиняные горшки с темно-зелеными картофельными
кустами. Федор Иванович сразу определил, что это прививки --
здесь занимались влиянием подвоя на привой и обратно — по
методу академика Рядно.
— Это мои работы, — сказал пожилой бледный человек с
угольными бровями и черными, глубоко забитыми, как гвозди,
печальными глазами. — Моя фамилия Ходеряхин, Кандидат наук
Ходеряхин. Здесь представлены несколько видов дикого картофеля,
а также культурные сорта "Эпикур", "Вольтман", "Ранняя роза"...
Он долго, как экскурсовод перед группой провинциалов,
приехавших в ботанический сад, показывал культурные и дикие
растения. Кусты имели хороший вид. Темные плотные листы
блестели.
— Азота многовато кладете, — сказал Федор Иванович.
— Для опытов по вегетативному взаимодействию это не
мешает, — парировал Ходеряхин и продолжал свой пространный
доклад.
Федор Иванович, склонив голову, слушал и все плотнее
сжимал губы.
— Простите, я вам помогу, — прервал он, наконец,
Ходеряхина. — Вы, товарищ... пишете вот здесь, в московском
журнале, о достигнутых вами результатах. "Сорт "Эпикур", — это
ваши слова, — будучи привит на сорт "Фитофтороустойчивый",
приобретает ветвистость куста, листья утрачивают свою
рассеченность... — и так далее. — ...Листья сорта "Ранняя
роза" при прививке на "Солянум Демиссум" становятся похожими на
листья этого дикаря" — и тэ дэ...
— Негусто... Боюсь, что нам придется давать еще одну
статью о ваших экспериментах. Вы пишете, Василий Степанович?
Пожалуйста, пишите. Это важно.
На очереди стояли несколько аспирантов Ходеряхина --
каждый около своих растений. Подобравшись, как для битвы, уже
не видя ничего, кроме очередного горшка с картофельным кустом и
очередного прячущего тревогу лица, Федор Иванович проходил от
одного стеллажа к другому и уже не столько проверял, сколько
учил молодых людей.
— А вы не пробовали вырезать глазки из клубней
цилиндрическим сверлом для пробок? — слышался его уже
спокойный, мягкий голос. — Попробуйте, это очень удобно, и
привой точно входит в вырез на клубне подвоя.
— Никаких мало-мальски достойных внимания результатов, --
вполголоса сказал он Цвяху. Кто-то все-таки услышал — шепот
порхнул среди людей, стоявших поодаль.
— Здесь уже мои растения, — пропел у него над ухом
чей-то снисходительный тенор. — Кандидат наук Краснов.
— Знакомая фамилия, — сказал Федор Иванович, задержав
взгляд на тонком и извилистом носе вежливо склонившегося к нему
лысоватого спортсмена со значком. — Я читал в журнале вашу
статью, товарищ Краснов...
— Мною... нами было замечено, — начал докладывать
спортсмен и, выпрямившись, развернул тяжелые плечи, но
привычная сутулость опять стянула их, пригнула книзу, --
...было замечено, что сорта "Лорх" и "Вольтман", которые росли
по соседству с местным сортом "Желтушка" — через дорогу...
опылились пыльцой последнего, которая подействовала и на клубни
обоих сортов... Последние стали в большинстве похожи на клубни
сорта "Желтушка"...
— Это я все читал в вашей статье, — сказал Федор
Иванович и умолк, медленно краснея. Помолчав, спросил: — То
есть, вы хотите доказать, что если мать блондинка, а отец
брюнет, то не только их дитя будет черноволосым, но и у матери
глаза и волосы должны в ходе беременности почернеть... Таких
случаев наука еще не знает. Следующей весной вы, наверно,
повторите ваш эксперимент?
— Зачем? — оскорбленно, но сдержанно передернул тонкими
девичьими бровями Краснов. — Я уже другой запланировал.
— А известно ли вам, товарищ Краснов, что картофель не
перекрестное, а самоопыляющееся растение? Вы же вуз кончали!
Пыльце вашей "Желтушки" здесь нечего делать. Это вы
представляете себе? Да она и не перелетит через дорогу!
Краснов, странно улыбаясь маленьким ротиком, глядел в
сторону. Федор Иванович, окинув его фигуру быстрым взглядом,
невольно задержался на громадном красно-фиолетовом кулаке,
который двигался внизу, как самостоятельное живое существо.
"Что он там делает?" — подумал Федор Иванович и сразу увидел
стиснутый в кулаке теннисный мяч. "Ага, он тренирует кулак", --
осенила догадка. Шевельнув бровью, он покачал головой.
— Товарищ Краснов! Я вижу, вы не согласны. Но вы должны
это знать — картофель не ветроопыляемое растение. У него
пыльца не как у злаков, не может летать. Она тяжелая, как
крахмал. И устройство пыльников — они никогда не раскрываются
полностью. Там есть такая маленькая пора — и через нее пыльца
просыпается по мере созревания, прямо на собственное рыльце.
Понаблюдайте, насекомые не посещают цветков картофеля — там
нечего брать. И не потому, что пыльца какая-нибудь невкусная. Я
сам, еще студентом... Останется, бывало, в пробирке лишняя
пыльца картошки — высыпал ее на прилетную доску в улье. Пчелы
мигом всю подбирали! Поняли? То, что вы говорите, физически
невозможно: тяжелая пыльца, если не прилипнет к рыльцу, отвесно
падает на землю. Слава богу, очень рад, что не могу назвать ваш
опыт каким-нибудь таким словом... Здесь, к счастью, просто
полное незнание того, с чем имеешь дело. Ох, ох, товарищи...
Что это — два часа? Нет, на сегодня я уже мертвец...
— Продолжим завтра? — сказал Цвях.
— Вот именно, — странно мигая одним глазом, шевеля
гибкой бровью, Федор Иванович пошел из оранжереи. Цвях еле
поспевал за ним.
— Уж больно ты их... Без снисхождения. Касьяну не
понравится. Что это с тобой?
— Но почему он напечатал их статьи в своем журнале! --
Федор Иванович остановился. — Почему Касьян их напечатал!
— Ладно, Федя, хватит правду искать. Пошли в столовую.
В столовой Федор Иванович сел за какой-то стол, чем-то
закусывал, что-то брал ложкой из тарелки и все смотрел куда-то
сквозь стены. Он не видел, что через стол от него прошли и сели
Стригалев с Еленой Владимировной и несколько аспирантов. Лена
что-то крикнула, и Цвях ответил, а он только оглянулся на них,
ничего не понимая.
— Произвели они, однако, на тебя впечатление, — заметил
Цвях, принимаясь за лапшевник.
Пообедав, они сели на лавку около столовой и закурили.
— Что будем сейчас делать? — спросил Цвях.
— Я прогуляюсь часок.
— А я по старой испытанной привычке пойду лягу поспать.
Лапша человека вяжеть, он набухнеть и спать ляжеть.
И как только Цвях скрылся за воротами учхоза, из столовой
быстро вышла Елена Владимировна, Федор Иванович в это время
подобрал около лавки лежавшего на спине красивого
жука-скрипуна. Его облепили муравьи и уже раскидывали умишками,
как бы начать его заживо жрать. Федор Иванович старательно
обдул муравьев. А думал о Стригалеве. "Хорошо, что отложили на
завтра", — думал он, рассматривая жука. Это Рыл большой узкий
жук с живыми черными глазами, с длинными усами, похожий на
интеллигентного дореволюционного авиатора в черном жилете из
блестящего шелка, застегнутом доверху. А сюртук на нем был
темно-серый, в мелкую светлую крапинку.
— Можно около вас сесть? — спросила Елена Владимировна,
садясь. — Что вы тут делаете? Ого, кто у вас!
— Вот видите, жук... Скрипун.
Налюбовавшись, Федор Иванович осторожно посадил жука на
землю, и "авиатор" бросился наутек, взмахивая ногами, как
тростью, и не теряя осанки.
— Как вам наши генетики и селекционеры?
— Выше всяких похвал. Чудеса!
— Какие у вас планы на сегодня? — она нагнулась и
пальцем провела на земле дугу.
Он вопросительно посмотрел.
— Вы не слышали вопроса? — спросила она.
— Я ответил пантомимой.
— А вы словами ответьте. И по существу.
— Сейчас я пойду куда-нибудь. Только природе страданья
незримые духа дано врачевать.
— Давайте врачевать вместе. Я покажу вам наши поля.
— Давайте, — с
...Закладка в соц.сетях
