Жанр: Стихи
Избранное
А.И. НЕМИРОВСКИЙ
И З Б Р А Н Н О Е
В НАЧАЛЕ ПУТИ
(1937 - 1941)
Как бранное поле, доска между нами,
И доводом-ходом развернуто знамя.
По белым и черным полям вперемешку
В атаку идут запыленные пешки.
И мчатся, как мысли, послушные кони
Туда, где обман заседает на троне,
Где рядом с четой королевской сердито
Глазами косит офицерская свита.
Я выше успехов приземистой рати.
Потерям моим не вместиться в квадрате.
ЧАСОВЩИК
А подо мной в полуподвальном этаже
Худой старик с печальными глазами,
Как ворожей, склонился над часами,
Над судьбами воров и сторожей.
Он не откроет внутреннюю связь
Между частями разных механизмов.
Он в стороне от времени и жизни,
Во времени всю жизнь прокопошась.
Часы идут друг другу невпопад,
Они различны, как различны лица.
И даже эта древняя столица
Напоминает чем-то циферблат.
Когда и этот день без обеда,
Когда в гардеробе один нафталин,
Когда на месте чьего-то портрета
Светятся профили горных вершин,
Когда все тепло выдувает из окон,
Когда застывают из от стужи слова...
Вчера
я
выменял
Блока
На эти березовые дрова.
Они исходили пламенем синим,
Таким, как ему исходила зима.
Таким покажется небо пустыни
Людям, от жажды сходящим с ума.
А я никогда в пустыне не был,
Я мало видел, мало хочу -
Лишь в этой раме немного неба,
Да в этом теле -
тепла чуть-чуть.
Нам жизнь не предоставила уюта.
Мы были непомерно высоки -
О нас она обламывала круто
Тяжелые дверные косяки.
Мы жизнью шли, как реки нараспашку
По степи ходят, руки разбросав,
С ветром, запыхавшимся в рубашках,
С небом, захлебнувшимся в глазах,
С песнями попутных пароходов,
С берегом, идущим по бортам.
А сколько женщин, мимо нас, поодаль
Проплыло, как ночные города.
Начало взяв лавинами с морен,
Текли мы жизнью от истоков к устью,
Мы, побеждая, исходили грустью,
Как реки, умирая у морей.
ТРИДЦАТЫЙ ВЕК
Это было в стране,
что тогда называлась Россией.
Преграждала она
дорогу в тридцатый наш век.
И от стужи дрожали
у Волги березки босые.
Ни свободы, ни счастья.
не знал тогда человек.
Мира храм
даже мысленно выстроен не был
И философы
все ещё не собирались в Кремле,
И в огромном,
не расступившемся коробе неба
Кувыркались стрижи,
и дожди пробивались к земле.
Памяти И.Г.
О, как ты смела быть такой покорной
У этой негодующей реки,
Предпочитая льдам высокогорным
Короткое тепло моей руки?!
Как ты могла не разглядеть за мною
В тебе самой заложенных начал -
Вершин разнообразие земное,
Их тяготенье к звездами по ночам.
Там, оглянувшись, ты меня полюбишь
За этот мир. отпрянувший назад,
За снегом обозначенные губы,
За сосны, набежавшие в глаза.
ЧИБЬЮ
Я слезами своими запью
Это странное слово - Чибью,
Чтобы в горло скользнул комок,
Чтобы воздух набрать я мог.
Есть на в таежном краю лагпункт,
Где умерших на сани кладут
И, как бирку на палец ноги,
Вяжут к душам кличку "враги".
Эту весть мне конверт принес.
Там сейчас колючий мороз.
Там под птичий посвист Чибью
Снег заносит матерь мою.
СЕРВАНТЕС
Я не войду в бессмертье
Славой моих злоключений,
Неукротимый рыцарь,
Сам я себя укротил.
И неуемная воля
Вырвалась из заточенья,
Выломав прутья клетки,
Ребра моей груди.
Были моими друзьями
Посох, перо, котомка.
Путь был крутым и длинным,
В том не моя вина. Я не успел расплатиться -
Только мои потомки Весь неоплатный долг мой
Вам воздадут сполна.
Я оставлю в наследство
Непрожитое время
И награждаю за скупость
Вас, короли и шуты,
Всей нержавеющей злобой
И неразменным презреньем,
Всем, что скопило сердце
За бытность моей нищеты.
ВОЕННАЯ ПАМЯТЬ
Расписана каким-то Пикассо,
Приобрела Москва иную емкость
И спрятала привычное лицо,
На миг преобразившись в незнакомку.
Классическое слово "маскарад",
Военной заменила маскировкой.
И я иду среди слепых громад
С единственной подругою винтовкой.
Разбросаны железные ежи,
Мешки с песком накиданы у окон.
Все то, что я любил и чем я жил,
Вдруг сделалось пугающе далеким.
На Красной Пресне стены баррикад,
Аэростаты, спящие на тросах,
И лица треугольные солдат
При светлячке дрожащей папиросы.
Вот и все. Ей уходить по лужам,
Думая и думая о нем,
Мальчике в шинели неуклюжей,
Туго подпоясанной ремнем.
А ему - в трясущемся вагоне Задремать под перестук колес,
Ощущая на своей ладони
Соль и горечь материнских слез,
Чтоб затем брести в ночи метельной,
Свисту пуль свою подставив грудь,
И под звуки песни колыбельной
Пасть на снег и навсегда уснуть.
1941 - 1992
Нужна ли кому-нибудь повесть
О ветром развеянных днях?
Евразии каменный пояс
Со свистом прорезал наш поезд,
Спешащий на фронт товарняк.
В продутом ветрами вагоне
Гудело, как в полой трубе...
И ржали голодные кони,
И, грея над печкой ладони,
Мы мчались навстречу судьбе -
Навстречу сраженьям жестоким,
В которых спасения нет.
Стальные вели нас дороги,
И рельсы мелькали, как строки
Стихов из армейских газет.
ЧЕЛОВЕК ЗА КАМНЕМ.
Где земля, вскипая от разрывов,
Днем и ночью ходит ходуном,
У дороги к Финскому заливу
Человек лежит за валуном.
Пуля с визгом ударяет в камень,
Оставляя, как морщину, след...
Может быть, за это время сам он
Станет старше на десяток лет.
День умрет. Потянутся к закату,
Рассыпаясь в цепи, облака.
И погладит камень ноздреватый
Влажная солдатская рука.
Если я, суровый, молчаливый,
Возвращусь в свой позабытый дом,
Покажу тебе мой путь к заливу -
Пусть расскажет камень обо всем.
Северный ветер с Ладоги
Дует весь день, осердясь,
Липнет густая, как патока,
К сорокопяткам грязь.
Долго ли будем пятиться
Мысль отгоняя прочь?
Черная, как каракатица,
Нас обнимает ночь.
1943-1997
ТАНК
Агония расстрелянного танка...
Вокруг него летит комками грязь,
Смертельное он исполняет танго,
На гусенице собственной вертясь.
Ладонью вытирает пот наводчик,
Промокшую отбрасывая прядь,
А мы пехота, лежа среди кочек,
От них не в силах тела оторвать.
Доской забита дверь моей квартиры,
Осиротевшей в первый день войны.
Четвертый год я странствую по миру,
Оставленной не помня тишины.
А дома пальма без воды засохла,
Ладони листьев в трубочки свернув,
И пыль легла, как занавес, на стекла,
Не мытые ни разу на войну.
Пока я полз и руки в кровь царапал,
Пока бежал в атаку на врага,
Здесь время шло, обрушиваясь на пол
Кусками штукатурки с потолка.
И ушли паровозы, как им объявили,
в запас.
Тихо дремлют колеса
под смазкой зеленой.
И к тому полустанку,
где юность оборвалась,
Не пройдут эшелоны
не пройдут эшелоны.
Но до смертного дня
неизбывная память живет,
Как частица огня,
отгоревшего в топках.
И заносит меня
что ни час,
что ни день,
что ни год,
Этим дымным потоком,
этим дымным потоком.
ПОЗОВИ МЕНЯ
По над Волховом, по над Ильменем
Золотая страна Садко.
Я прийду к тебе. Позови меня,
Как бы ни был я далеко.
Помнишь, как я вгрызался в прошлое
И слои твои расчищал?
Помнишь, как от гостей непрошеных
С первых дней тебя защищал?
Пусть меж нами болота Мгинские,
Бор лесной потонул в крови -
Все равно мы с тобою близкие.
Позови же меня, позови.
1943 - 1992
ФРОНТОВЫЕ ГАЗЕТЫ
Почти полвека голос ваш зажат,
Газеты фронтовые, однодневки.
Стихов моих читатели лежат
Под Волховом, под Выборгом и Невкой.
И время их не взяло в оборот,
На них не захотело опереться.
Кричащее название "Вперед!"
Не скажет ничего уму и сердцу.
Истлели те газетные листы,
Где сверстаны волненья и тревоги,
И даже не поставлены кресты
На эти похороненные строки.
И вот опять мне слышится вдали
Зловещая мелодия войны -
Гудение тревожное земли
И грохот развороченной стены,
Плеск выстрелов и голоса команд,
Лязг гусениц, разрывы бомб и мин,
И чавканье сапог, и вечный мат,
Вой женщин не увидевших мужчин.
Вся эта какофония войны
Полвека не дает покоя мне,
И наяву я с нею, и во сне,
И не могу дождаться тишины.
И потому так чужд моей душе
Официальный праздничный салют.
Не из столицы пушки в воздух бьют -
Война мне салютует из траншей.
Кленовые насупленные кроны
Над зеленью защитною шатра.
За белизной стола операцьонной
Колдуют до рассвета доктора.
За километр острый запах йода,
И иногда совсем негромкий стон.
И санитары вновь несут кого-то
В носилках, исчезая за кустом.
Бинты и окровавленная вата
В широком оцинкованном ведре...
Без всякой связи ужас медсанбата
Припомнился сегодня на заре.
В стране, которой больше нет,
Под небом синим
Почти что восемьдесят лет
Живет разиня.
Друзья остались на войне,
На той далекой,
Не по своей ему вине
Так одиноко.
Снова небо распорото
Раскаленным металлом.
Ангел смерти над городом
Бьет крылами устало.
И его появление
Никого не пугает.
Гроз земных повторенье
Равнодушье рождает.
СЛОВО
Как найти тебя, паутинка,
Удержать тебя навсегда,
Слово, ломкое, словно льдинка,
И слоистое, как слюда?
оборот страницы пустой
Сколько силы суровой во времени сжатом...
Не постигнет историк - узнает поэт.
Настоящее слово похоже на атом,
И законов его расщепления нет.
Его не запрятать в бетонных колодцах.
Энергия слова не знает преград.
Она просочится и песней прольется
И каплями в вечность вернется назад.
И вот оно явилось, это слово,
Заполнило судьбы моей провал,
Хоть, может быть, явления такого
Я от себя и сам не ожидал.
И словно бы над жаждущею степью
Пронесся ветер и раздался гром,
Случайных туч разорванные цепи
Соединив единственным звеном.
СВИТОК
И с каждым днем внимательней и строже
Гляжу я сквозь замерзшее стекло
На сумрак довоенных бездорожий,
Где и меня течением влекло.
Дышу я, чтоб могло оно растаять,
И пальцами почти вмерзаю в лед.
Но все равно предательская память
Мне ничего назад не отдает.
Никто из нас тогда не верил в бога,
Но только бог поможет мне один
Единственную честную дорогу
Найти к друзьям, затерянным меж льдин,
Напомнить о достойных, но забытых
И, может быть, остаться среди них.
И пусть не затеряется мой свиток
Средь ледяного Эвереста книг.
1992.
ПОЭЗИЯ
Невнятная, рождается из шума,
Из лепета, из шорохов ночных,
Она к тебе крадется, словно пума,
И вдруг, как когти, выпускает стих.
Завороженный, валишься ты в яму,
Но памяти не оборвется нить,
Чтобы в душе невидимые шрамы
От мягкого удара сохранить.
УГАР
Не ладилась что-то работа,
Как будто по чьей-то вине.
Но вдруг ощущенье полета
Внезапно возникло во мне.
Вот-вот меня в воздух подымет,
Закружится голова,
И сразу же станут своими
Случайные чьи-то слова.
Но утром, как после угара,
Я в чудо не верю и сам -
Реальности божьего дара,
Рожденным в угаре словам.
ПОД ШУМ КОЛЕС
Огромные. Тяжелые.
Как трудно им ворочаться.
И все ж они вращаются покуда, жернова...
Не так ли цедит пифия,
когда вещать не хочется Последние, случайные,
бессвязные слова.
Безумие. Предательство.
Держава. Одиночество. Христос. Шамиль. Отечество.
Россия. Нечисть. Рок.
А ты же кровью собственной
вяжи из них пророчество, Направь в моря гармонии
бессмысленный поток.
Обрушились столетья, как лавина,
А жизни нашей словно бы и нет - Запуталась среди сухих травинок, Как
прошлогодний муравьиный след.
И как ни напрягай глаза до боли, Куда ни глянь, везде одна труха. И ты не
избежишь такой же доли, Рожденная отчаяньем строка. 1995
Не картинкой пестрой в медальоне - Остротой девическою плеч
Обнаженной сутью Модильяни
Анну смог для вечности сберечь.
БУКОВКА
Уходит лето. В небе снова осень Выстраивает знаки-облака.
Влечет меня от приозерных сосен
К домашней лампе, словно светлячка.
И буду я вокруг неё кружиться (Написано мне это на роду),
Покуда на последнюю страницу
Я буковкой, сгорев, не упаду.
Посмотри в окно!
Чтобы сохранить великий дар природы — зрение,
врачи рекомендуют читать непрерывно не более 45–50 минут,
а потом делать перерыв для ослабления мышц глаза.
В перерывах между чтением полезны
гимнастические упражнения: переключение зрения с ближней точки на более дальнюю.
БИБЛИОТЕКА
Вместилище всех выдумок и былей,
Ты с каждым днем становишься полней, Как кладбище автомобилей
Иль в доках проржавевших кораблей.
Могильного здесь нет, однако, тленья, Коррозии не вижу и следа.
Чужие книги дышат вдохновеньем
И счастьем завершенного труда.
ЛОРКА
Федерико Гарсия Лорка!
В каждом звуке и в каждом слове
Ощущается привкус горький
Твоей андалузской крови.
Череда кипарисов черных
Не грустит над твоей гробницей.
Я не знаю, какие корни
Проросли сквозь твои глазницы,
И какие несутся стаи
В опрокинутом небе синем.
Только вижу, что ты прорастаешь
В каждом зернышке апельсинном.
ДОМ ВОЛОШИНА
Похожи здесь дома на корабли.
Их стены, как борта, пропахли солью.
И этот дом стоит, как на приколе,
От всех путей, от всех дорог вдали. Затерянный, забытый, неживой,
Хранящий лишь одни воспоминанья.
И полки книг, как колумбарий знанья,
И тени тех, кто близок к ним судьбой.
Философ и поэт давно ушел
Из этих стен на свой полынный холм.
Его стихи? Кто знает их теперь?
Кому доступна их хмельная брага?
И медленно со склонов Кара-Дага
Сползает ночь на синий Коктебель.
ПАМЯТИ НИКОЛАЯ МАЙОРОВА
Еще не выпал наш последний снег,
Тот самый снег, что принесет разлуку.
И мы гребем с тобою, как во сне,
Лопатами, как веслами, сквозь вьюгу.
Еще не выпал наш последний снег.
Я говорю вам: нет, ещё не выпал,
Еще растают в солнечном огне
Осколки дней, как смерзшиеся глыбы,
Еще ударит над полями гром,
Еще цветы мы будем мять по лугу,
Еще своих любимых мы найдем,
Как музыкант находит тон по слуху.
Встают сугробы, словно берега,
И мы скользим меж ними, как фрегаты.
И музыка звучит издалека,
Прекрасная, как лунная соната.
Свистит поземка, заметая след.
И нет уже обратно нам дороги,
И в мир, как в недописанный сонет,
Ведут нас ослепительные строки.
КУЛЬЧИЦКИЙ
О, как тебя мне часто нехватает,
Хочу опять взглянуть в твои глаза,
И кажется, что лестница витая
Ведет меня опять на небеса.
Мы в кипятке размачивали корки
И спорили с тобой до хрипоты
О Рильке, об Уитмене и Лорке,
Потом поэму прочитал мне ты.
И рядом печка у меня топилась,
Потрескивали мокрые дрова,
И словно б не от голода кружилась,
А от стихов упругих голова.
МОЙ ЩЕГОЛ
Где же ты, криница Гипокрены,
Аполлона ключ благословенный,
Пифии божественная дрожь?
До чего же, до чего же с пленной
Птицею поэт опальный схож.
Век прошел. Не видно перемены,
Не дождешься океанской пены,
Даже и крылами не взмахнешь,
Только голос рвется через стены.
Как же сладко ты, щегол, поешь.
ПРОЩАНИЕ С ВОРОНЕЖЕМ
Гудок. Качнулось здание вокзала
И тронулись деревья заодно.
И, словно строчки, замелькали шпалы,
Переходя в сплошное полотно.
Прощается с пластами чернозема
Всю скорость набирающий состав.
Проносятся уже Отрожки с громом
Над гладью вод нависшего моста.
И остается за окном Воронеж,
На ссыльного теряя все права.
Но не ликует человек в вагоне.
Дрожит его больная голова.
И ищут губы, губы ищут слово,
Но начисто разобран лексикон:
Ворона. Нож. Воронеж. Обворован.
Без крова. Кровь. Бесчестие. Закон.
И всю дорогу не дает покоя
Поэту мысль, сводящая с ума:
Осталась за Воронежем-рекою
Не горечь ссылки - жизнь его сама.
МАНСАРДА
Борису Зубакину
На улице, на улице Тверской
Поэты собираются в "Мансарде".
За дверью, загороженной доской
Они опять у времени в осаде.
Там наверху - распятая Москва,
И суд вершат над нею комиссары.
О боже, дай мне вымолвить слова,
Покуда дверь не вздрогнет от удара!
И булькает, и булькает вино,
Мелькают дни и шелестят страницы.
И нет уже подвальчика давно,
"Мансарда" никому уже не снится.
И лишь меня ведут ступени вниз,
И слышу я, как тренькает гитара,
И рыцарь розенкрейцеров Борис
Подносит мне наполненную чару.
О, как знаком мне этот алый цвет.
Хлеб на столе лежит Христовым телом.
Последний стих читает мне поэт...
Его он сочинил перед расстрелом.
БОРИСУ ЗУБАКИНУ
"По вечерам кузнечики стрекочут,
По вечерам, по вечерам...
И каждый, хочет иль не хочет, Прислушивается к их хорам".
Б.Зубакин.
Сослав его под этот небосклон,
На берега, где ветер смерти веет,
Не ведали они, что Аполлон
Был родом из страны гипербореев.
Казалось им, что здесь царит зима,
Что дух застыл во власти вечной ночи.
А он услышал, как сводя с ума,
По вечерам кузнечики стрекочут.
Своей судьбы знать людям не дано.
Не различить им даже зла от блага,
И можно спутать смерти полотно
Со ждущей вдохновения бумагой.
БОРИСУ ЗУБАКИНУ
"По вечерам кузнечики стрекочут,
По вечерам, по вечерам...
И каждый, хочет иль не хочет, Прислушивается к их хорам".
Б.Зубакин.
Сослав его под этот небосклон,
На берега, где ветер смерти веет,
Не ведали они, что Аполлон
Был родом из страны гипербореев.
Казалось им, что здесь царит зима,
Что дух застыл во власти вечной ночи.
А он услышал, как сводя с ума,
По вечерам кузнечики стрекочут.
Своей судьбы знать людям не дано.
Не различить им даже зла от блага,
И можно спутать смерти полотно
Со ждущей вдохновения бумагой.
Опять господь все звезды потушил
И не оставил в небе ни единой,
Лишь месяц серебрится, как полтина
На упокой обманутой души.
Налейте же бокалы до краев
Такого же расплавленного пунша.
Без лишних слов осушим их за душу,
Ушедшую в кромешный мрак миров.
Давняя мука моя
И эйфория.
Снова в твоих я морях,
Райнер-Мария!
Словно бы поднят в луче
Над глубиною
И покидаю ковчег
С голубем Ноя.
НАД ПЕРЕВОДАМИ РИЛЬКЕ
Опять к твоей привязан я строке,
К мелодии, до боли мне знакомой.
Дай оторваться и уйти в пике
Над шахматной доскою стиходрома
И приземлиться в той же полосе,
Порядка слов и звуков не нарушить,
Твой замысел познать в его красе,
Свою отдать ему навеки душу.
ЧЕРНИЛЬНИЦА
Стеклянная чернильница,
Почти неузнаваемый
Загадочный предмет,
Ты больше не кормилица,
Из недр твоих не выльется
Желаемый сюжет.
На поворот немыслимый
Нам нечего надеяться
В век вечного пера.
С тобой из моды вышли мы, Подруга-современница.
В музей и мне пора.
Фракийский лес - фантазии начало,
Прибежище всех мифов и чудес.
Не здесь ли песнь Орфея прозвучала
Обычаям людским наперерез?
Не здесь ли собрала его кифара
Вокруг себя живущих всех окрест
И силою чарующего дара
Поэзию взметнула до небес?
Отсюда в мрак Аида к Эвридике
Протянута сверкающая нить,
Бесчувственность природную и дикость
Гармонией сумел он приструнить.
Запели реки, пропасти и горы,
И музыкой наполнилась душа,
И сам певец навстречу Пифагору,
Сойдя в долины, сделал первый шаг.
В творчестве любого виртуоза,
Мастера пера или смычка.
Ощущалась скрытая угроза
Прописям ЦК или ЧК,
Миру обезличенных рабочих,
Творческих союзов подпевал,
Сделавших уделом одиночек
Лагерный барак-лесоповал.
Нет для сатиры смерти -
Как бы ни пеленал
В свитки её Ювенал,
Бьет она наповал
Через тысячелетья.
МОЕМУ ПЕРУ
Мне кажется, что в мире загостив,
Тебя, стило, довел до утомленья.
За этот вялый слог меня прости,
За высказанных мыслей повторенье.
Конечно, я стремился к новизне,
Но лишь едва достиг её порога,
И очень редко, словно в полусне,
Мне удавалось слышать голос бога.
Я был тогда поистине велик,
А ты летело птицей над тетрадью,
И нам обоим этот редкий миг
Небесною казался благодатью.
ИМПУЛЬСЫ оборот - пустая страница
ВСТРЕЧА
Памяти С.Х.
Я вынес её из детства,
как память о чем-то странном,
О чем-то совсем не похожем
на все, что любить учусь.
Были мы с нею вместе
на берегу океана,
Покрытого легкой дрожью
прелюдии наших чувств.
Мы шли, с головой погрузившись,
как в слезы, в соленую воду,
Брели, ничего не видя,
по донным зеленым пескам.
А волны над нами играли вдохновеннейшую из мелодий,
Какую может исполнить
лишь по любви тоска.
Я встретил её на концерте
и больше нигде не встречу, А женщина с именем Вашим -
это совсем не она.
Та, что впервые сыграна
в этот октябрьский вечер, Без возвращенья мелодии
не будет повторена.
НОЧЬ
Будто черная тень
пролегла между нами,
Словно щель на стене
между днями-камнями.
И от этой пустой
и бессмысленной щели
Начинался разлад
и блужданья без цели.
Будто счастье нам
только однажды приснилось,
И стена от толчка одного развалилась.
Кажется, не всю тебя я выпил -
Что-то по тропинке разлилось,
И на взморье, где играют зыби,
С ароматом водорослей рыбьим
Смешан запах золотых волос.
Снова что-то горло мне щекочет,
И уснуть опять я не могу,
А засну - несусь ретивой гончей
К той уже давно забытой ночи
На пологом крымском берегу.
Вышли мы с тобою за околицу.
Моросил осенний мелкий дождь.
Я сказал: "Слова сегодня колются,
Голыми руками не возьмешь!
Потому и буду нынче короток:
Расставаться надо навсегда!"
Пробежала от волос по вороту
Каплями холодная вода.
Полузабытые страницы
Раскрыла старая тетрадь.
И мне от них не устраниться
И от себя не оторвать.
Следы любви моей недолгой,
Ее кривая колея.
Горящей памяти осколки,
Кровоточащие края.
Умерших ждет Аид,
Я ж сам себе судья.
По памяти скользит
Харонова ладья.
Уже который год
В той дальней стороне
Не по моей ль вине
Душа одна живет.
Я глаз ей не смежил.
Молитвы не прочел
И в губы не вложил
Мифический обол.
Ушла она одна
В зеленую траву.
Со мной моя вина,
И с нею я живу.
БЕССОННИЦА
И все-таки я верю - ты придешь
Ко мне домой когда-нибудь по марту,
В собачьем лае, в шорохе подошв,
В шуршаньи шин по мокрому асфальту.
В составов уходящих ровный гул
Когда-нибудь ворвется голос звонкий.
Не потому ль заснуть я не могу
И слушаю до боли в перепонках...
И.Г.
Тебе всегда любимой быть хотелось,
Да, нравиться тебе хотелось мне.
И зеркало, в какое ты гляделась,
Висит передо мною на стене.
И ты ушла. Ты стала горстью пепла.
Я в зеркале ищу твои черты.
Но зеркало потухло и ослепло
От слез,
от холода,
от пустоты.
ПОВИННАЯ
И.Г.
Иду к тебе с повинною
Я за любовь недлинную,
И в том её единственный порок.
Судьба на нас низринула
Охоту соколиную
И встала на дороге поперек.
Разлучница дремучая
Надеждами нас мучала,
Трепала и намяла нам бока.
В войны пески зыбучие
Ушла звездой падучею
Офелия в солдатских сапогах.
ПИГМАЛИОН
А.Б.
Пять тысяч лет, оковами звеня,
К тебе в пустыне строил я дорогу.
Пять тысяч лет хлестала ты меня
Своим бичом из шкуры носорога.
Пять тысяч лет рубцы я целовал,
Сжимая зубы, думал о расплате.
Пять тысяч лет я о тебе мечтал
И звал тебя, твой раб и твой создатель.
Пять тысяч лет любила ты других -
Седых и юных, дерзких и невинных,
И вот теперь ты вся в руках моих,
Как мягкая податливая глина.
Зажгу в тебе огонь любви живой.
Ты будешь Афродитой иль Еленой.
Ты будешь мне гетерой или женой,
Единственно желанной во вселенной.
А.Б.
Она ко мне явилась с опозданьем,
Как дальние приходят поезда.
И в хаосе тревожном ожиданья
Она зажглась, как поздняя звезда.
Она, как снег, на душу опустилась.
И стало вдруг так чисто, так бело,
Как будто снова детство возвратилось
И памяти дороги замело.
И снова я бреду по перепутку.
Январский ветер свищет за спиной.
Но с нею мне не холодно, не жутко
В безжизненной пустыне ледяной.
Вот, проводом натянутым звеня,
Последняя отходит электричка,
И падают снежинки на реснички,
На щеки марсианки иль москвички
И тают под губами у меня.
Е.К.
Берег от пены волн
Кажется в птичьих перьях.
Ветры далеких времен
Вынесли нас берег.
Мы - две капли с тобой,
Нас солнце высушит утром.
Так решено судьбой
В мире древнем и мудром.
В небе погаснет свет,
Чудо вспыхнет и минет,
Горький останется след
На этой горячей полыни.
НЕЗНАКОМКА
Есть законы у города конок
И обычаи новых столиц,
Где сливается в стеклах вагонных
Безразличная линия лиц,
Где сквозь залы ревущих вокзалов,
Затерявшись в снующей толпе,
Ты бредешь пассажиркой усталой,
И не знает никто о тебе.
Не войдешь ты в полотна Крамского.
Неприметен девичий наряд,
И на шубке твоей подростковой
Никакой не задержится взгляд.
Но однажды ты станешь загадкой.
В телефонной войдя автомат,
Ты рукою в бумажной перчатке
Номер мой наберешь наугад.
И услышу я голос негромкий
Той, что станет моею судьбой:
"Узнаешь? Я твоя незнакомка...
Я хочу быть любима тобой".
ДОЖДЛИВАЯ НЕДЕЛЯ
Л.И.
I
Стучалась ко мне дождем,
Невнятным дождем из сада,
Которого мы не ждем,
Которого ждать не надо.
И стала моей душой,
И радостной, и тревожной,
Как будто я перешел
Какой-то рубеж невозможный.
И выросли на стекле
Те губы, глаза и плечи -
Любовь, на которую мне
Ответить, как прежде, нечем.
II
О чем этот длинный день,
День сумрачный и тоскливый?
Сказать о какой беде
Он хочет в своих переливах?
Зачем, он несносный, к Вам
Взывает так безнадежно?
Какие ещё слова
Он хочет добавить к прежним?
III
Не надо мне о другом.
О том же тоже не надо.
Закончился день дождем,
Потоком с крыши покатой.
Он пел и плескал в трубе,
В банальной трубе водосточной,
О нашей с тобой судьбе,
О круге нашем порочном.
Плакать не надо, затейница
Наших недетских игр.
Счастье в
...Поділитися у соцмережах
