Жанр: Стихи
Избранное
А.И. НЕМИРОВСКИЙ
И З Б Р А Н Н О Е
В НАЧАЛЕ ПУТИ
(1937 - 1941)
* * *
Как бранное поле, доска между нами,
И доводом-ходом развернуто знамя.
По белым и черным полям вперемешку
В атаку идут запыленные пешки.
И мчатся, как мысли, послушные кони
Туда, где обман заседает на троне,
Где рядом с четой королевской сердито
Глазами косит офицерская свита.
Я выше успехов приземистой рати.
Потерям моим не вместиться в квадрате.
ЧАСОВЩИК
А подо мной в полуподвальном этаже
Худой старик с печальными глазами,
Как ворожей, склонился над часами,
Над судьбами воров и сторожей.
Он не откроет внутреннюю связь
Между частями разных механизмов.
Он в стороне от времени и жизни,
Во времени всю жизнь прокопошась.
Часы идут друг другу невпопад,
Они различны, как различны лица.
И даже эта древняя столица
Напоминает чем-то циферблат.
* * *
Когда и этот день без обеда,
Когда в гардеробе один нафталин,
Когда на месте чьего-то портрета
Светятся профили горных вершин,
Когда все тепло выдувает из окон,
Когда застывают из от стужи слова...
Вчера
я
выменял
Блока
На эти березовые дрова.
Они исходили пламенем синим,
Таким, как ему исходила зима.
Таким покажется небо пустыни
Людям, от жажды сходящим с ума.
А я никогда в пустыне не был,
Я мало видел, мало хочу -
Лишь в этой раме немного неба,
Да в этом теле -
тепла чуть-чуть.
* * *
Нам жизнь не предоставила уюта.
Мы были непомерно высоки -
О нас она обламывала круто
Тяжелые дверные косяки.
Мы жизнью шли, как реки нараспашку
По степи ходят, руки разбросав,
С ветром, запыхавшимся в рубашках,
С небом, захлебнувшимся в глазах,
С песнями попутных пароходов,
С берегом, идущим по бортам.
А сколько женщин, мимо нас, поодаль
Проплыло, как ночные города.
Начало взяв лавинами с морен,
Текли мы жизнью от истоков к устью,
Мы, побеждая, исходили грустью,
Как реки, умирая у морей.
ТРИДЦАТЫЙ ВЕК
Это было в стране,
что тогда называлась Россией.
Преграждала она
дорогу в тридцатый наш век.
И от стужи дрожали
у Волги березки босые.
Ни свободы, ни счастья.
не знал тогда человек.
Мира храм
даже мысленно выстроен не был
И философы
все ещё не собирались в Кремле,
И в огромном,
не расступившемся коробе неба
Кувыркались стрижи,
и дожди пробивались к земле.
* * *
Памяти И.Г.
О, как ты смела быть такой покорной
У этой негодующей реки,
Предпочитая льдам высокогорным
Короткое тепло моей руки?!
Как ты могла не разглядеть за мною
В тебе самой заложенных начал -
Вершин разнообразие земное,
Их тяготенье к звездами по ночам.
Там, оглянувшись, ты меня полюбишь
За этот мир. отпрянувший назад,
За снегом обозначенные губы,
За сосны, набежавшие в глаза.
ЧИБЬЮ
Я слезами своими запью
Это странное слово - Чибью,
Чтобы в горло скользнул комок,
Чтобы воздух набрать я мог.
Есть на в таежном краю лагпункт,
Где умерших на сани кладут
И, как бирку на палец ноги,
Вяжут к душам кличку "враги".
Эту весть мне конверт принес.
Там сейчас колючий мороз.
Там под птичий посвист Чибью
Снег заносит матерь мою.
СЕРВАНТЕС
Я не войду в бессмертье
Славой моих злоключений,
Неукротимый рыцарь,
Сам я себя укротил.
И неуемная воля
Вырвалась из заточенья,
Выломав прутья клетки,
Ребра моей груди.
Были моими друзьями
Посох, перо, котомка.
Путь был крутым и длинным,
В том не моя вина. Я не успел расплатиться -
Только мои потомки Весь неоплатный долг мой
Вам воздадут сполна.
Я оставлю в наследство
Непрожитое время
И награждаю за скупость
Вас, короли и шуты,
Всей нержавеющей злобой
И неразменным презреньем,
Всем, что скопило сердце
За бытность моей нищеты.
ВОЕННАЯ ПАМЯТЬ
* * *
Расписана каким-то Пикассо,
Приобрела Москва иную емкость
И спрятала привычное лицо,
На миг преобразившись в незнакомку.
Классическое слово "маскарад",
Военной заменила маскировкой.
И я иду среди слепых громад
С единственной подругою винтовкой.
Разбросаны железные ежи,
Мешки с песком накиданы у окон.
Все то, что я любил и чем я жил,
Вдруг сделалось пугающе далеким.
На Красной Пресне стены баррикад,
Аэростаты, спящие на тросах,
И лица треугольные солдат
При светлячке дрожащей папиросы.
* * *
Вот и все. Ей уходить по лужам,
Думая и думая о нем,
Мальчике в шинели неуклюжей,
Туго подпоясанной ремнем.
А ему - в трясущемся вагоне Задремать под перестук колес,
Ощущая на своей ладони
Соль и горечь материнских слез,
Чтоб затем брести в ночи метельной,
Свисту пуль свою подставив грудь,
И под звуки песни колыбельной
Пасть на снег и навсегда уснуть.
1941 - 1992
* * *
Нужна ли кому-нибудь повесть
О ветром развеянных днях?
Евразии каменный пояс
Со свистом прорезал наш поезд,
Спешащий на фронт товарняк.
В продутом ветрами вагоне
Гудело, как в полой трубе...
И ржали голодные кони,
И, грея над печкой ладони,
Мы мчались навстречу судьбе -
Навстречу сраженьям жестоким,
В которых спасения нет.
Стальные вели нас дороги,
И рельсы мелькали, как строки
Стихов из армейских газет.
ЧЕЛОВЕК ЗА КАМНЕМ.
Где земля, вскипая от разрывов,
Днем и ночью ходит ходуном,
У дороги к Финскому заливу
Человек лежит за валуном.
Пуля с визгом ударяет в камень,
Оставляя, как морщину, след...
Может быть, за это время сам он
Станет старше на десяток лет.
День умрет. Потянутся к закату,
Рассыпаясь в цепи, облака.
И погладит камень ноздреватый
Влажная солдатская рука.
Если я, суровый, молчаливый,
Возвращусь в свой позабытый дом,
Покажу тебе мой путь к заливу -
Пусть расскажет камень обо всем.
* * *
Северный ветер с Ладоги
Дует весь день, осердясь,
Липнет густая, как патока,
К сорокопяткам грязь.
Долго ли будем пятиться
Мысль отгоняя прочь?
Черная, как каракатица,
Нас обнимает ночь.
1943-1997
ТАНК
Агония расстрелянного танка...
Вокруг него летит комками грязь,
Смертельное он исполняет танго,
На гусенице собственной вертясь.
Ладонью вытирает пот наводчик,
Промокшую отбрасывая прядь,
А мы пехота, лежа среди кочек,
От них не в силах тела оторвать.
* * *
Доской забита дверь моей квартиры,
Осиротевшей в первый день войны.
Четвертый год я странствую по миру,
Оставленной не помня тишины.
А дома пальма без воды засохла,
Ладони листьев в трубочки свернув,
И пыль легла, как занавес, на стекла,
Не мытые ни разу на войну.
Пока я полз и руки в кровь царапал,
Пока бежал в атаку на врага,
Здесь время шло, обрушиваясь на пол
Кусками штукатурки с потолка.
* * *
И ушли паровозы, как им объявили,
в запас.
Тихо дремлют колеса
под смазкой зеленой.
И к тому полустанку,
где юность оборвалась,
Не пройдут эшелоны
не пройдут эшелоны.
Но до смертного дня
неизбывная память живет,
Как частица огня,
отгоревшего в топках.
И заносит меня
что ни час,
что ни день,
что ни год,
Этим дымным потоком,
этим дымным потоком.
Посмотри в окно!
Чтобы сохранить великий дар природы — зрение,
врачи рекомендуют читать непрерывно не более 45–50 минут,
а потом делать перерыв для ослабления мышц глаза.
В перерывах между чтением полезны
гимнастические упражнения: переключение зрения с ближней точки на более дальнюю.
ПОЗОВИ МЕНЯ
По над Волховом, по над Ильменем
Золотая страна Садко.
Я прийду к тебе. Позови меня,
Как бы ни был я далеко.
Помнишь, как я вгрызался в прошлое
И слои твои расчищал?
Помнишь, как от гостей непрошеных
С первых дней тебя защищал?
Пусть меж нами болота Мгинские,
Бор лесной потонул в крови -
Все равно мы с тобою близкие.
Позови же меня, позови.
1943 - 1992
ФРОНТОВЫЕ ГАЗЕТЫ
Почти полвека голос ваш зажат,
Газеты фронтовые, однодневки.
Стихов моих читатели лежат
Под Волховом, под Выборгом и Невкой.
И время их не взяло в оборот,
На них не захотело опереться.
Кричащее название "Вперед!"
Не скажет ничего уму и сердцу.
Истлели те газетные листы,
Где сверстаны волненья и тревоги,
И даже не поставлены кресты
На эти похороненные строки.
* * *
И вот опять мне слышится вдали
Зловещая мелодия войны -
Гудение тревожное земли
И грохот развороченной стены,
Плеск выстрелов и голоса команд,
Лязг гусениц, разрывы бомб и мин,
И чавканье сапог, и вечный мат,
Вой женщин не увидевших мужчин.
Вся эта какофония войны
Полвека не дает покоя мне,
И наяву я с нею, и во сне,
И не могу дождаться тишины.
И потому так чужд моей душе
Официальный праздничный салют.
Не из столицы пушки в воздух бьют -
Война мне салютует из траншей.
* * *
Кленовые насупленные кроны
Над зеленью защитною шатра.
За белизной стола операцьонной
Колдуют до рассвета доктора.
За километр острый запах йода,
И иногда совсем негромкий стон.
И санитары вновь несут кого-то
В носилках, исчезая за кустом.
Бинты и окровавленная вата
В широком оцинкованном ведре...
Без всякой связи ужас медсанбата
Припомнился сегодня на заре.
* * *
В стране, которой больше нет,
Под небом синим
Почти что восемьдесят лет
Живет разиня.
Друзья остались на войне,
На той далекой,
Не по своей ему вине
Так одиноко.
* * *
Снова небо распорото
Раскаленным металлом.
Ангел смерти над городом
Бьет крылами устало.
И его появление
Никого не пугает.
Гроз земных повторенье
Равнодушье рождает.
СЛОВО
Как найти тебя, паутинка,
Удержать тебя навсегда,
Слово, ломкое, словно льдинка,
И слоистое, как слюда?
оборот страницы пустой
* * *
Сколько силы суровой во времени сжатом...
Не постигнет историк - узнает поэт.
Настоящее слово похоже на атом,
И законов его расщепления нет.
Его не запрятать в бетонных колодцах.
Энергия слова не знает преград.
Она просочится и песней прольется
И каплями в вечность вернется назад.
* * *
И вот оно явилось, это слово,
Заполнило судьбы моей провал,
Хоть, может быть, явления такого
Я от себя и сам не ожидал.
И словно бы над жаждущею степью
Пронесся ветер и раздался гром,
Случайных туч разорванные цепи
Соединив единственным звеном.
СВИТОК
И с каждым днем внимательней и строже
Гляжу я сквозь замерзшее стекло
На сумрак довоенных бездорожий,
Где и меня течением влекло.
Дышу я, чтоб могло оно растаять,
И пальцами почти вмерзаю в лед.
Но все равно предательская память
Мне ничего назад не отдает.
Никто из нас тогда не верил в бога,
Но только бог поможет мне один
Единственную честную дорогу
Найти к друзьям, затерянным меж льдин,
Напомнить о достойных, но забытых
И, может быть, остаться среди них.
И пусть не затеряется мой свиток
Средь ледяного Эвереста книг.
1992.
ПОЭЗИЯ
Невнятная, рождается из шума,
Из лепета, из шорохов ночных,
Она к тебе крадется, словно пума,
И вдруг, как когти, выпускает стих.
Завороженный, валишься ты в яму,
Но памяти не оборвется нить,
Чтобы в душе невидимые шрамы
От мягкого удара сохранить.
УГАР
Не ладилась что-то работа,
Как будто по чьей-то вине.
Но вдруг ощущенье полета
Внезапно возникло во мне.
Вот-вот меня в воздух подымет,
Закружится голова,
И сразу же станут своими
Случайные чьи-то слова.
Но утром, как после угара,
Я в чудо не верю и сам -
Реальности божьего дара,
Рожденным в угаре словам.
ПОД ШУМ КОЛЕС
Огромные. Тяжелые.
Как трудно им ворочаться.
И все ж они вращаются покуда, жернова...
Не так ли цедит пифия,
когда вещать не хочется Последние, случайные,
бессвязные слова.
Безумие. Предательство.
Держава. Одиночество. Христос. Шамиль. Отечество.
Россия. Нечисть. Рок.
А ты же кровью собственной
вяжи из них пророчество, Направь в моря гармонии
бессмысленный поток.
* * *
Обрушились столетья, как лавина,
А жизни нашей словно бы и нет - Запуталась среди сухих травинок, Как
прошлогодний муравьиный след.
И как ни напрягай глаза до боли, Куда ни глянь, везде одна труха. И ты не
избежишь такой же доли, Рожденная отчаяньем строка. 1995
* * *
Не картинкой пестрой в медальоне - Остротой девическою плеч
Обнаженной сутью Модильяни
Анну смог для вечности сберечь.
БУКОВКА
Уходит лето. В небе снова осень Выстраивает знаки-облака.
Влечет меня от приозерных сосен
К домашней лампе, словно светлячка.
И буду я вокруг неё кружиться (Написано мне это на роду),
Покуда на последнюю страницу
Я буковкой, сгорев, не упаду.
БИБЛИОТЕКА
Вместилище всех выдумок и былей,
Ты с каждым днем становишься полней, Как кладбище автомобилей
Иль в доках проржавевших кораблей.
Могильного здесь нет, однако, тленья, Коррозии не вижу и следа.
Чужие книги дышат вдохновеньем
И счастьем завершенного труда.
ЛОРКА
Федерико Гарсия Лорка!
В каждом звуке и в каждом слове
Ощущается привкус горький
Твоей андалузской крови.
Череда кипарисов черных
Не грустит над твоей гробницей.
Я не знаю, какие корни
Проросли сквозь твои глазницы,
И какие несутся стаи
В опрокинутом небе синем.
Только вижу, что ты прорастаешь
В каждом зернышке апельсинном.
ДОМ ВОЛОШИНА
Похожи здесь дома на корабли.
Их стены, как борта, пропахли солью.
И этот дом стоит, как на приколе,
От всех путей, от всех дорог вдали. Затерянный, забытый, неживой,
Хранящий лишь одни воспоминанья.
И полки книг, как колумбарий знанья,
И тени тех, кто близок к ним судьбой.
Философ и поэт давно ушел
Из этих стен на свой полынный холм.
Его стихи? Кто знает их теперь?
Кому доступна их хмельная брага?
И медленно со склонов Кара-Дага
Сползает ночь на синий Коктебель.
ПАМЯТИ НИКОЛАЯ МАЙОРОВА
Еще не выпал наш последний снег,
Тот самый снег, что принесет разлуку.
И мы гребем с тобою, как во сне,
Лопатами, как веслами, сквозь вьюгу.
Еще не выпал наш последний снег.
Я говорю вам: нет, ещё не выпал,
Еще растают в солнечном огне
Осколки дней, как смерзшиеся глыбы,
Еще ударит над полями гром,
Еще цветы мы будем мять по лугу,
Еще своих любимых мы найдем,
Как музыкант находит тон по слуху.
Встают сугробы, словно берега,
И мы скользим меж ними, как фрегаты.
И музыка звучит издалека,
Прекрасная, как лунная соната.
Свистит поземка, заметая след.
И нет уже обратно нам дороги,
И в мир, как в недописанный сонет,
Ведут нас ослепительные строки.
КУЛЬЧИЦКИЙ
О, как тебя мне часто нехватает,
Хочу опять взглянуть в твои глаза,
И кажется, что лестница витая
Ведет меня опять на небеса.
Мы в кипятке размачивали корки
И спорили с тобой до хрипоты
О Рильке, об Уитмене и Лорке,
Потом поэму прочитал мне ты.
И рядом печка у меня топилась,
Потрескивали мокрые дрова,
И словно б не от голода кружилась,
А от стихов упругих голова.
МОЙ ЩЕГОЛ
Где же ты, криница Гипокрены,
Аполлона ключ благословенный,
Пифии божественная дрожь?
До чего же, до чего же с пленной
Птицею поэт опальный схож.
Век прошел. Не видно перемены,
Не дождешься океанской пены,
Даже и крылами не взмахнешь,
Только голос рвется через стены.
Как же сладко ты, щегол, поешь.
ПРОЩАНИЕ С ВОРОНЕЖЕМ
Гудок. Качнулось здание вокзала
И тронулись деревья заодно.
И, словно строчки, замелькали шпалы,
Переходя в сплошное полотно.
Прощается с пластами чернозема
Всю скорость набирающий состав.
Проносятся уже Отрожки с громом
Над гладью вод нависшего моста.
И остается за окном Воронеж,
На ссыльного теряя все права.
Но не ликует человек в вагоне.
Дрожит его больная голова.
И ищут губы, губы ищут слово,
Но начисто разобран лексикон:
Ворона. Нож. Воронеж. Обворован.
Без крова. Кровь. Бесчестие. Закон.
И всю дорогу не дает покоя
Поэту мысль, сводящая с ума:
Осталась за Воронежем-рекою
Не горечь ссылки - жизнь его сама.
МАНСАРДА
Борису Зубакину
На улице, на улице Тверской
Поэты собираются в "Мансарде".
За дверью, загороженной доской
Они опять у времени в осаде.
Там наверху - распятая Москва,
И суд вершат над нею комиссары.
О боже, дай мне вымолвить слова,
Покуда дверь не вздрогнет от удара!
И булькает, и булькает вино,
Мелькают дни и шелестят страницы.
И нет уже подвальчика давно,
"Мансарда" никому уже не снится.
И лишь меня ведут ступени вниз,
И слышу я, как тренькает гитара,
И рыцарь розенкрейцеров Борис
Подносит мне наполненную чару.
О, как знаком мне этот алый цвет.
Хлеб на столе лежит Христовым телом.
Последний стих читает мне поэт...
Его он сочинил перед расстрелом.
БОРИСУ ЗУБАКИНУ
"По вечерам кузнечики стрекочут,
По вечерам, по вечерам...
И каждый, хочет иль не хочет, Прислушивается к их хорам".
Б.Зубакин.
Сослав его под этот небосклон,
На берега, где ветер смерти веет,
Не ведали они, что Аполлон
Был родом из страны гипербореев.
Казалось им, что здесь царит зима,
Что дух застыл во власти вечной ночи.
А он услышал, как сводя с ума,
По вечерам кузнечики стрекочут.
Своей судьбы знать людям не дано.
Не различить им даже зла от блага,
И можно спутать смерти полотно
Со ждущей вдохновения бумагой.
БОРИСУ ЗУБАКИНУ
"По вечерам кузнечики стрекочут,
По вечерам, по вечерам...
И каждый, хочет иль не хочет, Прислушивается к их хорам".
Б.Зубакин.
Сослав его под этот небосклон,
На берега, где ветер смерти веет,
Не ведали они, что Аполлон
Был родом из страны гипербореев.
Казалось им, что здесь царит зима,
Что дух застыл во власти вечной ночи.
А он услышал, как сводя с ума,
По вечерам кузнечики стрекочут.
Своей судьбы знать людям не дано.
Не различить им даже зла от блага,
И можно спутать смерти полотно
Со ждущей вдохновения бумагой.
* * *
Опять господь все звезды потушил
И не оставил в небе ни единой,
Лишь месяц серебрится, как полтина
На упокой обманутой души.
Налейте же бокалы до краев
Такого же расплавленного пунша.
Без лишних слов осушим их за душу,
Ушедшую в кромешный мрак миров.
* * *
Давняя мука моя
И эйфория.
Снова в твоих я морях,
Райнер-Мария!
Словно бы поднят в луче
Над глубиною
И покидаю ковчег
С голубем Ноя.
НАД ПЕРЕВОДАМИ РИЛЬКЕ
Опять к твоей привязан я строке,
К мелодии, до боли мне знакомой.
Дай оторваться и уйти в пике
Над шахматной доскою стиходрома
И приземлиться в той же полосе,
Порядка слов и звуков не нарушить,
Твой замысел познать в его красе,
Свою отдать ему навеки душу.
ЧЕРНИЛЬНИЦА
Стеклянная чернильница,
Почти неузнаваемый
Загадочный предмет,
Ты больше не кормилица,
Из недр твоих не выльется
Желаемый сюжет.
На поворот немыслимый
Нам нечего надеяться
В век вечного пера.
С тобой из моды вышли мы, Подруга-современница.
В музей и мне пора.
* * *
Фракийский лес - фантазии начало,
Прибежище всех мифов и чудес.
Не здесь ли песнь Орфея прозвучала
Обычаям людским наперерез?
Не здесь ли собрала его кифара
Вокруг себя живущих всех окрест
И силою чарующего дара
Поэзию взметнула до небес?
Отсюда в мрак Аида к Эвридике
Протянута сверкающая нить,
Бесчувственность природную и дикость
Гармонией сумел он приструнить.
Запели реки, пропасти и горы,
И музыкой наполнилась душа,
И сам певец навстречу Пифагору,
Сойдя в долины, сделал первый шаг.
* * *
В творчестве любого виртуоза,
Мастера пера или смычка.
Ощущалась скрытая угроза
Прописям ЦК или ЧК,
Миру обезличенных рабочих,
Творческих союзов подпевал,
Сделавших уделом одиночек
Лагерный барак-лесоповал.
Нет для сатиры смерти -
Как бы ни пеленал
В свитки её Ювенал,
Бьет она наповал
Через тысячелетья.
МОЕМУ ПЕРУ
Мне кажется, что в мире загостив,
Тебя, стило, довел до утомленья.
За этот вялый слог меня прости,
За высказанных мыслей повторенье.
Конечно, я стремился к новизне,
Но лишь едва достиг её порога,
И очень редко, словно в полусне,
Мне удавалось слышать голос бога.
Я был тогда поистине велик,
А ты летело птицей над тетрадью,
И нам обоим этот редкий миг
Небесною казался благодатью.
ИМПУЛЬСЫ оборот - пустая страница
ВСТРЕЧА
Памяти С.Х.
Я вынес её из детства,
как память о чем-то странном,
О чем-то совсем не похожем
на все, что любить учусь.
Были мы с нею вместе
на берегу океана,
Покрытого легкой дрожью
прелюдии наших чувств.
Мы шли, с головой погрузившись,
как в слезы, в соленую воду,
Брели, ничего не видя,
по донным зеленым пескам.
А волны над нами играли вдохновеннейшую из мелодий,
Какую может исполнить
лишь по любви тоска.
Я встретил её на концерте
и больше нигде не встречу, А женщина с именем Вашим -
это совсем не она.
Та, что впервые сыграна
в этот октябрьский вечер, Без возвращенья мелодии
не будет повторена.
НОЧЬ
Будто черная тень
пролегла между нами,
Словно щель на стене
между днями-камнями.
И от этой пустой
и бессмысленной щели
Начинался разлад
и блужданья без цели.
Будто счастье нам
только однажды приснилось,
И стена от толчка одного развалилась.
* * *
Кажется, не всю тебя я выпил -
Что-то по тропинке разлилось,
И на взморье, где играют зыби,
С ароматом водорослей рыбьим
Смешан запах золотых волос.
Снова что-то горло мне щекочет,
И уснуть опять я не могу,
А засну - несусь ретивой гончей
К той уже давно забытой ночи
На пологом крымском берегу.
* * *
Вышли мы с тобою за околицу.
Моросил осенний мелкий дождь.
Я сказал: "Слова сегодня колются,
Голыми руками не возьмешь!
Потому и буду нынче короток:
Расставаться надо навсегда!"
Пробежала от волос по вороту
Каплями холодная вода.
* * *
Полузабытые страницы
Раскрыла старая тетрадь.
И мне от них не устраниться
И от себя не оторвать.
Следы любви моей недолгой,
Ее кривая колея.
Горящей памяти осколки,
Кровоточащие края.
* * *
Умерших ждет Аид,
Я ж сам себе судья.
По памяти скользит
Харонова ладья.
Уже который год
В той дальней стороне
Не по моей ль вине
Душа одна живет.
Я глаз ей не смежил.
Молитвы не прочел
И в губы не вложил
Мифический обол.
Ушла она одна
В зеленую траву.
Со мной моя вина,
И с нею я живу.
БЕССОННИЦА
И все-таки я верю - ты придешь
Ко мне домой когда-нибудь по марту,
В собачьем лае, в шорохе подошв,
В шуршаньи шин по мокрому асфальту.
В составов уходящих ровный гул
Когда-нибудь ворвется голос звонкий.
Не потому ль заснуть я не могу
И слушаю до боли в перепонках...
* * *
И.Г.
Тебе всегда любимой быть хотелось,
Да, нравиться тебе хотелось мне.
И зеркало, в какое ты гляделась,
Висит передо мною на стене.
И ты ушла. Ты стала горстью пепла.
Я в зеркале ищу твои черты.
Но зеркало потухло и ослепло
От слез,
от холода,
от пустоты.
ПОВИННАЯ
И.Г.
Иду к тебе с повинною
Я за любовь недлинную,
И в том её единственный порок.
Судьба на нас низринула
Охоту соколиную
И встала на дороге поперек.
Разлучница дремучая
Надеждами нас мучала,
Трепала и намяла нам бока.
В войны пески зыбучие
Ушла звездой падучею
Офелия в солдатских сапогах.
ПИГМАЛИОН
А.Б.
Пять тысяч лет, оковами звеня,
К тебе в пустыне строил я дорогу.
Пять тысяч лет хлестала ты меня
Своим бичом из шкуры носорога.
Пять тысяч лет рубцы я целовал,
Сжимая зубы, думал о расплате.
Пять тысяч лет я о тебе мечтал
И звал тебя, твой раб и твой создатель.
Пять тысяч лет любила ты других -
Седых и юных, дерзких и невинных,
И вот теперь ты вся в руках моих,
Как мягкая податливая глина.
Зажгу в тебе огонь любви живой.
Ты будешь Афродитой иль Еленой.
Ты будешь мне гетерой или женой,
Единственно желанной во вселенной.
* * *
А.Б.
Она ко мне явилась с опозданьем,
Как дальние приходят поезда.
И в хаосе тревожном ожиданья
Она зажглась, как поздняя звезда.
Она, как снег, на душу опустилась.
И стало вдруг так чисто, так бело,
Как будто снова детство возвратилось
И памяти дороги замело.
И снова я бреду по перепутку.
Январский ветер свищет за спиной.
Но с нею мне не холодно, не жутко
В безжизненной пустыне ледяной.
Вот, проводом натянутым звеня,
Последняя отходит электричка,
И падают снежинки на реснички,
На щеки марсианки иль москвички
И тают под губами у меня.
* * *
Е.К.
Берег от пены волн
Кажется в птичьих перьях.
Ветры далеких времен
Вынесли нас берег.
Мы - две капли с тобой,
Нас солнце высушит утром.
Так решено судьбой
В мире древнем и мудром.
В небе погаснет свет,
Чудо вспыхнет и минет,
Горький останется след
На этой горячей полыни.
НЕЗНАКОМКА
Есть законы у города конок
И обычаи новых столиц,
Где сливается в стеклах вагонных
Безразличная линия лиц,
Где сквозь залы ревущих вокзалов,
Затерявшись в снующей толпе,
Ты бредешь пассажиркой усталой,
И не знает никто о тебе.
Не войдешь ты в полотна Крамского.
Неприметен девичий наряд,
И на шубке твоей подростковой
Никакой не задержится взгляд.
Но однажды ты станешь загадкой.
В телефонной войдя автомат,
Ты рукою в бумажной перчатке
Номер мой наберешь наугад.
И услышу я голос негромкий
Той, что станет моею судьбой:
"Узнаешь? Я твоя незнакомка...
Я хочу быть любима тобой".
ДОЖДЛИВАЯ НЕДЕЛЯ
Л.И.
I
Стучалась ко мне дождем,
Невнятным дождем из сада,
Которого мы не ждем,
Которого ждать не надо.
И стала моей душой,
И радостной, и тревожной,
Как будто я перешел
Какой-то рубеж невозможный.
И выросли на стекле
Те губы, глаза и плечи -
Любовь, на которую мне
Ответить, как прежде, нечем.
II
О чем этот длинный день,
День сумрачный и тоскливый?
Сказать о какой беде
Он хочет в своих переливах?
Зачем, он несносный, к Вам
Взывает так безнадежно?
Какие ещё слова
Он хочет добавить к прежним?
III
Не надо мне о другом.
О том же тоже не надо.
Закончился день дождем,
Потоком с крыши покатой.
Он пел и плескал в трубе,
В банальной трубе водосточной,
О нашей с тобой судьбе,
О круге нашем порочном.
* * *
Плакать не надо, затейница
Наших недетских игр.
Счастье ведь не разделится
Поровну на двоих.
Ведь не по доброй воле я
Должен оставить дела.
Выдумщицей веселою
Будь, какою была.
И расскажи историю,
Или, вернее, миф,
Что выпущу книгу скоро я.
Значит, по-прежнему жив.
* * *
Я знаю - ничего со мной не станет,
Я для тебя останусь долго жив.
И ветер по стеклу пробарабанит
Костяшками знакомый нам мотив.
* * *
Шагаем мы сушей, плывем по морям
И связаны души
в катамаран.
Одно назначенье обоим дано -
И взлет на мгновенье и общее дно.
* * *
Да, ты моя материя,
А я твой вихрь,
И дан он - верю я! -
Нам на двоих.
Все время рею я
В твоей плоти.
Что не успею я -
Ты воплоти.
* * *
Не за то ль, что как ты,
так никто мою душу не трогал,
Я тебе оставляю
тайник, недоступный другим, -
Я пущу тебя в детство,
одному мне знакомой дорогой.
Но вначале у входа ее
мы с тобой постоим.
* * *
К твоей щеке прижавшись лбом,
Я понял, наконец,
Что в мире существует дом
Лишь для двоих сердец,
И что не будет он снесен,
Никем и никогда
Покуда бьются в унисон
Они удар в удар.
ЭТО ТЫ...
Среди дней и бед череды
Мы с тобой повстречались случайно.
И до самой могильной плиты
Для меня ты останешься тайной.
Ты спасала меня от беды,
Был я крепок твоею защитой,
По капризу твоей доброты
Занесен был в охранный я свиток.
Ты хранила меня на войне
От разрыва снаряда-придурка,
Это ты направляла во мне
Исцеляющий скальпель хирурга.
Это ты, это, ты это ты
И теперь приходишь украдкой.
Отдаю тебе мыслей цветы
И всего себя без остатка.
ПРИГЛАШЕНИЕ
Знаю, старый мой друг,
что душой вы давно ожирели.
На плечах Ваших дача
и много домашних забот.
Приезжайте ко мне -
я надену на вас ожерелье
Из последних стихов
и из клюквы, царицы болот.
Будем вместе мы прыгать
средь украшенных осенью кочек,
Как когда-то в горах
через буйно бежавший поток,
И, быть может, пробьется
родник неродившихся строчек,
Что я в юности Вам подарить, расставаясь, не смог.
СТАРИННЫЙ РОМАНС
Сегодня вдруг вспомнились мне
Мягчайшие эти удары
И твой силуэт в окне,
И солнце багровым шаром.
Рассерженная, во мглу
Ты от меня уходила,
И кошка моя по стеклу
Передними лапками била.
Потом по иным часам
Я мерил дни и разлуки
И к уходящим сам
Тянул обиженно руки.
И письма я им писал,
Где расплывались чернила,
И доверял небесам
Я имена своих милых.
ОБРАЗЫ
И РАЗДУМЬЯ
ПЛЕНЦИЕМС
Отгородилось кладбищем от моря
Селение латышских рыбаков.
Покойники не отняли земли
У желтых нив и тучных огородов -
Они теснятся на крутом обрыве.
Под соснами, между песчаных дюн
Стоят кресты и слушают прибой,
Как гул времен, ушедших безвозвратно.
Порой заносит бурная волна
Кусок коры иль птичие перо
На холмики и на могильный вереск,
Или шагнет случайный пешеход.
Но в те часы, когда в поселок смерть
Заходит, как нечаянная гостья,
Уснувших будит необычный шум -
То колокол гудит над Пленциемсом,
И рокот меди вместе с гулом волн
Сливается в рыдающем ноктюрне.
Мне много в жизни радостей дано
И не устал ещё я от скитаний,
И от борьбы с собой не изнемог.
Но если потеряю жизни цель я,
Хотел бы возвратиться в Пленциемс
И здесь остаться, чтобы слышать море.
НА ПЕРРОНЕ
Поезд вздрогнул и тронул,
И завертелись колеса.
Собака бежит по перрону
И тычется в землю носом.
Не дог, и не сеттер лохматый,
Чья грудь в золотых медалях,
Дворняга с хвостом поджатым
И взглядом, полным печали.
Ее провожатые гонят,
Пинает её носильщик.
Хозяин собаки в вагоне.
Собака хозяина ищет.
По снежному белому полю
Скорый несется поезд.
Сосед мой собою доволен,
Его не мучает совесть.
Его переводят в столицу,
Оформлены все бумаги.
Может ли он не стыдиться
Старой своей дворняги?
Он ведь солидный мужчина,
Под шляпой велюровой проседь.
Но тот, кто собаку кинул,
Тот человека бросит.
* * *
Солнце скрылось в ночь-невидимку.
В целом свете кругом ни души.
Я сижу с кобелем в обнимку
В надоевшей вагонной тиши.
Мне не стыдно моей дворняги.
Пес мой всех кобелей умней.
Я стишок напеваю бедняге,
И кобель подвывает мне...
Ах ты, мой ненаглядный, хороший,
Мой единственный стоющий друг,
Я тебя ни за что не брошу,
Потому без тебя - мне каюк...
Пусть другие бросают - не те мы!
Ты поедешь в Москву со мной.
Без тебя ж - ни сюжета, ни темы,
Ни стихов - хоть сиди и вой!
КОЛУМБ
Уходи, о лживый проповедник.
Утешенья и молитвы - ложь.
Завтра в ночь на кладбище для бедных
Ты меня бесплатно отпоешь.
Плачешь ты? Я презираю жалость,
Я - Колумб, открывший новый мир.
Королева мне должна осталась.
За молитву у неё возьми.
- Умерла святая Изабелла.
Как ты мог об этом позабыть?
- Ничего, монах, за эту мелочь
Бог тебя сумеет наградить.
Заплати ему, о боже правый,
Из своей божественной мошны.
У меня ж - ни золота, ни славы,
Ни друзей, ни дома, ни жены.
ДОН-КИХОТ
О, Дон-Кихот, тебя им не понять,
Им странны и смешны твои усилья.
Лишь ты один копье сумел поднять
На деспота чудовищные крылья.
Молва тебя безумцем назовет
За то что ты всех чище и честнее,
За то что ты, о рыцарь Дон-Кихот,
И в скотнице увидел Дульцинею,
За то, что ты отправился в поход
На ложь и зло, что нами переносятся.
Великий неудачник Дон-Кихот,
Возьми меня в свои оруженосцы.
* * *
Нынче опять мне не спится.
В мире ни звезд, ни огня.
Окон квадратные лица
Смотрят в упор на меня.
Как на картине Пикассо,
Я вписан в чудовищный куб.
Полночь страшна, как гримаса
Брезгливо изогнутых губ.
ВЬЕТНАМСКОЙ СТУДЕНТКЕ
Зачем, дитя бамбукового рая,
Благоуханной первобытной тьмы,
Вступаешь в свет, в котором бьемся мы,
Как мотыльки, бессмысленно сгорая?
Зачем вдохнувшей джунглей аромат,
Впитавшей чудо древнего Востока
Наш опыт заразительно-жестокий,
Теории бесплодной суррогат?
Что может дать убогий агитпроп
Твоей стране, познавшей мудрость Будды?
Беги от революции, покуда
Тебя не поглотил её потоп.
1965-1995
БАЛЛАДА О СОЛДАТЕ
Зачем, ребята, вам эти даты
И имена?
Он был солдатом, простым солдатом,
И шла война.
В шинель одетый, но без жилета,
Что против пуль,
Однажды летом на поле где-то
Упал, как куль.
И столбик серый солдату в меру
Был в землю врыт.
Ведь был за веру, не за химеру
Солдат убит.
И по бумажке прочел над павшим
Наш капеллан,
Что шел за нами, держась за знамя,
Сквозь много стран.
"Ты воин верный, солдат примерный,
Отчизны сын.
Настанет время, тебя со всеми
Мы воскресим".
Проходят годы в стране свободы,
Десятки лет,
Но воскресенья на удивленье
Все нет и нет.
Зачем, ребята, вам эти даты
И имена?
Пусть будет снята вина солдата -
Ведь шла война.
СМЕРТЬ
Она скользит меж каменных громад
И красные нацеливает фары,
Вступает в дом усталым санитаром
С носилками. За мною, говорят.
Я в кузове. Там - кто-то у руля:
"Он жив еще?" Что сделаешь? Привычка.
Звездою синей вспыхивает спичка
И угасает, словно нить моя.
Покой приемный...Есть ещё такой
Последний круг у жизни-ростовщицы,
Которым начинается больница.
А там уже...кладбищенский покой.
* * *
Мне б дожить до весны... До которой?
Все равно до какой. До весны.
Чтобы хлынули в душу сквозь шторы
Ослепительной юности сны,
Чтобы сердце березовой почкой
Раскололось для жизни иной,
И стихов неоконченных строчка
Оборвалась звенящей струной.
* * *
Еще один день в Дон
Ушел свинцовым грузилом.
И рыба открытым ртом
Его на лету не схватила,
И рак на песчаном дне
Не тронул его клешнями.
И день мой лежит на дне
Между другими днями.
Над ним проносит река
Свои свинцовые воды.
Сливаются месяцы в годы,
И сходятся годы в века.
* * *
Не надо мне ваших буден
И праздников ваших не надо.
Остаться самим собою -
И этому был бы рад.
Я знаю, меня осудят
Цитатчики по цитатам,
Что правят людской судьбою
На древний китайский лад.
Змея над разбитой чашей
Не выпустит капли яда.
И в знойной пустыне Гоби
Не вырастет баобаб.
И человек под стражей
Не станет птицей крылатой.
Воспитанный в страхе и злобе,
Свободным не станет раб.
Зачем вам, вперед идущим,
Мой стих, омраченный ложью?
Зачем вам слова, которым
Не верит никто ни на грош,
Мечтанье о райских кущах,
О царстве - нет, не о божьем! -
И покаяния хором
Под барабанную дрожь?
* * *
Хорошо быть свидетелем взлета
На исходе звенящего дня
От тебя отделяется что-то
И уходит в потоке огня.
И глядишь ты, лицо запрокинув,
Восхищенья уже не тая,
Как рутинную сферу покинув,
Исчезает несется частичка твоя.
* * *
"Благодарю Вас, но мне без сиропа,
Не газированной - чистой воды".
Пялится солнце оком циклопа
На Патриаршие наш пруды.
Трется с мяуканьем о штанину
Не заподозренный в магии кот,
И гражданин с бородкою клином,
Еле хромая, навстречу идет.
Нет, не Булгакова это завязка -
Это рассказ и о детстве моем.
Пахнет решетка свежею краской.
Пыль. На Покровке сносится дом.
Ярких событий знал я немного,
А чудесах не возник и вопрос.
Как Берлиоз, мы не верили в бога
И избежали трамвайных колес.
НАВАЖДЕНИЕ
Расплавленное льется серебро
На публику со сцены раскаленной.
Под уханье и хохот саксофона
Колотится бесстыдное бедро.
Все громче и настойчивей звучит
Симфония тропического леса.
Еще одна последняя завеса -
И снова мы окажемся в ночи,
И на равнину спустятся опять
Вакханки, растерзавшие Орфея.
Сумеет ли наш мир иль не сумеет
Пред этим наважденьем устоять?
ПТЕНЕЦ
На заре улетел птенец
Из гнезда с надеждой во взгляде.
А тебе на память, отец,
Он оставил свои тетради.
И не взял он с собой в полет
Этот ворох каракуль,
Чтобы сидя за годом год
Ты над ними старел и плакал,
Чтоб искал ты свою вину
В каждой буквочке неумелой,
Чтобы ждал ты, прильнув к окну,
Возвращения крыльев белых.
* * *
Сдержаться бы, от горя не взреветь
Шекспировским венецианским мавром,
Когда опять трагическая медь
Литавры поднимает для удара,
Когда судьба ещё раз ставит крест
Над жизнью мне родной, не над могилой,
Когда простой кладбищенский оркестр
Звучит с почти бетховенскою силой.
* * *
Когда ветер гудит отчаянно
И дрожа, опадают леса,
Обреченные на молчание
Обретают свои голоса.
Подойди к окну и прислушайся -
Посмотри, как в твоем саду
Побелела трава от ужаса,
Восприняв человечью беду,
Как она прилипает листьями
И к стеклу твоего окна,
И помысли о вечной пристани -
Ведь тебя заждалась она.
* * *
Покинуть незаметно этот дом,
Хотя бы ты стоял в его начале,
Без сожаленья, боли и печали.
Чтоб пустоты его не замечали
Все те, кому дано остаться в нем.
И пусть ничто не омрачает дня
И после моего исчезновенья.
Мир не замедлит ни на миг движенья,
Как будто вовсе не было меня.
* * *
Осень собирает все до нитки.
В поле травы в паутине белой.
Кажется, уж время подоспело
Уносить и мне свои пожитки.
Ведь зима меня давно торопит
И в затылок неучтиво дышит.
Кем-то будет этот кубок допит,
Кто-нибудь и этот стих допишет.
ОСЕННЯЯ СЮИТА
Рассея. Рассеяние. Листопад.
Правый? Последний? Ведущий? Ведомый?
Падают листья у Белого дома.
Скоморох. Самозванец. Набат.
Треск автоматов. На мостовой
Кровь, как томаты. Налипшие листья.
Вдребезги стекла. Пушечный выстрел.
Господи, что с тобой, лист рядовой?
Городовой. Города вой? Города выя?
Это впервые? "Нет, не впервой".
"В бой роковой"... Это старая песня?
Вновь поднимается Красная Пресня.
Сбой судьбы или бой с судьбой...
Господи, что с тобой, лист рядовой?
ОТЛЕТ
Сбегаются огни аэродрома,
Рассеянные, к взлетной полосе.
Я покидаю город, мне знакомый,
Где нет уже врагов и не т друзей.
Лишь только память ниточкою держит.
Под рев моторов рвется и она.
И вот уже душа моя в безбрежье
От тела и от чувств отделена.
СОЛДАТИКИ
Солдатики, опять вы на плацу,
И снова вы поставлены под знамя,
И снова присягаете отцу
С такими же бараньими глазами.
Солдатики, солдатики мои!
И олова на вас не напасешься.
Сгорите вы, о нет, не от любви -
Безропотно расплавитесь на солнце.
КОКОН
Вращается гигантский маховик,
Все время набирая обороты.
Вселенная работает, как ротор,
Не знающий покоя ни на миг.
Уместно ли её благодарить
Молитвами за это и свечами?
Не лучше ли нам, бодрствуя ночами,
Не оборвать в нас вложенную нить,
Чтобы к судьбой назначенному сроку
Суметь сплести хотя бы этот кокон
И в нем червя сомнений сохранить.
АВТОПОРТРЕТ - 1994
Не осталось во мне былого азарта,
На плечах моих целого века гора.
Мне не надо газеты "Сегодня" и "Завтра",
Подпишите меня на газету "Вчера"
Где девчонки, с какими сидел я за партой?
Лагерей пионерских где вечера?
Мне не надо газеты "Сегодня" и "Завтра",
Подпишите меня на газету "Вчера".
Это я написал "За столбами Мелькарта".
А теперь мемуары писать мне пора.
Мне не надо газеты "Сегодня" и "Завтра",
Подпишите меня на газету "Вчера".
Побывать я когда-то хотел на Монмартре.
Но летать не советуют мне доктора.
Мне не надо газеты "Сегодня" и "Завтра",
Подпишите меня на газету "Вчера".
Почему обо мне позабыла Астарта?
Ведь жена моя, право, ещё не стара.
Мне не надо газеты "Сегодня" и "Завтра",
Подпишите меня на газету "Вчера".
* * *
Когда-нибудь, позднее или раньше,
Со смертью перекрестятся пути.
Она вся в белом, словно кастелянша,
Гостиничный твой номер посетит.
Не торопись ей уступать дорогу
И покидать до времени жилье,
Но все ж начни хотя бы понемногу
Свое без спешки собирать белье.
1995.
* * *
В зале на тысячу кресел
Места свободного нет.
Нынче объявлена пьеса,
Пьеса на вечный сюжет.
Никто почему-то не весел,
Не слышится "браво" и "бис".
Моя разыграна месса,
И я для неё статист.
* * *
Уже очерчен круг.
Всей пестроты в едином.
Ткет солнечный паук
На небе паутину.
И эта чудо-ткань
С оттенком золотистым
В веках и облаках
Единственная пристань.
* * *
И кто мы в беспредельном этом мире
Среди его немыслимых щедрот?
Кто нами, миллионы лет транжиря,
Как мот, себе владыку создает?
Мы атомы особенной породы,
Опальные. Верны своей судьбе,
Величье человеческого рода
Предчувствуя, мы молимся себе.
И потому дерзки мы и надменны,
Никто не в силах нас остановить
Сплетают для природы совершенной
Из наших душ невидимую нить.
Заранее высчитывают числа,
Которые вместит в себя она,
Когда огонь божественного смысла
Пространства озарит и времена.
К ТРЕХСОТЛЕТИЮ ФЛОТА
От печи загорается с треском лучина,
И на притолке пляшет тень бороды.
В дом врывается ветер. Уводят мужчину.
Восемнадцатый век заметает следы.
Сколько их исчезало в морях и болотах...
Матерям не увидеть их даже в гробу.
Но зато император командовал флотом,
И на вязкой трясине вставал Петербург.
Юбилей отмечается за юбилеем,
И речей поздравительных льется елей.
Корабли и столицы мы строить умеем,
Но своих не жалеем убогих полей.
* * *
Непонятная, синяя,
Чужеземная марка...
Как под веером пинии
Вам, должно быть, там жарко.
Вот куда вас забросило
От российской обиды,
В край штампованной просини,
В край любви и корриды.
* * *
Незаметно нагрянула
Подмосковная осень,
Связки листьев багряные
На веранду забросив.
За решеткой каминною
Пеплом стали поленья.
Это время покинуло
Мое поколение.
* * *
Автострадою вместе с прочими
Мчался я, поднимая пыль.
А теперь лежу за обочиной,
Раскуроченный автомобиль.
Под дождями ржавею заживо,
Как оставленный всеми бобыль.
О, когда же вы, о когда же вы
Заберете меня в утиль?!
* * *
Снова за обочиной
Оказался я.
Как билет просроченный,
Жизнь моя.
Суждено ведь голыми
В ночь из дня
Уходить нам в полымя
Из огня.
ШАМАН
Прорезало солнце толщу тумана,
И выпал из рук обессилевших бубен.
Оставил я чум и косматую шубу,
Несусь я над тундрою духом шамана.
Копытами снег разгребают олени,
Следят за полетом гипербореи.
И кто-то призывно мне машет хореем,
Но я, хохоча, ускоряю движенье.
Исчезло земли ледовитое лоно,
Становится все разреженней воздух.
Меня обнимают косматые звезды,
И пляску вершу я в честь Аполлона.
И пусть там внизу неподвижное тело
Уже оскверняется запахом трупным -
Луна громыхает в руках моих бубном,
Участвуя в пляске моей очумелой.
ДУША
Не прикасайтесь - я ведь не с вами,
Нет у меня ни двора, ни кола.
Лишь языками древних названий
Славу вызванивают колокола.
Вы для меня не найдете сравнений.
Я бесприютна, словно огонь.
И не надейтесь на возвращенье
Воли вдохнувшей беглянки нагой.
ТУЧКА
За тучкой набежавшею от нас
Укрылось неуемное светило,
И словно бы свой воспаленный глаз
Оно на миг под веко закатило.
И вот опять оно вперяет взгляд,
Мерило нашей жизни мимолетной.
Оно от власти времени свободно -
Не для него, для нас с тобой закат
Падет навеки пеленою плотной.
ЭТО ЖИЗНЬ
И вот опять ты рядом, Витенево,
Не море Средиземное - канал.
За палисадником мычит корова,
И кто-то на гармошке заиграл.
Не в унисон шумит моя машинка,
Выстукивают литеры роман -
Для собственной утехи, не для рынка,
Поскольку я по крови графоман.
Но есть в округе у меня приятель,
На слух едва ли кто нас отличит,
Зануда старый, одинокий дятел,
Не знающий покоя эрудит.
Не умолкай, коллега длинноносый!
Еще ведь не настуканы тома.
А впереди у нас с тобою осень,
А там уже, как водится, зима.
А там уже на целые полгода
Над головою встанут этажи.
Уже дождит. Меняется погода.
И что ещё добавить? Это жизнь.
СТЕПЬ
Под травою порыжелой
Утихают гнев и ярость.
Кости красных, кости белых
Незаметно побратались.
Нет делений наших узких
От Одессы до Ростова,
И обнялись немец с русским
До пришествия Христова.
* * *
Весенним днем (каким ещё иначе!),
Когда природа ото сна встает,
Приветствуя картавым криком грачьим
Ломающий все рамки ледоход,
Назначена была судьбою встреча.
А расставанье минет средь зимы.
И нам её винить с тобою нечем -
Ведь все-таки на свете жили мы.
ГРАФИКА
Погладил он рукою полотно,
Как будто краски тоже любят ласку.
И, кажется, на белое пятно
Взглянул он с подозреньем и опаской.
Меня ж пугает красок пестрота,
И живопись - мне чуждое владенье,
Люблю я снег и белизну листа,
Следы от лыж и линий всех сплетенья,
Зигзаги молний, начертанье слов,
Открытое для мысленного взора,
И графику невидимых миров,
Вошедшую в фигуры Пифагора.
* * *
Сошло в глубины вод
Светило-колесо -
Ведь не иссяк завод
Космических часов.
Еще один закат,
Еще один восход.
Но от мельканья взгляд
Ничей не устает.
Блистателен и мил
Небесный окоем,
И вечно молод мир,
В котором мы живем.
ХАЛИФ НА ЧАС
Огненное око закатилось,
Гнев его неистовый угас.
Вот она, халиф, аллаха милость,
Наступает твой блаженный час.
Жены просыпаются в гареме,
Их тела белей, чем молоко.
Лунный бог в серебряной триреме
Медленно плывет средь облаков.
Мотылек над розою стрекочет,
Ищущий любовного огня -
Наконец-то он дождался ночи,
Нового ему не видеть дня.
Если же лишишься ты услады,
Сотвори отраду для души
И хотя бы сны Шахерезады
Для потомков дальних запиши.
* * *
У каждого свой собственный Аид,
Где нет ни Стикса, ни челна Харона.
Но память потрясенная звучит,
Не умолкая, гимном похоронным.
Стараешься старья не ворошить
И думаешь о прошлом с неохотой.
Но властно тянет в глубину души,
В подземные глухие переходы.
* * *
Как сладко спать под шум дождинок
По крыше бьющих в унисон.
С волшебной лампой Аладина
В тебя вступает дивный сон.
В пещеры, полные сокровищ,
Тебя ведет блаженный дождь.
Чего ты в дреме не откроешь,
Того и в жизни не найдешь.
* * *
Ничтожная животная частица,
Дыханья затухающая нить.
Готов ли ты и с нею распроститься,
Свое существованье упразднить?
Иль будешь до последнего цепляться
За рук своих цыплячью желтизну
И праздника былого дожидаться,
И звать неповторимую весну?
* * *
Как броненосец в доке,
Россия отдыхает тяжело.
(О.Мандельштам)
Осенние дожди отморосили,
Посыпались пушистые снега,
И страшный сон привиделся России
На топких петербургских берегах.
Горит костер на площади Восстанья,
Братве конина нынче на обед,
И весело потрескивают сани,
Расстрелян на рассвете правовед.
Интеллигент проходит малохольный,
Испуганно глядит отряду вслед,
И низкорослый самозванец в Смольном
Очередной свой подписал декрет.
Темны дворцов насупленные окна,
И полиняла стен их желтизна,
А c высоты глядит, не дрогнув,
Все в мире повидавшая луна.
* * *
Русь умирает смертью деревень,
Русь умирает смертью деревянной.
У магазина рядом с ржавой ванной
На солнцепеке разрослась сирень.
И слышно, как непуганые зайцы
Грызут кору вишневую в саду.
И где же те глупцы или мерзавцы,
Что вовлекли отечество в беду?
СОВРЕМЕННЫЙ МОТИВ
Пшеница здесь давно не колосится,
Ее один здесь помнит старожил.
Колхозница в косыночке из ситца
Навстречу мне не выйдет из межи -
Биржевикам построены коттеджи,
Пошла земля столицы нарасхват.
Чиновники и воротилы те же
Здесь лопают голландский шоколад.
По ним уже веревка горько плачет.
Но высится бетонная стена.
Тебе на возвращенье денег, вкладчик,
Теперь и тень надежды не дана.
* * *
Пороги, оплетенные травой.
Владимирские мертвые деревни.
Но по ночам вещей здесь слышен вой,
Такой же, как сама Россия, древний.
Иль, может быть, рыдает домовой,
Кащей или ещё какая нежить?
Качает аист черной головой,
Не зная, как покинутых утешить.
И жалостливой птице невдомек,
Что времена вернутся золотые,
Что родиной моею правит рок:
Подобное случалось при Батые.
* * *
На пьедесталах истины не ищут -
Спускаются за ней в морское дно,
Людские разрывают пепелища
И даже гибнут с нею заодно.
И лишь потом когда-нибудь приходит
Признания посмертного пора,
И кормишь ты далекое отродье
И армию служителей пера.
* * *
Был дождь на воле весел и могуч
И выводил, как соловей, рулады.
А здесь однообразен и колюч,
Как проволока лагерной ограды.
И он в одну и ту же точку бил,
Как следователь первый на Лубянке.
Из этих капель не растут грибы,
А только ядовитые поганки.
* * *
И скифы, смерть нашедшие в снегу,
И эллины, умершие в постели,
Встречаются на вечном том лугу
Среди цветущих белых асфаделей.
Нет среди мертвых дружбы и вражды,
Но каждый вспоминает об отчизне,
И среди лет бесцветных череды
Она и там для них дороже жизни.
* * *
Торжественно текут осенние недели.
Бумага на столе по-прежнему бела.
Друзья давно ушли в прозрачность асфаделей,
А мой этрусский том не сходит со стола.
И не о чем молить богов, неблагодарный,
И ты ведь не главу, а лист не дописал...
Но там ведь есть строка про век некалендарный,
И знаменья я жду, покорный небесам.
* * *
К березе прислонился я. Белее
Ее коры моя седая прядь.
И с каждым годом все мне тяжелее
Подошвы от тропинки оторвать.
И больше я не тороплю событий,
Ведь жизнь - не таракании бега,
И стадионы олимпийской прытью
Уже не привлекают старика.
И пустота лишь видится в остатке.
Все глуше и беднее торжество.
Выбрасывает горькие осадки
Мне память, как насыщенный раствор.
Мне некого уже благодарить
За прежние удачи и подарки,
Но тянется невидимая нить,
Которую разматывают парки.
1999.
* * *
Слова роняю я,
Как высохшие листья,
Змеится колея
Средь обнаженных истин.
Земля пуста, гола,
Сгустился сумрак серый,
А вот уже и мгла
Платоновой пещеры.
ВОЛЬТЕР
Вен синеву на старческом запястье
Подчеркивает кожи желтизна.
Но он над миром не утратил власти,
Всего себя не вычерпал до дна.
Нет никакого прока от леченья,
Какое прописали доктора,
Но шелестит бумага на коленях
И желчь дрожит на кончике пера.
* * *
Кто сказал, что мы в круге порочном
И над нами властвует рок?
Из вращения массы молочной
Образуется твердь, как творог.
И на нем другие творенья
Обретают образ и цель,
Чтобы в вихре круговращенья
Раствориться снова в творце.
ОТЗВУК
Горький отзвук трагической той эпопеи
В пересказе Плутарха затронувший нас.
Покорился Восток легионам Помпея.
Но не встал перед ним на колен Кавказ.
И скользили калиги по тропам позора,
На равнину победного нет здесь пути.
Безрассудством не покоряются горы,
Но умом, чтобы во-время их обойти.
ДЕВОЧКЕ
Заглушил твое дыханье слабое
Грохот обвалившейся стены,
И опять несет меня ухабами,
Неотступной памятью войны -
В торфяном болоте, словно в патоке
Снова под обстрелом я стою,
Снова к Ленинграду возле Ладоги
Пробиваю жизни колею.
Все, что было прожито и пройдено,
Надо мною сохраняет власть.
У тебя ж совсем иная родина -
Ты ещё тогда не родилась.
* * *
От младенческой мглы до последнего дня
Мы живем на виду у владыки огня.
И становится он, создававший миры,
Соучастником нашей опасной игры.
И как часто под оком его золотым
Все, что дорого нам, превращается в дым.
В наших душах, мешая безумье с тоской,
Покоряет он силой своей колдовской.
И уже нам спасительной кажется пасть -
Та, в какую дано нам упасть.
ЧЕТВЕРОСТИШЬЯ
* * *
Я не ремесленник, не мастер,
Я не лепил, не рисовал.
Слепое выпало мне счастье
Ронять в безвременье слова.
* * *
Сколько бы колеса ни вращались,
Сколько б ни ходили рычаги.
Но и для машины есть усталость,
Время возвращенья на круги.
* * *
Вещей разрушена связь,
И передать смогу ль
Не буквами - словом вязь
Трассирующих пуль.
* * *
Жизнь - это гонка подобная ралли.
Мчимся вперед по одной магистрали.
Вот и последний остался рывок.
Там, на финале - огромный венок.
* * *
Не надо слез. Ведь строго говоря,
Не с жизнью - со страданием прощанье.
Но почему из стен монастыря
Оркестра слышно медное рыданье?
* * *
Проблемы, что решаем в темноте мы,
За рамки не выходят вечной темы,
А те, что возникают на свету,
Уводят неизбежно в темноту.
* * *
Сверстники, вершин далеких профили,
Больше разделить вас не могу.
Сверстаны великой катастрофою
Вы в одну свинцовую строку.
ПО ГОРОДАМ И ВЕСЯМ
Не буду никогда я знаменит,
Как кинозвезды или главы партий,
Не проследит досужий эрудит
Мои перемещения на карте.
Но если ценной жизнь мою сочтут,
И я кому-то стану интересен,
Стихами обозначен мой маршрут,
Проделанный по городам и весям.
* * *
В саду за домом,
Там, где тень густая,
Где настоялся помидорный дух,
Нарядным оперением блистая,
Пропел мое рождение петух.
Давно уж нет ни петуха, ни дома
И никого, кто в этом доме жил,
Но на пути к столетию другому
Я память, как золу, разворошил.
И ничего я больше не увидел
В том городке на берегу Днестра.
Потом прошли и Пушкин, и Овидий,
И Пастернак, и "Жизнь моя сестра"
ДОРОГА
Тихо к ней подойди и стопой осторожно потрогай.
Дали взглядом окинув, по пояс ей поклонись.
Да. Ты выбрал её и назвал своею дорогой,
И супругой твоей она стала на целую жизнь.
Она стала судьбой. Ты в другие не тычешься двери.
Ты с неё не сойдешь, не прельстишься другой,
И до смертного часа ты ей лишь останешься верен
И войдешь в неё камнем, своею могильной плитой.
ВОТ РОССИЯ
Голова под белою косынкою.
До чего же краски хороши!
Кажется, в него плеснули синькой
Васильки, растущие во ржи.
Что глядишь ты на меня с опаскою?
Я не Змей Горыныч, не Кащей,
Странник я, завороженный сказкою,
Красотою вещею твоей.
Летом прихожу к тебе из города
И брожу среди твоих полей,
Осенью я восхищаюсь золотом,
Увяданьем прелести твоей,
А зимою длинною за книгою,
Словно сыч, сижу я, запершись,
Дней своих перебираю миги я
И горжусь тобою, давшей жизнь.
РОССИЯ
Идет на Восток европеец,
Глаза удивленно скосив
На дивные горы Рифея,
Где прячет сокровища гриф.
На запад ковыльным простором
Несется лихой азиат.
Рифейские черные горы
Ему крутизной не грозят.
Встречаются взгляды косые.
Чужому вовек не понять,
Где ты, моя матерь Россия.
Просторы. Золото. Рать.
МОСКВА
Ты мне, Москва, не мачеха, а мать.
Я с детства затвердил твои уроки.
Всего меня, как школьная тетрадь,
Вместила ты в свои кривые строки.
Я знал твоих вокзалов кутерьму,
На светлых рельсах злое расставанье
И очереди длинные в тюрьму,
И праздничных салютов полыханье.
И прописи твои я повторял
Под Волховом, на дне сырых окопов,
Чтоб в честь твою торжественный хорал
Не умолкал в столицах всей Европы.
А ты меня, родная, не ждала,
На двадцать лет отправила в изгнанье.
Но я пришел к тебе, не помня зла,
Как в юности на первое свиданье.
Так положи ладонь свою на грудь
И вслушайся в мое биенье пульса.
О всем, что я сказал тебе, забудь
И радуйся, что сын к тебе вернулся.
МОСКВА
С тобою жил, в тебе я вырос
И все твои причуды снес,
И в дни войны, и годы мира,
От детства до седых волос.
Как часто ты меня теряла,
Сама ж всегда была во мне -
Снов бесконечным сериалом
Гнездилась где-то в глубине.
В час роковой и неурочный,
Когда дремал я на ходу,
Вставала призраком молочным,
Увиденная сквозь слюду.
Я пробирался сквозь туманы
От Жихаревских злых болот
К тебе, четырежды желанной,
Весь сорок третий страшный год.
Была ты головною болью
И ликованьем, и тоской,
Моей свободой и неволей,
Моей единственной Москвой.
МОСКВА
Давно уже становий древних пепел
Истории развеял ураган,
Дрожавшие перед тобою степи
Достались чужакам или врагам.
Зачем же ты трясешь свои вириги,
Воспоминаний вызывая дрожь?
Ведь города, что стольным сделал Игорь,
Ты все равно обратно не вернешь.
Куда зовешь ты, плача и стеная,
Когда в болотной этой стороне
Лежит твоя страна берестяная,
Крещенная не в водах, а в огне?
Здесь на холмах, не опаленных зноем,
По бревнышку, кирпичику росла
И подняла над речкою лесною
России золотые купола.
* * *
Сколько раз в этом городе,
Несовместном с законом,
Били, рвали за бороды,
Поклоняясь иконам.
Он прославлен не Яузой,
Не Москвою-рекою -
Византийскою кляузой,
Ворожбой воровскою.
И с какою же хитростью
Всем народам на диво
Славу мира смог вытрясти
Он себе на поживу.
Пусть от игр его яростных
Содрогнулась эпоха -
Все равно с ним останусь я
До последнего вздоха.
СВАНЕТИЯ
Из прошлого этих мест.
Местия. Кровная месть.
Здесь, на крутом берегу
Горной реки Ингур
Свила себе гнездо
Сванская башня-дом.
В узких проемах бойниц
Люди с профилем птиц.
Меток ружей прицел,
Убирайся, покуда цел.
Месяца три в году
К сванам купцы идут,
А в остальных девяти
Только орел летит.
Сваны идут в набег,
Песню ведет абрек,
Кони трясут головой:
"Хой, Делия, хой!
Будешь в бою убит,
Вырастет сын-джигит".
Словно в лесу листва,
Зелен закон родства.
ВОРОНЕЖ
Боюсь с тобой встречи, Воронеж.
Она для мня свыше сил.
Коснешься - и сразу утонешь
В бурьяне родных мне могил.
Свое растранжирил я время
И стал, как отец мой, седым,
И страшно мне встретиться с теми,
Кто помнит меня молодым.
Стоите вы перед глазами -
Кто зрим был, а кто и незрим:
Кто сдал мне по Риму экзамен
И кто не пускал меня в Рим
ГРАФСКОЕ
Забытая воронежская пойма,
Центральная России полоса.
Когда-то обойти могли с тобой мы
Ее густоволосые леса.
Шагали мы по просеки бобровым,
Под песни засыпали соловьев.
Был этот край судьбою нам дарован,
Но мы ушли под кровли городов.
И вот когда нет сил уже подняться,
Мы грезим о зеленой тишине.
И по ночам дубы и сосны снятся,
Оставленные по моей вине.
ВОЛЖСКОЕ
На волжский берег кинув взгляд неистовый,
Художник раскрывает свой мольберт,
Запечатлеть надеясь тот единственный,
Для вечности сложившийся портрет.
Мельканье стайки рыбок серебристое,
И плеск винта, и чайки резкий крик
С водой зеленой, бьющейся под пристанью.
Его спаяли на единый миг.
И голова его от счастья кружится.
Останутся и чайки, и вода,
И человек. Но это их содружество
Случайное - исчезнет навсегда
Нет в этом мире вечности и гению -
Все жившее спускается на дно.
Но все-таки, но все-таки творению
Хотя бы пережить творца дано.
И я, поэт, как все, хочу немного -
Чтобы кому-то на своем веку
Мое свиданье и прощанье с Волгою
По этому понять черновику.
КАЛУГА
Пахло в дедовском доме
малиновым соком кипящим,
Тишиной и уютом.
Над тазом кружилась оса.
Но казалось кому-то
все это не настоящим,
И кого-то тянуло
в безжизненные небеса.
Кто-то мальчику в душу
такое вложил незаметно,
Что ему опротивела
пошлая сытость земли,
Показалась Калуга
вокзалом ему межпланетным,
И он мысленно к звездам
свои отправлял корабли.
Не от дальних веков,
а от самых ближайших мгновений
Жду больших перемен.
Ведь должен явиться вот-вот
В нашей русской глуши
какой-то неведомый гений,
Тот, который всю жизнь нашу
к лучшему перевернет.
ИССЫК-КУЛЬ
Что глядишь на меня, Иссык-куль,
Над буграми барханами скул?
Словно щелки, твои глаза -
Голубеют, как бирюза.
Европейский на мне наряд,
Но я тоже, как ты, азиат.
Пусть глаза мои не узки,
Но и мне по душе пески.
И как предков далекий дар,
Сохранил я пустынь загар.
И несет меня времени вихрь
В заунывность песен твоих.
БУТОВ0
Подмосковное Бутово.
Тополей череда.
И от времени лютого
Никакого следа.
Сколько тысяч застреленных
Здесь заполнило ров...
Сколько звездных, потерянных
Безвозвратно миров.
Перемешаны с глиною
Здесь какие слова...
Почему ж над невинными
Не седеет трава?!
ИТАЛИЯ
Орбитой спускаюсь своею.
На склоне текущего дня
Светило, уже розовея,
Взглянуло в упор на меня,
И вот я - неугомонный,
Как все, кому семьдесят лет -
Стою, подпирая колонну,
Надвинув на брови берет.
Сутулый и недобритый
И хворями всеми больной,
Битый и перебитый,
Все годы невыездной.
Мне б раньше в этрусское царство
На земли Порсенны вступить!
Но милое государство
Боялось меня отпустить.
Опасен был я, быть может,
Для этих вот синьорин,
Иль выдал Венеции дожам
Секреты грузинских вин.
ФЛОРЕНЦИЯ
"Заблудился я в небе, что делать?"
О.Мандельштам
Своего что имела и вражьего -
Все спустила по желтым волнам.
Только Данте и Микеланджело
Безвозмездно оставила нам.
Ради них я висел над бездною
И спускался к своим холмам
Неприметной тропкой небесною,
Что для нас протоптал Мандельштам.
Полстолетия длились поиски,
Те, в которых он мне помог.
От него и холмов воронежских
Возлагаю тебе венок.
ФЬЕЗОЛЕ
Вот и ты, несравненный Фьезоле,
Цитадель этрусских царей,
Город, бывший моей профессией,
Город, ставший любовью моей.
Не тебя ль от земли отрезали
И взметнули к небу, как перст,
Чтоб с высот твоих, дивный Фьезоле,
Виден был целый мир окрест.
И гляжу на лиловые горы я
Через перистые облака.
Сквозь меня, как гонцы истории,
Стаей птиц пролетают века.
И струятся они меж пальцами,
Сжать могу в кулаке любой.
Но с тобой лишь хочу остаться я,
Древний Фьезоле, город мой.
КОРТОНА
Снова тучи висят над Кортоною,
Словно в мире нет перемен.
И в тумане, будто картонные,
Очертания башен и стен.
Но и эту погоду мерзкую
Я сумею тебе простить
Лишь за озеро Тразименское,
Что открылось мне на пути.
Дальний спуск серебрится инеем,
И дымится котлом перевал.
Вот бегут легионы Фламиния,
Обретает себя Ганнибал.
Здесь впервые судьбы Италии
Он сжимает в смуглой руке.
И висит под сверкающей сталью
Счастье Рима на волоске.
ПРОЩАНИЕ С ВЕНЕЦИЕЙ
Безответным ты стала подарком,
Но одна ли моя в том вина,
Что под аркой на площади Марка
Голубям я не кинул зерна,
Что прекрасная синьорина
Улыбнулась в тот вечер не мне,
Что на этой гондоле старинной
Не качался я по волне.
Что не отдал я чести кумирам,
Пред которыми млеет весь мир!
Так звени же, российская лира,
Возмещая отсутствие лир.
ПЕСТУМ
И вот я, как некогда Гете,
У исполинских колонн,
Охвачен смятеньем полета
И тяготеньем времен.
Мы оба участники драмы,
Какую поставить бы мог
В руинах старинного храма
Лишь только языческий бог.
Две тысячи лет с половиной
Для этого бога - лишь миг?
Он весь этот храм лебединый
Единым дыханьем воздвиг.
ГЕРКУЛАНУМ
Вот и ты, городок под вулканом,
Неизменный соперник Помпей.
Мы явились к тебе, Геркуланум,
Из далеких сарматских степей.
Мы пришли из страны амазонок,
Крепких женщин и длинных ножей,
Управляемой по законам
Истребления лучших мужей.
Хоть Везувий у нас не под боком,
Но ему мы подобны во всем,
И века себя сами жестоко
С непонятным упорством трясем.
Да, мы варвары! Это ты видишь.
Но не наша ведь в том вина
Что твой брат неудачливый Китеж
Так и не был поднят со дна.
1992.
ОСТИЯ
Ты прости меня, если в гости я
Напросился к тебе на обед.
Я готов и на кости, Остия,
Опоздавший на тысячи лет.
Я руинам домов твоих радуюсь,
Мостовым, пережившим века,
Неподдельною сыт я правдою,
Хоть до слез она мне горька.
Не в роскошных твоих триклиниях -
На прибрежных сижу я камнях,
И Тирренское море синее
В дальний путь не зовет меня.
Вижу я, как ведут из гавани
Гладиаторов на убой.
В Колизее закончится плаванье
И сраженье с самою Судьбой.
В Колизее волнуются зрители.
Взмах платком - и их вой затих.
Cаra Ostia, ты меня выдели,
Чтобы не был я среди них.
* * *
От смутных времен, от разора
Ушли мы на месяц один
На дно черепичного моря
Одной из тосканских долин,
Чтоб утром проснуться от звона
Старинных соборных часов
И чтобы душой просветленной
Услышать минувшего зов.
Но время пришло, и стихами
Нас выбросило наверх.
И русское небо над нами,
Российское поле без вех.
И поезд летит над равниной,
Трясясь и качаясь, как черт.
На родину, как на чужбину,
Нас русская доля несет.
* * *
Не смогли мы нагие
Покинуть холмы.
Это были другие,
Это были не мы.
Мы невидимой цепью
Прикованы к вам -
К вызывающим трепет
Случайным словам,
К этой алой рябине,
Что грустит у ворот,
И к бескрайней равнине,
Где забот полон рот.
Здесь прошел я солдатом
В пехотном строю
И был ранен гранатой
В смертельном бою.
Не для нас переливы
Чужих языков,
Мы с тобою, Россия,
На веки веков.
Для кого-то, быть может,
Мы давно чужаки,
Но её нет дороже,
Уму вопреки.
ФЕОДОСИЯ
Высветило солнце на ограде
Вбитый в крестовину ржавый гвоздь.
Парочку янтарных виноградин
Сгнившая нам подарила гроздь.
Это все, что в памяти осталось
От прогулки давней по горам.
Таврии светило отблистало,
Обвалился Артемиды храм.
Крымские закаты только снятся,
Ялты не сияют маяки.
Мы с тобой отныне иностранцы -
Москали. Пришельцы. Чужаки.
СЕВАСТОПОЛЬ
Море волнуется между колонн.
Траурный марш выдыхает прибой.
Да, я безумец, но не Солон,
И не вернуть тебя, что ни пропой.
Не Саламин ты, а Херсонес,
И между нами соленый Сиваш.
Стонет волна, мой город чудес,
Что ты чужой, что ты не наш.
Словно не я вступал на причал...
Свет фонарей давно уж погас.
Не о тебе Севастопольский вальс
В давние годы те прозвучал.
АФИНЫ
История - лишь памяти провал,
И не уйти от истины рутинной -
Не закричит афинская сова,
Но взвоют полицейские машины.
По улице античного героя
Толпа несется, словно на пожар,
И кажется мне странным, что базар,
Как в древности, зовется агорою.
Рекламные огни вовсю горят,
Подземный поезд движется к Пирею.
И тот курносый старец не Сократ -
Как счастьем, он торгует лотереей.
И я один стою на мостовой,
Беседуя с давно ушедшим миром,
Как будто он по-прежнему живой,
А не разобран весь на сувениры.
* * *
Улыбается в бороду
Солнце нам с Ликобета.
Провожает по городу
Нас античное лето.
Поднимает к акрополю
И ведет агорою
Позабытыми тропами
Незабвенных героев.
И садится за реями
Где-то там за Пиреем,
Чтоб на миг мы проверили -
Мир, как миф, не стареет.
ОДИССЕИ
Просроченный паспорт без визы.
Готовы к любой из работ,
А также к любому сюрпризу,
Который судьба ниспошлет.
Эх, сколько хлебнули вы лиха,
Чтоб двинуться скопом сюда.
В дорогу гнала вас не прихоть -
Российская наша беда.
Вильнула хвостом вам собака,
Признавшая старых друзей.
Не это ли остров Итака,
Который искал Одиссей?
СИТЕ
О букинисты парапета,
Пусть ваша песенка пропета -
Душой я с вами все равно.
И пожелтевшие гравюры
С их романтическим сумбуром
Ум будоражат, как вино.
И возвышаются, как своды,
Томов старинных переплеты,
И я вхожу в них, словно в храм.
Со мною музыка эпохи
В органные вступает вздохи,
И отступает Нотр-Дам.
ПАРИЖ
Кого-нибудь другого удивишь,
Как на мольберт упавшая картинка,
Где в серость дня, разбавленного синькой,
Вошел кармин твоих узорных крыш.
Иным ты мне являешься во сне,
Суровым, постаревшим лет на триста -
Как на гравюре в лавке букиниста,
Приколотой под лампою к стене.
Коричневые мне милы тома
Времен Бартелеми и Монфакона,
И острота французского ума
И блеск свечей над скатертью зеленой.
РЕЙН
Бежит меж берегов могучий Рейн.
Когда-то здесь готовилось оружье,
И слиться бы слезам всех матерей -
Была б река совсем тебя не уже.
Закатываю куртки я рукав -
От мины след давно покрылся кожей.
Теки, теки немецкая река,
Не думал я, что жить мы в мире сможем.
В прибрежных вязах свищут соловьи,
Им тихо подпевает Лорелея.
Пустых воспоминаний не зови -
Я от любовных песен не шалею.
Иными я напевами прельщен -
Богини древней Греции и Рима,
И вглубь неисчерпаемых времен
Она меня уводит пилигримом.
И в памяти все вехи перебрав,
Что выжжены огнем или железом,
Стою у древних рейнских переправ,
Приветствуя пришельца - Ave, Саesar.
Шумят, как волны, Рейна языки,
И мы на дно спускаемся, как тина,
Чтоб частью стать истории-реки
И с нею влиться в лексикон единый.
ПУСТЫНЯ
Вот и Аравийская пустыня,
Странная египетская мгла.
Вера в бога слабых не покинет -
Силу здесь она превозмогла.
Одолели божий страх и робость
Месть и ревность древних египтян.
И ревет взъярившийся автобус,
Как библейский зверь Левиафан.
Вьется бесконечная дорога
Среди черных выветренных скал.
У меня нет с небом диалога,
К богу я пути не отыскал.
Но открылись синие просторы,
Море между двух материков,
И исчезли, испарились горы,
Миражи застывшие веков.
Я пешком пустыни не измерил,
Не глядел с мольбою в небеса,
Но колени преклоняю вере -
Той, что сотворяет чудеса.
ЗЕРКАЛО КЛИО
Волны истории.
В бешеном море я.
Где же наш курс?
Волны истории,
С Вами не спорю я -
Просто несусь.
ЗЕРКАЛО КЛИО
Судьба человека - забвенье.
Вот вспыхнул и отмерцал.
Но дел и судеб отраженье
Хранится в одном из зерцал.
Зерцалом властвуешь этим
Ты, Клио, памяти дочь.
Пройти через тысячелетья
Одна ты мне сможешь помочь -
И впиться в прошлое взглядом,
Взглянуть твоим сестрам в глаза
И встать хоть на миг с ними рядом
И их различить голоcа,
Чтоб к древнему слову "историк"
Вернулось значенье "истец",
И вместо сомнений и споров
Возникло общенье сердец.
SAPIENTTI SAT
Как свечка восковая, Моховая.
Кремлевский холм и красная стена.
Уже тысячелетья вековая
Отсюда удалилась тишина.
И вот Москва на кон свой жребий бросив,
Неглинку перешла, как Рубикон,
Стоит на перекрестке Ломоносов,
Приветствуя своих учеников.
И входишь ты в простор аудиторий.
Чтоб отыскать оборванную нить,
Обрывки всех размотанных историй
В один клубок судьбы соединить,
Понять её движения законы,
Сокровища поднять из глубины,
Хотя над головою пасть дракона,
А власть тебе и сила не даны.
Хотя война объявлена сатире
И критике наглядный дан урок,
Хотя тебе предписан панегирик, -
Ты истину проговори меж строк
Пусть кажется, что ты один в пустыне.
Когда-нибудь найдется адресат,
И оживет пословица латыни,
Забытой ныне: Sapienti sat.
* * *
Безумец, чего же ты хочешь,
Что ищешь в минувших веках,
Разорванных вихрями в клочья,
Рассеянных, как облака?
Скажи мне, какую же тайну
Мечтаешь ты вырвать из уст?
Неужто тебе не хватает
Страданий своих и безумств?
Зачем к миражам этим страшным
Ты вновь обращаешь нас вспять?
К чему вавилонскую башню
Из праха времен поднимать?
ИСТОРИКУ
Поймите же, ценители
Сегодняшнего дня:
История с политикой
Не сестры, не родня.
Политиком освистана
Седая старина.
Политику не истина,
А выгода нужна.
Готов он и историю
Прибрать к своим рукам,
Ту самую, которая
Есть ключ ко всем замкам.
Иди к далекой пристани,
Историк, сквозь костры.
История и истина -
Родные две сестры.
ЛАКУНА
Российской Академии архив.
Старинный дом. Нева течет у окон,
И пусто в зале. Фолиант раскрыв,
Я погрузился в чтение с восторгом,
И в диалог вступили времена.
Но вдруг разрыв. Поблекшие чернила.
В окно взглянув, я понял что волна,
Разбушевавшись, мысли след размыла.
Не счесть врагов у разума и книг -
Пожары, наводненья, войны, гунны...
Готов ли ты на подвиг, ученик,
Восстановить хотя б одну лакуну!?
В АРХИВЕ
И вот они - не листьев павших ворох,
А судьбы, что спрессованы в тома -
В анкетах, донесеньях, разговорах
Фортуна-переплетчица сама.
Теперь одним уже не жить в позоре,
А на других ты навлечешь позор.
Сюда в архив ты входишь как историк,
Выходишь - как судья и прокурор.
* * *
История - почти что лес густой.
Деревьями столетия и годы,
И кажется, берет она народы
К себе, как постояльцев, на постой
Как зародились и каков их быт,
Что пьют они из времени колодца,
Узнает лишь историк-следопыт,
Когда он к ним сквозь заросли пробьется.
Рисунки это чьи и письмена
На бересте, на листьях и на камне?
Запомни клички их и имена,
Проникни в суть открытий и исканий,
Развей их самолюбий миражи,
Которые становятся все гуще,
И, вычислив законы их, скажи,
Что ожидает твой народ в грядущем.
ИСТОРИК
Как узник в работе бессрочной!
А все пред тобою стена.
Как будто один лишь источник -
И тот весь исчерпан до дна.
Ты землю сухую и камень
Все долбишь и долбишь киркой,
Покуда угасшая память
Не хлынет подземной рекой.
И вот уже полны колодцы,
И хлещет по руслу вода,
И новый историк, как лоцман,
В фарватер проводит суда.
* * *
Твой труд кропотлив и долог.
Ты ищешь древние стены.
Ты хочешь вырвать из плена
Приамов высокий дом.
Но красоту Елены
Тебе не открыть, археолог.
Она не в земле и тлене -
В слове живет одном!
Сверкают Ахилла латы.
И вносят коня в ворота.
Слова эти, словно соты,
Просвечивают насквозь.
И ужасом древним объятый,
Выходит раб из работы.
И ритмы свистящей плетью
Жалят его до слез.
Стена заросла травою.
Становится бард пророком.
И вырвался ненароком
Из уст его тихий стон.
Но стон - это тоже слово.
И назовут его богом.
И в мираже пустыни
Восславят его Христом.
АРХЕОЛОГУ
Как у других, твой век земной недолог,
Но зорок ум и животворен взгляд,
И радостные встречи, археолог,
Тебе века минувшие сулят.
Ты, как хирург, в земное входишь чрево
И воскрешаешь каждый новый пласт.
История, науки королева,
За труд тебе сторицею воздаст.
* * *
Всхожу по дням я, как по ступеням
Ведущей к небу башни Вавилонской,
В невидимый, в незавершенный храм.
Задуманный когда-то мной подростком.
Мне не грозит смешенье языков,
Что поразило некогда Двуречье.
Я возвращу всем родину и кров,
Верну их образ вместе с даром речи.
* * *
На гончарном круге истории
Под ладонью из глины комка
Может чудо возникнуть, которому
Суждено быть загадкой в веках.
Отыщи же занятие лучшее
И не трать понапрасну ума.
Ведь успех - это дело случая,
А гончар - природа сама.
* * *
Монеткой под черешнею из клада
Иль полустертым словом черепка
Последний раз душа моя Эллада
На мой призыв пришла издалека.
Но я не знаменитый археолог,
Над прошлым властью я не наделен,
Я сам уже потерянный осколок
Недавних, но мифических времен.
* * *
Георгису Велласу, пеласгу.
Я странное пытливое растение -
Мне страсть неутолимая дана
В познании своего происхождения
Просеивать сознаньем времена.
К народам, обделенным божьей милостью,
Забытым и лишенным языка,
Во имя человечьей справедливости
Протянута историка рука.
И вот они, отпущенные сказками,
Приобретая зримые черты,
Лелегами назвавшись иль пеласгами,
На белый свет идут из темноты.
И вот они, как братья равноправные,
Забыв об унижении былом,
Презревшие величие державное, -
За круглым человеческим столом.
- - -------
МИР АНТИЧНОСТИ оборот пустой
- - -------
* * *
Тому, что было, вновь не повториться,
Не остановишь время под уздцы.
Не даст младенцам римская волчица
Свои отягощенные сосцы.
Но почему - глаза лишь я закрою,
Мне видится стремительный Ахилл,
С Приамом вместе плачу я над Троей,
Которую Вергилий воскресил.
И в час, когда становится мне грустно,
Что коротка судьбы и жизни нить,
Я преклоняюсь вновь перед искусством,
Что властно все в веках соединить.
* * *
Были вы или не были,
Этруски, ацтеки, инки?
И что вы оставили миру,
Кроме своих могил?
В огромном коробе неба ли
Вы мечетесь, как пылинки,
Безжизненные планеты
В сонме живых светил?
Теряя земную тяжесть,
Станем и мы невесомы,
И в бесконечном пространстве
Также займем места.
И будущий критик скажет,
С логикой нашей знакомый,
Что не было нашего царства,
Что мы - это пустота.
ПОГРУЖЕНИЕ В ДРЕВНОСТЬ
Как поплавок, озоном я дышал,
Текущего бросаемый волною,
Но тяготилась легкостью душа
И, как свинец, ушла на дно, в былое.
Со свистом прорезая рыбьий рой,
Давлением веков минувших сжатый,
Отсчитываю вслух за слоем слой -
Семнадцатый, тринадцатый, десятый...
И я уже на глубине веков,
На дне один в своем этрусском мраке,
И вслушиваюсь в шум своих шагов,
Ищу наощупь давней жизни знаки.
И, больше не надеясь на успех,
Бреду к Миносу, чей дворец на Крите,
И, может быть, всплывут оттуда вверх
Хотя бы пузырьки моих открытий.
* * *
Вглядись, как отсюда суровей
И призрачней жизни следы.
Утесы, как стадо слоновье,
Понуро стоят у воды.
Прислушайся: это не ветер
Колышет верхушки стволов -
Минувших тысячелетий
Звенящий доносится зов.
И вот уже чудо-триеру
Колотит священная дрожь.
Заливом сверкающе-серым
Вослед аргонавтам плывешь.
Но манит тебя не добыча,
Не блеск золотого руна -
Ушедшего мира величье,
Свершений его глубина.
* * *
Острова, острова, острова,
Стадо белых коней Посейдона,
От земных вас корней оторвав,
Он свои навязал вам законы.
Возвращает преданий прибой
Чудеса, что ушли безвозвратно,
И как будто ведет за собой
В лабиринты времен Ариадна.
ДО ОЛИМПА
Еще час откровений Гомера не пробил,
Европейской гармонии ставших зачатьем,
И был космос, как свернутый свиток в утробе,
Запечатанной темною критской печатью.
И бросалась царица в объятия бычьи,
От соитья со зверем не ведая срама,
И царил над людьми не закон, а обычай,
И боги в пещерах рождались - не в храмах.
Поклонялись Великой Матери люди,
И горячую землю топтали кентавры,
Проходила Селена сквозь тучи, блистая,
Отраженная медью щитов первобытных,
И плясала, звериным охвачена ритмом,
На костях своих жертв неуемная стая.
И Олимп зарождался - Сатурнов, без буден,
И горячую землю топтали кентавры,
И державно тряслись обнаженные груди
Над распростертым в пыли Минотавром.
ЗЕВС-МЛАДЕНЕЦ
Эта пляска - порожденье бреда.
Взгляд Селены отражает медь,
Бьют в щиты кудрявые куреты,
Чтоб прогнать крадущуюся смерть.
Ей в пещеру не найти дорогу,
И запляшет, старая, сама,
А младенец, если станет богом,
Перельет гудящий этот рокот
В гулкие небесные грома.
МУЗЫ
Музы - это мысли Аполлона
В хороводе бешеном времен.
В космосе, пустом и опаленном,
Был он только ими упоен.
И когда призвала Пиерия
Бога на иссохшие поля,
Музыку услышала впервые
Разума лишенная земля.
С этих пор на кручах Геликона,
На границе беотийских гор
Пляшут с победителем дракона
Девять юных девушек-сестер.
И когда уходит он к оленям
В ледяной далекий свой покой,
В мире потрясенном вдохновенье
Бурной разливается рекой.
ЛИРА ОРФЕЯ
На землю опустевшую луна
Бросает взгляд рассеянно-печальный,
И светлые рождаются тона
Мелодии какой-то изначальной.
Певец Орфей давно ушел в Аид,
Но по волнам оставленного мира,
Подхваченная хором нереид,
Плывет его тоскующая лира.
* * *
Подруга друида дриада,
Веселая дева дубрав,
Недолго гордилась нарядом,
Сплетенным из листьев и трав.
Природа прощается с нею,
Царевной лесною своей,
И траурный гимн Гименею
Слагает аэд-соловей.
Дрожит на груди ожерелье
Из шишек и желудей.
В огромном дупле новоселье
Справляет друид-чародей.
* * *
Кто говорит, что нет пути назад?
Я снова здесь, у синего залива,
Где пыльно-серебристые оливы
С гомеровских времен ещё стоят,
Где Гелиос сияющий встает
И падает, как медный диск тяжелый,
Заброшенный рукою дискобола
За край земли и неба горизонт,
Где в волнах, повторяющих свой бег
Еще звучат гекзаметры аэда.
И жизнь моя, как древняя легенда,
Вплетается в моря с водою рек.
ГОМЕР
Оскорбленный аэд
покидает притихший мегарон
Под хозяина храп
и тяжелое чавканье слуг.
И от быстрой ходьбы
по спине его бьется кифара,
Издавая чуть слышный,
по-детски обиженный звук.
Для кого-то другого
уже загорелась зарница,
Но с земной красотою
сказитель слепой не знаком.
И тогда его пес,
заглянувши в пустые глазницы,
Прикоснулся к ладони
холодным своим языком.
ЭЛЛАДА
Морская беснуется пена,
Взлетает дельфин над водой.
Не так ли смущала Елена
Троянцев своей красотой.
И, кажется, силы не хватит
Рассеять мираж голубой.
Дождусь ли хотя б на закате,
Эллада, я встречи с тобой?..
* * *
Близится день, неизбежный и серенький,
День пораженья, позора и плена.
Биться дано здесь Кассандрам в истерике,
Не красоваться больше Еленам.
В пыль превращаются стены приамовы.
Но не забудутся боли и беды.
Переживают историю заново
Вещие струны слепого аэда.
ГЕРОИ
Пахнет кровью трава
У поверженной Трои.
На свои острова
Отплывают герои,
И на их имена
Отзывается звуком
Тетива и струна
Аполлонова лука.
И ведет за собой
Он смятенные души
К берегам, где прибой
Все сомнения глушит.
Словно отблеск иной
Жизни, трижды блаженной,
На камнях под луной
Океанская пена.
СКАЛА ПАЛАМЕДА
Мир ахейских владык был на мифы рассеян.
От микенских дворцов - ни двора, ни кола,
И лишь в пику бродяге морей Одиссею
Вознеслась над лагуною эта скала.
И, как прежде, божественный ум Паламеда
Обращен к измельчающим горы волнам
И к далеким, летящим в эфире планетам,
К позабытым народам и их письменам.
Не опасны ему хитрецы и пролазы,
Возвышается он над морями интриг -
Независим от мира превратностей разум
И своей обращенностью к тайнам велик.
И пока хоть одна нераскрытой осталась,
На дворец мудреца не опустится мгла,
Обойдут безразличье его и усталость,
И в песок не рассыпется эта скала.
ХЕРСОНЕС
Я вновь пришел на этот край земли,
Как некогда посланец Митридата.
Какие здесь проплыли корабли -
Триеры, каравеллы и фрегаты...
Какие здесь звучали языки,
Каким богам здесь жертвы воскуряли,
Каких солдат и армий сапоги
Прошли по следу эллинских сандалий...
Вгрызается лопата до скалы,
И ты одним охватываешь взглядом
И треугольник бронзовой стрелы,
И трубку бронебойного снаряда.
Ты видишь, как крошатся берега,
И в море опускаются куртины,
И, может быть, в грядущие века
Уходят катера из Карантинной.
БАЛАКЛАВА
Встали горы заставой
вулканов потухших,
Но кипящие реки
обрушились вдруг -
Родилась Балаклава
в неистовстве моря и суши
И осталась навеки тишайшей из бухт.
Над пещерами тавров
стоят генуэзские башни. Сколько сотен столетий
осыпалось с гор...
Но векам вопреки,
поднимаются сосны бесстрашно
По откосу, и ветер
колючий их треплет вихор.
Не от этих ли сосен
отвага твоих лестригонов,
Что в бушующем море
срезали крутую волну?
Соль античного духа -
неуемная жажда агона.
Ею я поглощен,
и всю жизнь у неё я в плену.
И во скольких сражениях
с гидрою многоголовой
Был назад я отброшен,
но головой не поник.
Балаклава, тобою я,
как Одиссей, заколдован. Лестригоны,
я ваш неоплатный должник.
АНАХАРСИС
Я к Ольвии шагал дорогой длинной.
Войдя в её ликующий залив,
Вдохнул я горечь мудрости полынной,
Которой захлебнулся древний скиф.
И сколько их, степной судьбой гонимых,
Пожертвовали славой мудреца
За гул кочевья и за горечь дыма,
За запах кизяков и чабреца...
КУБАНЬ
Течет и разливается Кубань,
Богатая садами и хлебами,
И, перейдя невидимую грань,
Вдруг к Понту прикасается губами.
И длится этот вечный поцелуй
Реки и моря, словно двух влюбленных, -
Прикосновенье с гор текущих струй
К щеке соленой бога Посейдона.
* * *
Вспомните об эллинском поэте.
Мир его творений не сберег.
Песни, что он выбросил на ветер,
Раскаленный сохранил песок.
Хрупкие папирусные строки
Прямо к нам шагнули сквозь века.
Ожили языческие боги
В отблесках чужого языка.
И слились в любовной пляске тени,
Побежден Кипридою Арей,
И триумф справляет вдохновенье
Над делами бранными царей.
В вечность слов своих и дел не верьте.
Все уносит времени река.
Память наша, слава и бессмертье -
Это милость ветра и песка.
ФАЮМСКИЙ ПОРТРЕТ
Ты был не богом, а подростком,
Но совершил сквозь времена прыжок,
Когда, смешавши краску с воском,
Тебя художник в доску вжег.
Мой взгляд ты с изумленьем встретил,
А я к руке твоей приник.
Меж нами нет тысячелетий.
Ты - юноша, а я - старик.
* * *
Нити нежные жизни
Держит древняя пряха,
От рождения к тризне
Нам сплетая рубаху.
Коль в руках мастерицы
Распускается узел,
Предстоит удалиться
Нам к горгоне Медузе.
АИД
Долина альбиносов-кипарисов,
Деревьев, что растут наоборот,
И каждого, кто на земле родится,
Там страстно ожидает антипод.
И словно бы показывает знаки
Вершиною серебряною вниз
Всю жизнь мою тоскующий во мраке
По блеску солнца белый кипарис.
* * *
Над Парфеноном вздыбленной скалой
Столетия сгущаются, как тучи.
Снимаю в мыслях я за слоем слой,
И каждый хоть чему-нибудь, да учит.
Но как сложить из черточек этюд
И воссоздать единую картину?..
Благослови меня на этот труд,
Не знающая отдыха Афина.
* * *
Запрягли мы все ветры
В морские свои колесницы
Из ливанского кедра
И тонкого нильского льна.
Мы встречали закаты
Там, где вам и не снится, -
За столбами Мелькарта
Нас качала и била волна.
И мы видели зори,
Что пламенем синим залиты,
Неподвижное море,
Где плавают горы из льда,
И у Южного Рога
Сокровища наши зарыты.
Только буря да боги
Знают дорогу туда.
УНИ
Пробиты стены. Занята земля.
Богиня стала госпожою Рима.
Найдем мы камни. Вспашем и поля,
Потеря же её невосполнима.
И больше нет защиты от врагов,
Все ожиданья и молитвы втуне.
Исчезнет город в пропасти веков,
Как сирота, оставшийся без Уни.
Ее улыбка отдана другим,
Ей молятся отныне по-латыни.
Проклятье на тебя, державный Рим,
Похитивший этрусскую богиню.
* * *
Шагают слоны Ганнибала
По узкой альпийской тропе.
Какая в их спинах усталость,
Какая покорность судьбе.
АЙ-ТОДОР
Выходит из тумана Ай-Тодор
Изваянной столетьями химерой.
Под медным шлемом солнечный вихор
Несущего дозор легионера.
И суждено до греческих календ
В бессменном здесь стоять ему дозоре.
Какая малость - двадцать сотен лет
Пред вечностью, что расплескало море.
МОНИМА
Сквозь потоки огня и дыма
Разделяющих нас времен
Ты явилась ко мне, Монима,
На холодный мой небосклон.
И, в тебе обретая веру,
Заколол я белых быков
И направил свою триеру
По морям двадцати веков.
За кормой бушевало время,
Оставляя огненный след...
Митридат! Я в твоем гареме.
Ты властитель, а я - поэт.
Ты гонитель, а я - гонимый.
Но в любви мы с тобой равны.
Я пришел к тебе не из Рима
Как гонец четвертой войны -
Я пришел к тебе за любимой,
Той, в чьей гибели ты виноват.
Я пришел за тобой, Монима!
Дай мне выпить из губ твоих яд!
КАЛИГА
Чуть скошенный каблук,
Разношенный носок.
Но шаг ещё упруг.
Ты месишь грязь дорог.
Мочил британский дождь,
Жгли Ливии пески,
Но ты идешь, идешь,
Всем судьбам вопреки.
Не знаешь слова "грех",
Твой бог - центурион,
И ты - одна из тех,
Чье имя - легион.
КОЛИЗЕЙ
Отпустите меня!
Отпустите меня!
Отпустите!
Не хочу я подарков,
не надо мне травли зверей.
И какая беда,
что один поубавится зритель
В миллионной толпе,
что заполнила ваш Колизей! Императорский Рим!
Ты теряешь своих прозелитов,
И от вас, о квириты,
давно отвернулась судьба.
И на этой арене,
бессмысленно кровью залитой, Ваша древняя доблесть
сменяется стоном раба.
И чужое безумье
становится символом веры
Для того, кто сегодня
вопит исступленно "Убей!" Отпустите меня!
Отпустите меня, изуверы!
Не хочу я подарков,
не надо мне травли зверей. 1973
ГОРАЦИЙ
Вместе с псом прошагали по Лацию
За овечьей отарой мы лето,
Чтобы встретиться с Квинтом Горацием,
Венузийским нашим поэтом.
У костра с ним цедили сабинское
Из простых деревенских канфаров,
Он элегии пел эолийские
Нам под звуки луканской кифары.
Горевал он напевом рыдающим
Все о жизни о нашей невечной.
Пес смотрел в костер догорающий,
Травы пахли сыром овечьим.
Песни те, что Гораций выстроил,
Растворил Италии воздух.
От костра, исходившего искрами,
Загорались на небе звезды.
ВЕРГИЛИЙ
Красным мигая оком,
Солнце село за долом.
Жизни совсем немного
Этим осталось пчелам.
Звучных отныне од их
Здесь не услышать выпям -
Капли вечного меда
Мальчик Вергилий выпил.
Больше не будет оргий
Над потрясенным лугом -
Буря его "Георгик"
Стала стихом упругим.
* * *
Догорает к радости Нерона
Дряхлый Рим, как некогда Содом.
Мраморная черная корона
Увенчала Палатинский холм.
Возродится новая столица
И последний потеряет стыд.
За её деяния сторицей
Не Христос - Аларих отомстит.
Снова станут лугом для овечек
Славные притибрские холмы,
И пастух латинской вечной речью
Пропоет Давидовы псалмы.
* * *
На Олимп свой вступил громовержец -
Ему в мире равного нет.
Вспоминает все реже и реже
Он пещеру, где вышел на свет.
Ему видится мошкою Ида
И зеленою ящеркой Крит.
От страданий, любви и обиды
Он щитом своей власти прикрыт.
Но низвергнута, сделавшись зыбкой,
Ледяная его красота -
Над землей воссияла улыбкой
Беззащитная робость Христа.
УМЕР ВЕЛИКИЙ ПАН...
Умер великий Пан...
Плачьте, блудницы-нимфы!
Тощих святош толпа
Топчет останки мифа.
Больше не слышать вам
Звонкой его свирели.
Проповеди слова
В тощем гнездятся теле.
Это по их вине
Ваши иссякнут струи -
Страстное эвоэ
Вытеснит аллилуйя.
Чтоб положить конец
Играм неугомонным,
Лживый какой-то жрец
Вас отнесет к мадоннам
И пригвоздит к холсту,
В руки вложив младенца,
Дерзкую красоту
Юного вашего сердца.
ХРАМ
Когда пророк провозглашен Христом,
Приходит человечество в движенье,
И символ или подпись за холстом
Становится ценней изображенья.
История не терпит пустоты
И, следуя предписанным законам,
Домысливает стертые черты
И вновь и вновь творит себе иконы,
На вымысле возводит этажи
И создает мифические драмы.
И мы опять живем с тобой во лжи,
И эту ложь мы называем храмом.
ЧИТАЯ МАРЦИАЛА
И опять я застрял надолго
На ухабах чьей-то судьбы.
Развалилась моя двуколка,
Разбежались мои рабы.
И я вновь разбираться должен
В том, что было давным-давно,
Чьи-то тени чужие тревожить,
Чье-то кислое пить вино,
Клясться именем чуждого бога,
Бриться бронзовой бритвой тупой,
Надевать перед выходом тогу,
Чтобы слиться с державной толпой.
И как будто иных занятий
У меня в этом мире нет.
Убирайся подальше, приятель!
Между нами две тысячи лет!
ГИПЕРБОРЕИ
Не к римлянам, не к грекам, не к евреям
Идемте все на ойкумены край -
В прекрасную страну гипербореев,
Поэтами воспетый древний рай.
Пусть солнце никого там не согреет,
Полгода жить приходится во мгле,
Зато гипербореи всех добрее
И всех мудрее на моей земле.
Порой у них, отдавшись сладкой лени,
Все лето жил бессмертный Аполлон -
Следил за гоном северных оленей
И озирал полярный небосклон.
Спустя тысячелетья средь заносов,
Необозримых ледяных морей
Пришел на свет Михайло Ломоносов,
Последний на земле гиперборей.
Не из земли, титаном опаленной,
А с севера, где снег летит, как пух,
Проникло к нам дыханье Аполлона,
Поэзии российской вечный дух.
Б И Б Л Е Й С К И Е М О Т И В Ы
__________________________________
БИБЛИЯ
Ты, ставшая скрижалями веков!
Соперниц и соперников не зная,
Как будто состоишь ты не из слов,
А из песчинок слеплена Синая.
И если ты творенье божества,
То имя божеству тому - Природа
Основа человечьего родства
И сгусток человеческого рода.
АДАМ
Говорят, что я вовсе не был,
Что я лжи первородной грех.
Но врезается башня в небо,
И по небу плывет ковчег.
И отыщется ль та долина,
Где продлится творенья миг,
Где грядущее, словно глина,
Будет в твердых руках моих?
* * *
Медленно к губам её приник,
Грудь рукой неистовой потрогал.
Женщина была, как черновик,
Проба сил неведомого бога,
Отданная в дар ему навек.
Миг творенья неизбежно пробил.
И проник в глубины человек,
Став отцу небесному подобен.
* * *
Пустынный край заря позолотила.
Выкатывает солнце-скарабей.
И новая во мне родится сила,
Свободная от страха и скорбей.
Постылое с плеч сбрасывает бремя,
Натягивает душу, как струну,
И за собой разбуженное племя,
Ведет в обетованную страну.
* * *
Они бессмертны, эти старики,
Бредушие пустынею восточной.
Им не страшны горячие пески,
Не высохнет прославленный источник.
Не затемнит им горизонта пыль,
Искать дороги в божий сад не надо.
И Авраам, и Сарра, и Рахиль
Пасут в веках невидимое стадо.
ИСХОД
Мы горсть песка. Рассыпал нас Господь,
Лишив отчизны и родного дома,
И навсегда оставил нашу плоть
Несовместимой с глиной, черноземом,
Рассеял средь своих материков
И повелел остаться чужаками.
Мы память мира, боль былых веков,
И не слепить из этой боли камень.
Политика и власть нам не с руки,
Мы легковесны, словно птичьи перья,
Дано нам жить всем бурям вопреки,
Назло любым создателям империй.
МОИСЕЙ
На горе, над пустыней выжженной,
Где однажды явился бог,
Землякам, фараонам обиженным,
Сочинял законы пророк.
Он трудился три дня над скрижалями
Для врагов своих и друзей.
Солнце жгло и оводы жалили.
Сочинял Закон Моисей.
А народ тельцу золоченому
Приносил на песок дары.
Говорят, человеку ученому
Нет согласья с толпой с той поры.
* * *
Прислушайся! Не ангел ли пришел
И за твоею шелестящей тенью,
Чтобы увести в заждавшийся шеол -
В пустыню, что не знает возвращенья.
Не спрашивай его ты ни о чем
В последнее мгновенье перед мраком.
Исчезни угасающим лучом,
Как из Египта патриарх Иаков.
ИОНА
Иона, иудейский Дионис,
Соперник несчастливый Аполлона,
Дельфина оседлай и возвратись
К себе домой, в языческое лоно.
Стань гибкой виноградною лозой,
Пройди на корабле столпы Мелькарта,
Возникни очистительной слезой
У зрителей классического театра.
* * *
Многострадальный Иов!
Я заблудился
В мире высоких слов,
Стоптанных истин.
Вера, что ты пронес,
Во мне не окрепла.
Не посыпал я волос
Пылью и пеплом.
Бедам своим я сам
Знака не подал,
И по чужим часам
Прожил я годы.
Полувековый бег
Длился без цели.
Падает белый снег
В черном ущелье.
ЗЕЛЕНАЯ КНИГА
* * *
Смотри, кружится Робинзон
С зеленою сосной,
И этим очень удивлен
В лесу народ честной.
С сосной прощается, чудак,
До будущей весны,
Как будто в жизни никогда
Он не видал сосны.
Ложится сильная рука
На талию ствола -
Пускай нас свяжет на века
Янтарная смола.
И вместо жалких конфетти
Осыплет хвоей нас,
Чтоб не забылся на пути
Звенящий этот вальс.
Нам с ним не страшен и мороз,
Который гнет металл.
Никто не видел наших слез
И жалоб не слыхал.
КОД
Железная поступь прогресса
И вечный рефрен к ней - "Распни!"
Останутся вскоре от леса
Одни обгоревшие пни.
А древняя мудрость забыта,
Что втайне хранилась от всех.
В священную рощу друида
Вступил с топором дровосек.
И вместо медлительной речи
Стучат с той поры топоры.
Ушла из судьбы человечьей
Дремучая мудрость коры.
В её лабиринте запутан
Спасения нашего код,
И самый новейший компьютер
Подхода к нему не найдет.
ТРАВА
Из мрамора не высечешь травы -
Природа воспротивилась ваянью.
Нагую Гею с ног до головы
Пушистою она покрыла тканью.
Прижмись к её поверхности щекой -
Ведь нет на свете ничего нежнее.
Погладь её бестрепетной рукой,
Которая бессильна перед нею.
* * *
Не знаю, можно ли жить
В мире, гремящем медью...
Мне бы глаза смежить,
В спячку залечь медведем,
Чтобы в грибном сентябре
Проснуться в лесной избушке
И слышать, как на заре
Дробит тишину кукушка.
ГОРОДСКИЕ ДЕРЕВЬЯ
Меж домов, что вы строите,
В островках на асфальте
Прозябаем мы в городе,
Одинокие братья.
Погибаем от засухи
И поваренной соли
И мечтаем, как пасынки,
О потерянной воле -
О закатах пылающих
И о сумраке древнем,
О лесах, обнимающих
Хутора и деревни.
* * *
За холода оплачено сторицей,
И вот опять земля моя жива.
И юная весна, как мастерица,
Деревья оплетает в кружева.
ВЕСНА 1992
Как будто бы вновь,
одолев свой смертельный недуг,
И словно впервые -
воочью увидеть могу я,
Как ткет свою пряжу
прилежный небесный паук,
Чтоб ею прикрыть
необъятную землю нагую,
Как сбросив сугробов
уже не пугающий гнет,
Ручьи, закипая,
несутся по южному склону,
Как оторопь первая
жителей чащи берет
При виде дубрав и
полей нестерпимо зеленых,
Как в сердце моем
просыпается жажда творить
И вновь восхищаться
природы нежданным подарком.
Быть может, пропустят
мою истончавшую нить
Мои одногодки - подслеповатые парки?
* * *
После марта, месяца Марса,
Успокоился мир для любви.
Стебелек поникший поднялся
И травинку нежно обвил.
И опять шагает по кругу,
Рассыпая радостей хмель,
Побуждая к пляске упругой,
Афродиты месяц - апрель.
СЕРЕБРЯНЫЙ СОН
И снова год в период входит брачный,
Который именуем мы весной,
И снова блещет наш денек невзрачный
Трав зеленью, небес голубизной.
И кажется - прозрачная березка
Во мне готова видеть жениха,
И не страшна ей желтизною воска
Сухая стариковская рука.
Могу опять к стволу я прислониться -
Ведь седина сродни её коре,
Как будто сон серебряный мне снится
О давней той немыслимой заре.
МАЙСКИЙ ЖУК
На раме в ожиданьи я сижу,
Не мотылек ведь я обыкновенный -
Назойливый и неспокойный жук,
Не созданный для тесноты и плена.
И кто-то отворяет мне окно,
Торжественно лечу в свои владенья.
Пою весну. Мне первому дано
Приветствовать её своим гуденьем.
Вы слышите меня - ведь я живой,
И немоты моей вам не добиться.
Весна меня встречает синевой,
И я лечу, чтоб песней с нею слиться.
ДЯТЕЛ
В мантии черно-алой,
Богом Марсом храним,
Выстукивает анналы
Острым клювом своим.
Для первобытного леса
Им продиктован букварь.
В мире, враждебном железу,
Он по-прежнему царь.
КУКУШКА
Я вслушиваюсь: нет, не ожиданье
Того, что суждено мне на веку,
Извечный зов природы ликованья,
О вечной жизни страстную тоску
Сумела ты вобрать в свое "ку-ку.
Кукуй же над землей моей, кокилла,
От Инда и до Северной Двины,
И возроди героев древних силы
И дай нам искупление вины
Пред миром, где исчезнуть мы должны.
* * *
Люблю ходить часами я по лесу,
Мне тишина лесная дорога,
И никогда со мною нет железа -
Ведь в дереве не вижу я врага.
Порою утомившись от блужданий,
Я опираюсь на древесный ствол.
Такое же живущее созданье,
С ним ощущаю древнее родство.
С деревьями мы обитаем рядом,
Зла не творя, десятки тысяч лет,
И Матерь наша общая Дриада
Хранит нас одинаково от бед.
* * *
Вот гарью пропахший день...
И ежик скатился с кручи.
Он в розовой гасит воде
Концы горящих колючек
И в отраженном огне
Плывет по заводи мелкой,
И солнце с ним в вышине
Кружится огненной белкой.
* * *
Тягучая июльская морока.
Не даст вода спасенья от жары.
Застыли над прибрежною осокой
Блестящие и черные шары.
Бывают же явления такие,
Такой ещё невиданный азарт -
Нацелены в зенит природой кили,
Земля играет с небом в биллиард.
ЛЕТО 1992
I
Как вопль библейского Лота,
Сраженного божьим перстом,
Звучит над горящим болотом
Парящего ястреба стон.
Великим страхом объяты,
В удушливой зимней завесе
Кабаньи стоят поросята,
Словно шлагбаумы леса.
II
В день июльский, жаркий и длинный,
Погружается медленно лес.
На опушке млеет малина,
Ожидая влаги с небес.
Убегают в чащобу тропинки.
Там листвою смягчается свет,
Там кукушка дает без запинки,
Как оракул, желанный ответ.
III
На болоте острые кочки,
Словно груди Кибелы, торчат.
Зрелой клюквы багровые точки
Украшают богини наряд.
Как царица, зовешь ты на царство,
На упругую мшистую грудь.
Но не женское ль это коварство -
Удивить, обмануть, затянуть?
IV
Стоят деревьев черные тела
В болоте, обгоревшие дотла.
Но, может быть, в двухтысячном году
От них побеги новые пойдут.
И, может быть, в назначенный мне час,
Мои друзья, дойду я и до вас -
Не деревом, ни даже не цветком,
А малым, незаметным лепестком.
* * *
Накрапал дождь и был таков,
И высыхать траве.
У грозовых тех облаков
Лишь ветер в голове.
Он угоняет их, урча,
Туда, где тьма воды,
А здесь лютует саранча,
Червивеют плоды,
Горят леса, и ждет зверье
Здесь помощи людей.
Где ж милосердие твое,
Небесный чародей?
ДОЖДЬ
Является, когда его не ждем
И всякую надежду потеряли,
Великим очистительным дождем,
Подобием наивной пасторали,
Которую пастушка с пастушком
Когда-то распевали на подмостках
Пронзительным и звонким голоском
И каблучками шлепали по доскам.
* * *
Как сладко спать под шум дождинок,
По крыше бьющих в унисон,
С волшебной лампой Аладина
В тебя вступает дивный сон.
В пещеры, полные сокровищ,
Тебя ведет блаженный дождь.
Чего ты в дреме не откроешь,
Того и в жизни не найдешь.
* * *
Ветренными стали вечера.
Черных туч разорванные клочья
Гонит разгулявшийся норд-ост.
Сделались пронзительнее ночи
От заполонивших небо звезд.
Кажется, на нас взирают зорче
С большим недоверьем, чем вчера.
* * *
Осень собирает все до нитки.
В поле травы в паутине белой.
Кажется, уж время подоспело
Уносить и мне свои пожитки.
Ведь зима меня давно торопит
И в затылок неучтиво дышит.
Кем-то будет этот кубок допит,
Кто-нибудь и этот стих допишет.
* * *
Смерть на ладони
десятком свинцовых дробинок,
Тускло блестящих,
готовых пуститься в полет...
Брось их в трясину,
и пусть пестротой ястребиной
Мир над тобою
играет, искрится, поет.
Не наноси же ему
кровавую рану.
Если же страсть к истребленью покоя тебе не дает,
Можешь сражаться
хотя бы на равных - Вот тебе камень, охотник,
и вот тебе дрот. 1996
* * *
Хлопнул выстрел, и волк,
к речному выбравшись логу, Морду к небу вознес
и благодарно завыл
Свой торжественный гимн
звериному древнему богу,
Чтоб в мерцании лунном
творений своих не забыл.
ГРИНПИС
Этот черный бычок
мирно воду хлебал из корыта
И в тебе, человек,
он вовсе не видел врага,
Но в безумье своем
ты его погнал на корриду,
И, ответив безумьем,
он поднял тебя на рога.
Ты великий владыка
над этим миром зеленым.
Ты на нем обретал
сознанье, уменья и речь.
Но не дай тебе Бог
позабыть про закон талиона,
Что занес над землею
кометы карающий меч.
* * *
Над лесной тропинкой
От дыханья вьюги
Белые крупинки
Мечутся в испуге.
Знаю все равно я -
Вместо этих точек
Вырастут весною
Миллионы почек.
Поділитися у соцмережах
