Стихотворения, поэмы, Пьесы.

сторінка №13

...рцов
тритонов и наяд.
А во дворцах
другая
жизнь;
насытясь
водной блажью,
иди, рабочий,
и ложись
в кровать
великокняжью.
Пылают горы-горны,
и море синеблузится.
Людей
ремонт
ускоренный
в огромной
крымской
кузнице.

1927

ТОВАРИЩ ИВАНОВ

Товарищ Иванов -

мужчина крепкий,
в штаты врос
покрепше
репки.
Сидит
бессменно
у стула
в оправе,
придерживаясь
на
службе

следующих правил.
Подходит к телефону -

достоинство

складкой.
- Кто спрашивает?
-
Товарищ тот -
И сразу
рот
в улыбке
сладкой -
как будто
у него не
рот, а торт.
Когда
начальство

рассказывает анекдот,
такой,
от которого

покраснел бы и дуб,-
Иванов смеется,
смеется,
как никто,
хотя
от флюса
ноет зуб.
Спросишь мнение -

придет в смятеньице,
деликатно
отложит
до
дня

до следующего,
а к следующему
узнаете

мненьице -
уважаемого
товарища
заведующего.
Начальство
одно
смахнут,
как пыльцу...
Какое
ему,
Иванову,
дело?
Он служит
так же

другому лицу,
его печенке,
улыбке,

телу.
Напялит
на себя

начальственную маску,
начальственные
привычки,

начальственный

вид.
Начальство ласковое -

и он

ласков.
Начальство грубое -
и
он грубит.
Увидя безобразие,
не
протестует впустую.
Протест
замирает
в
зубах тугих.
- Пускай, мол,
первыми

другие протестуют.
Что я, в самом деле,

лучше других? -
Тот -
уволен.
Этот -

сокращен.
Бессменно
одно
Ивановье
рыльце.
Везде
и всюду
пролезет
он,
подмыленный
скользким

подхалимским

мыльцем.

Впрочем,
написанное
ни
для кого не ново -
разве нет
у вас
такого
Иванова?
Кричу
благим
(а не
просто) матом,
глядя
на подобные
истории:
- Где я?
В лонах
красных
наркоматов
или
в дооктябрьской
консистории?!

1927

ПОСМОТРИМ САМИ,
ПОКАЖЕМ ИМ

Рабочий Москвы,
ты
видишь

везде:
в котлах -
асфальтное
варево,
стропилы,
стук
и дым
весь день,
и цены
сползают
товаровы.
Союз расцветет
у полей
в оправе,
с годами
разделаем в
рай его.
Мы землю
завоевали
и
правим,
чистя ее
и отстраивая.
Буржуи
тоже,
в кулак
не свистя,
чихают
на наши дымы.
Знают,
что несколько
лет спустя -
мы -
будем
непобедимы.
Открыта
шпане
буржуев
казна,
хотят,
чтоб заводчик
пас нас.
Со всех сторон,
гулка и
грозна,
идет
на Советы

опасность.
Сегодня
советской силы
показ:
в ответ
на гнев
чемберленский
в секунду
наденем

противогаз,
штыки рассияем в
блеске.
Не думай,
чтоб займами

нас одарили.
Храни
республику
на свои
гроши.
В ответ Чемберленам

взлетай, эскадрилья,
винтами
вражье небо
кроши!
Страна у нас
мягка и
добра,
но землю Советов -
не
трогайте:
тому,
кто свободу
придет отобрать,
сумеем
остричь
когти.

1927

ИВАН ИВАНОВИЧ
ГОНОРАРЧИКОВ

(Заграничные газеты
печатают

безыменный протест
русских писателей.)

Писатель
Иван Иваныч
Гонорарчиков
правительство
советское

обвиняет в том,
что живет-де писатель

запечатанным ларчиком
и владеет
замок

обцензуренным ртом.
Еле
преодолевая
пивную
одурь,
напевает,
склонясь

головой соловой:
- О, дайте,
дайте мне
свободу
слова.-
Я тоже
сделан
из
писательского теста.

Действительно,
чего
этой цензуре надо?
Присоединяю
голос
к
писательскому
протесту:
ознакомимся
с
писательским

ларчиком-кладом!
Подойдем
к такому

демократично и
ласково.
С чего начать?
Отодвинем
товарища

Лебедева-Полянского
и сорвем
с
писательского рта

печать.
Руки вымоем
и вынем
содержимое.
В начале
ротика -
пара
советских
анекдотиков.
Здесь же
сразу,
от слюней мокра,
гордая фраза:
- Я -
демократ! -
За ней -
другая,
длинней, чем глиста:
- Подайте
тридцать
червонцев с листа! -
Что зуб -
то светоч.

Зубовная гниль
светит,
как светят

гнилушки-огни.
А когда
язык

приподняли робкий,
сидевший
в глотке

наподобие пробки,
вырвался
визг
осатанелый:
- Ура Милюкову,
даешь
Дарданеллы! -
И сраэу
все заорали:
-
Закройте-ка
недра
благоухающего
ротика! -

Мы
цензурой
белые
враки обводим,
чтоб никто
не мешал

словам о свободе.
Чем точить

демократические лясы,
обливаясь
чаями
до
четвертого поту,
поможем
и словом

свободному классу,
силой
оберегающему
и
строящему свободу.
И вдруг
мелькает
мысльзаря:

а может быть,
я
и рифмую
зря?
Не эмигрант ли
грязный
из
бороденки вшивой
вычесал
и этот
протестик
фальшивый?!

1927

ЧУДЕСА

Как днище бочки,

правильным диском
стояла
луна
над дворцом
Ливадийским.
Взошла над землей
и
пошла заливать ее,
и льется на море,
на
мир,

на Ливадию.
В царевых дворцах -

мужики-санаторники.
Луна, как дура,
почти в
исступлении,
глядят
глаза
блинорожия
плоского
в афишу на стенах
дворца:

"Во вторник
выступление
товарища
Маяковского".

Сам самодержец,
здесь
же,

рядом,
гонял по залам
и по
биллиардам.
И вот,
где Романов
дулся
с маркерами,
шары
ложа
под свитское
ржание,
читаю я
крестьянам
о
форме
стихов -
и о
содержании.
Звонок.
Луна

отодвинулась тусклая,
и я,
в электричестве,
стою
на эстраде.
Сидят предо мною

рязанские,

тульские,
почесывают бороды
русские,
ерошат пальцами
русые
пряди.
Их лица ясны,
яснее,
чем блюдце,
где надо - хмуреют,
где
надо -

смеются.
Пусть тот,
кто Советам
не
знает цену,
со мною станет
от
радости пьяным:
где можно
еще
читать во
дворце -
что?
Стихи!
Кому?

Крестьянам!
Такую страну
и
сравнивать не с чем,-
где еще
мыслимы

подобные вещи?!
И думаю я
обо всем,
как о
чуде.

Такое настало,
а что еще
будет!
Вижу:
выходят
после
лекции
два мужика
слоновьей
комплекции.
Уселись
вдвоем
под
стеклянный шар,
и первый
второму

заметил:

- Мишка,
оченно хороша -
эта
последняя
была
рифмишка.-
И долго еще
гудят
ливадийцы
на желтых дорожках,
у
синей водицы.

1927

МАРУСЯ ОТРАВИЛАСЬ

Вечером
после работы этот
комсомолец
уже не
ваш товарищ. Вы не
называйте
его Борей,
а, подделываясь под
гнусавый
французский акцент,
должны
называть его "Боб"...

"Комс. правда".

В
Ленинграде девушкаработница


отравилась, потому что
у нее не было

лакированных туфель,
точно таких же,
какие
носила ее подруга
Таня...

"Комс. правда".
Из тучки месяц вылез,
молоденький такой...
Маруська отравилась,
везут в прием-покой.
Понравился Маруське
один
с недавних пор:
нафабренные усики,
Расчесанный пробор.
Он был
монтером
Ваней,
но...

в духе парижан,
себе
присвоил званье:
"электротехник Жан".
Он говорил ей часто
одну и ту же речь:
- Ужасное мещанство -
невинность
зря
беречь.-
Сошлись и погуляли,
и хмурит
Жан
лицо, -
нашел он,
что
у Ляли

красивше бельецо.
Марусе разнесчастной
сказал, как
джентльмен:
- Ужасное мещанство
семейный
этот
плен.-
Он с ней
расстался
ровно
через пятнадцать дней,
за то,
что лакированных
нет туфелек у ней.
На туфли
денег надо,
а денег
нет и так...
Себе
Маруся
яду
купила
на пятак.
Короткой
жизни
точка.
- Смер-тель-ный
я-яд

испит...-
В малиновом платочке
в гробу
Маруся
спит.
Развылся ветер
гадкий.
На вечер,
ветру в лад,
в ячейке
об упадке
поставили
доклад.

Почему?

В сердце
без лесенки
лезут
эти песенки.
Где родина
этих

бездарных романсов?
Там,
где белые
лаются
моською?

Нет!
Эту песню
родила
масса -
наша
комсомольская.
Легко
врага
продырявить
наганом.
Или -
голову с плеч,
и
саблю вытри.
А как
сейчас
нащупать
врага нам?
Таится.
Хитрый!
Во что б ни обулись,
что
б ни надели -
обноски
буржуев
у нас на
теле.
И нет
тебе
пути-прямика.
Нашей
культуришке
без
году неделя,
а ихней -
века!
И растут
черные
дурни
и дуры,
ничем не защищенные
от барахла культуры.
На улицу вышел -
глаза
разопри!
В каждой витрине

буржуевы обноски:
какая-нибудь
шляпа
с
пером "распри",
и туфли
показывают

лакированные носики.
Простенькую
блузу нам
и надеть конфузно.
На улицах,
под
руководством

Гарри Пилей,
расставило
сети

Совкино,-
от нашей
сегодняшней

трудной были
уносит
к жизни к иной.
Там
ни единого
ни
Ваньки,

ни Пети,
одни
Жанны,
одни
Кэти.
Толча комплименты,
как
воду в ступке,
люди
совершают

благородные поступки.
Все
бароны,
графы - все,
живут
по разным

роскошным городам,
ограбят
и скажут:
-
Мерси, мусье,-
изнасилуют
и скажут:
-
Пардон, мадам.-
На ленте
каждая -

графиня минимум.
Перо в шляпу
да серьги
в уши.
Куда же
сравниться
с
такими графинями
заводской
Феклуше да
Марфуше?
И мальчики
пачками
стреляют за нэпачками.
Нравятся
мальчикам
в маникюре пальчики.
Играют
этим пальчиком
нэпачки
на рояльчике.
А сунешься в клуб -

речь рвотная.
Чешут
языками

чиновноустые.
Раз международное,
два
международное.
но нельзя же до
бесчувствия!
Напротив клуба
дверь
пивнушки.
Веселье,
грохот,
как
будто пушки!
Старается
разная

музыкальная челядь
пианинить
и
виолончелить.

Входите, товарищи,

зайдите, подружечки,
выпейте,
пожалуйста,
по
пенной кружечке!

Что?

Крою
пиво пенное,-
только что вам
с
этого?!
Что даю взамен я?
Что вам посоветовать?
Хорошо
и целоваться,
и
вино.
Но...
вино и поэзия,
и если
ее
хоть раз
по-настоящему

испили рты,
ее
не заменит
никакое
питье,
никакие пива,
никакие
спирты.
Помни
ежедневно,
что
ты

зодчий
и новых отношений
и
новых любовей,-
и станеет
ерундовым

любовный эпизодчик
какой-нибудь Любы
к
любому Вове.
Можно и кепки,
можно и
шляпы,
можно
и перчатки
надеть на лапы.
Но нет
на свете

прекрасней одежи,
чем бронза мускулов
и
свежесть кожи.
И если
подыметесь
чисты
и стройны,
любую
одежу

заказывайте
Москвошвею,
и...

лучшие
девушки

нашей страны
сами
бросятся
вам на
шею.

1927

ПИСЬМО К ЛЮБИМОЙ
МОЛЧАНОВА,
БРОШЕННОЙ
ИМ,

как о том
сообщается в N 219
"Комсомольской
правды"
в стихе по имени
"Свидание"

Слышал -
вас Молчанов
бросил,
будто
он
предпринял это,
видя,
что у вас
под
осень
нет
"изячного" жакета.
На косынку
цвета
синьки
смотрит он
и цедит
еле:
- Что вы
ходите в
косынке?
Да и...
мордой
постарели?
Мне
пожалте
грудь тугую.
Ну,
а если
нету
этаких...
Мы найдем себе другую
в разызысканной
жакетке.-
Припомадясь
и
прикрасясь,
эту
гадость
вливши в
стих,
хочет
он
марксистский
базис
под жакетку
подвести.
"За боль годов,
за все невзгоды
глухим сомнениям не
быть!
Под этим мирным
небосводом
хочу смеяться
и любить".

Сказано веско.
Посмотрите, дескать:
шел я верхом,
шел я
низом,
строил
мост в
социализм,
не достроил
и устал
и уселся
у моста.
Травка
выросла
у моста,
по мосту
идут овечки,
мы желаем
- очень
просто! -
отдохнуть
у этой речки.
Заверните ваше знамя!
Перед нами
ясность
вод,
в бок -
цветочки,
а над
нами -
мирный-мирный
небосвод.
Брошенная,
не бойтесь
красивого слога
поэта,
музой
венчанного!
Просто
и строго
ответьте
на лиру
Молчанова:
- Прекратите ваши
трели!
Я не знаю,
я стара ли,
но вы,
Молчанов,

постарели,
вы
и ваши пасторали.
Знаю я -
в жакетах в
этих
на Петровке
бабья
банда.
Эти
польские жакетки
к нам
провозят

контрабандой.
Чем, служа
у муз
по
найму,
на мое
тряпье
коситься,
вы б
индустриальным
займом
помогли
рожденью
ситцев.

Череп,
што ль,
пустеет
чаном,
выбил
мысли
грохот
лирный?
Это где же
вы,
Молчанов,
небосвод
узрели
мирный?
В гущу
ваших роздыхов,
под цветочки,
на реку
заграничным воздухом
не доносит гарьку?
Или
за любовной блажью
не видать
угрозу
вражью?

Литературная шатия,
успокойте ваши нервы,
отойдите -
вы мешаете
мобилизациям и
маневрам.

1927

"МАССАМ НЕПОНЯТНО"

Между писателем
и
читателем

стоят посредники,
и вкус
у посредника

самый средненький.
Этаких
средненьких
из
посреднической рати
тыща
и в критиках
и в
редакторате.
Куда бы
мысль твоя
ни
скакала,
этот
все
озирает сонно:
- Я
человек
другого
закала.
Помню, как сейчас,
в
стихах

у Надсона...
Рабочий
не любит

строчек коротеньких.
А еще
посредников
кроет
Асеев.

А знаки препинания?

Точка -

как родинка.
Вы
стих украшаете,
точки
рассеяв.
Товарищ Маяковский,

писали б ямбом,
двугривенный
на
строчку

прибавил вам бы.-
Расскажет
несколько

средневековых легенд,
объяснение
часа на
четыре затянет,
и ко всему
присказывает

унылый интеллигент:
- Вас
не понимают

рабочие и крестьяне.-
Сникает
автор
от
сознания вины.
А этот самый
критик
влиятельный
крестьянина
видел

только до войны,
при покупке
на даче

ножки телятины.
А рабочих
и того менее
-
случайно
двух
во время
наводнения.
Глядели
с моста
на места
и картины,
на разлив,
на плывущие
льдины.
Критик
обошел умиленно
двух представителей
из
десяти миллионов.
Ничего особенного -

руки и груди...
Люди - как люди!
А вечером
за чаем
сидел
и хвастал:
- Я вот
знаю
рабочий
класс-то.

Я
душу
прочел
за их
молчаньем -
ни упадка,
ни отчаяния.
Кто может
читаться
в
этаком классе?
Только Гоголь,
только
классик.
А крестьянство?
Тоже.

Никак не иначе.
Как сейчас помню -

весною, на даче...-
Этакие разговорчики
у
литераторов

у нас
часто
заменяют
знание
масс.
И идут

дореволюционного
образца
творения слова,
кисти
и
резца.
И в массу
плывет

интеллигентский дар -
грезы,
розы
и звон
гитар.
Прошу
писателей,
с
перепугу бледных,
бросить
высюсюкивать

стихи для бедных.
Понимает
ведущий
класс
и искусство
не хуже
вас.
Культуру
высокую
в
массы двигай!
Такую,
как и прочим.
Нужна
и понятна

хорошая книга -
и вам,
и мне,
и
крестьянам,

и рабочим.

1927

РАЗМЫШЛЕНИЯ О
МОЛЧАНОВЕ ИВАНЕ
И О ПОЭЗИИ

Я взял газету
и лег на
диван.
Читаю:

"Скучает
Молчанов
Иван".
Не скрою,
Ванечка!
скушно и нам.
И ваши
стишонки -
скуки вина.
Десятый
Октябрь
у всех на
носу,
а вы

ухватились
за чью-то
косу.
Любите
и Машу
и косы ейные.
Это
ваше
дело
семейное.
Но что нам за
толк
от вашей
от
бабы?!
Получше
стишки
писали хотя
бы.
Но плох ваш
роман.
И стих
неказист.
Вот так
любил
бы
любой
гимназист.
Вы нам
обещаете,
скушный Ваня,
на случай
нужды
пойти,
барабаня.
Де, будет

туман.
И отверзнете
рот,
на весь
на
туман
заорете:
- Вперед! -
Де,
- выше
взвивайте
красное
знамя!

Вперед,переплетчики,
а я -
за
вами.-
Орать

"Караул!",
попавши в
туман?
На это
не надо
большого ума.
Сегодняшний

день
возвеличить
вам ли,
в хвосте
у
событий
о девушках
мямля?!
Поэт
настоящий
вздувает

заранее
из искры

неясной -
ясное знание.

1927

Стихотворения 1929-1930
годов

ПЕРЕКОПСКИЙ
ЭНТУЗИАЗМ!

Часто
сейчас
по улицам
слышишь
разговорчики
в этом
роде:
"Товарищи, легше,

товарищи, тише.
Это
вам
не 18-й
годик!"
В нору
влезла

гражданка Кротиха,
в нору
влез
гражданин
Крот.
Радуются:
"Живем
ничего себе,

тихо.
Это
вам
не 18-й год!"
Дама
в шляпе
рубликов на сто
кидает
кому-то,

запахивая котик:
"Не толкаться!
Ноно!


Без хамства!
Это
вам
не 18-й
годик!"
Малого
мелочь
работой
скосила.
В унынье
у малого

опущен рот...
"Куда, мол,
девать

молодецкие силы?
Это
нам
не 18-й
год!"
Эти
потоки
слюнявого
яда
часто
сейчас
по улице
льются...
Знайте, граждане!
И
в 29-м
длится

и ширится

Октябрьская
революция.
Мы живем
приказом

октябрьской воли.
Огонь
"Авроры"
у нас
во взоре.
И мы
обывателям
не
позволим
баррикадные дни

чернить и позорить.
Года
не вымерить
по
единой мерке.
Сегодня
равноценны

храбрость и разум.
Борись
и в мелочах
с
баррикадной
энергией,
в стройку
влей

перекопский
энтузиазм.

1929

МРАЧНОЕ О ЮМОРИСТАХ

Где вы,
бодрые
задиры?
Крыть бы розгой!

Взять в слезу бы!
До чего же
наш
сатирик
измельчал
и
обеззубел!
Для подхода
для
такого
мало,
што ли,
жизнь
дрянна?
Для такого
Салтыкова
-
Салтыкова-Щедрина?
Заголовком
жирноалым

мозжечок
прикрывши

тощий,
ходят
тихо
по журналам
дореформенные тещи.
Саранчой
улыбки
выев,
ходят
нэпманам на
страх
анекдоты гробовые -
гроб
о
фининспекторах.
Или,
злобой измусоля
сотню
строк
в
бумажный крах,
пишут
про свои
мозоли
от зажатья в
цензорах.
Дескать,
в самом
лучшем стиле,
будто
розы на заре,
лепестки

пораспустили б
мы
без этих
цензорей.
А поди
сними рогатки
-
этаких
писцов стада
пару
анекдотов
гадких
ткнут -
и снова
пустота.

Цензоров
обвыли
воем.
Я ж
другою
мыслью
ранен:
жалко бедных,
каково
им
от прочтенья

столькой дряни?
Обличитель,
меньше
крему,
очень
темы
хороши.
О хорошенькую тему
зуб
не жалко
искрошить.
Дураков
больших

обдумав,
взяли б
в лапы
лупы
вы.
Мало, што ли,

помпадуров?
Мало -
градов
Глуповых?
Припаси
на зубе
яд,
в километр
жало
вызмей
против всех,
кто зря

сидят
на труде,
на
коммунизме!
Чтоб не скрылись,

хвост упрятав,
крупных
вылови
налимов -
кулаков
и
бюрократов,
дураков
и
подхалимов.

Измельчал
и
обеззубел,
обэстетился
сатирик.
Крыть бы в розги,

взять в слезу бы!
Где вы,
бодрые
задиры?

1929

УРОЖАЙНЫЙ МАРШ

Добьемся урожая мы
-
втройне,
земля,
рожай!
Пожалте,
уважаемый
товарищ урожай!
Чтоб даром не
потели мы
по одному,
по два -
колхозами,
артелями
объединись, братва.
Земля у нас
хорошая,
землица неплоха,
да надобно
под рожь
ее
заранее вспахать.
Чем жить, зубами
щелкая
в голодные года,
с проклятою
с
трехполкою
покончим навсегда.
Вредителю мы

начисто
готовим карачун.
Сметем с полей

кулачество,
сорняк
и саранчу.
Разроем складов
завали.
От всех
ответа ждем,-
чтоб тракторы
не
ржавели
впустую под дождем.
Поля
пройдут науку
под ветромигруном...

Даешь
на дружбу
руку,
товарищ агроном!
Земля
не хочет более
терпеть
плохой
уход,-
готовься,
комсомолия,
в передовой поход.
Кончай
с деревней
серенькой,
вставай,
который сер!
Вперегонки
с
Америкой
иди, СССР!
Добьемся урожая мы
-
втройне,
земля,
рожай!

Пожалте,
уважаемый
товарищ урожай!

1929

ДУША ОБЩЕСТВА

Из года в год
легенда
тянется -
легенда
тянется
из
века в век:
что человек, мол,

который пьяница,-
разувлекательнейший
человек.
Сквозь призму
водки,
мол,
все -
красотки...
Любая
гадина -
распривлекательна.
У машины
общества

поразвинтились
гайки -
люди
лижут
довоенного
лютей.
Скольким
заменили

водочные спайки
все
другие
способы

общения людей?!
Если
муж
жену

истаскивает за
волосы -
понимай, мол,
я
в
семействе барин!-
это значит,
водки
нализался
этот
милый,

увлекательнейший
парень.
Если
парень
в
сногсшибательнейшем
раже
доставляет
скорой
помощи

калек -
ясно мне,
что пивом
взбудоражен
этот
милый,

увлекательнейший
человек.
Если
парень,

запустивши лапу в
кассу,
удостаивает
сам себя
и
премий и наград -
значит,
был
привержен

не к воде и квасу
Этот
милый,

увлекательнейший
казнокрад.
И преступления
всех
систем,
и хрип хулигана,
и
пятна быта
сегодня
измеришь

только тем -
сколько
пива
и водки
напито.
Про пьяниц
много

пропето разного,-
из пьяных пений

запомни только:
беги от ада
от
заразного,
тащи
из яда

алкоголика.

1929

КАНДИДАТ ИЗ ПАРТИИ

Сколько их?
Числа им
нету.
Пяля блузы,
пяля
френчи,
завели по кабинету
и несут
повинность
эту
сквозь заученные
речи.
Весь
в партийных
причиндалах,
ноздри вздернул -

крыши выше...
Есть бумажки -

прочитал их,
нет бумажек -
сам
напишет.

Все
у этаких
в
порядке,
нe язык,
а
маслобой...
Служит
и играет в
прятки
с партией,
с самим
собой.
С классом связь?

Какой уж класс там!
Классу он -
одна
помеха.
Стал
стотысячным
балластом.
Ни пройти с ним,
ни
проехать.
Вышел
из бойцов
с
годами
в лакированные
душки...
День пройдет -

знакомой даме
хвост
накрутит по
вертушке.

Освободиться бы
от
ихней братии,
удобней будет
и им
и
партии.

1929

ВОНЗАЙ САМОКРИТИКУ!

Наш труд
сверкает на
"Гиганте",
сухую степь
хлебами
радуя.
Наш труд
блестит.

Куда ни гляньте,
встает
фабричною
оградою.
Но от пятна
и солнца
блеск
не смог

застраховаться,-
то ляпнет
нам
пятно

Смоленск,
то ляпнут

астраханцы.
Болезнь такая

глубока,
не жди,
газеты пока
статейным
гноем
вытекут,-
ножом хирурга
в бока
вонзай самокритику!
Не на год,
не для
видика
такая
критика.
Не нам
критиковать
крича
для спорта

горластого,
нет,
наша критика -

рычаг
и жизни
и хозяйства.
Страна Советов,

чисть себя -
нутро и тело,
чтоб, чистотой
своей

блестя,
республика глядела.
Чтоб не шатать
левей,

правей
домину коммунизма,
шатающихся
проверь
своим
рабочим низом.
Где дурь,
где белых
западня,
где зава
окружит
родня -
вытравливай
от дня
до дня
то ласкою,
то плетью,
чтоб быстро бы
страну

поднять,
идя
по пятилетыо.
Нам
критика
из года
в год
нужна,
запомните,
как человеку -

кислород,
как чистый воздух -

комнате.

1929

НА ЗАПАДЕ ВСЕ
СПОКОЙНО

Как совесть голубя,

чист асфальт.
Как лысина банкира,

тротуара плиты
(после того,
как
трупы

на грузовозы
взвалят
и кровь отмоют
от
плит политых).
В бульварах

буржуеныши,

под нянин сказ,
медведям
игрушечным

гладят плюшики
(после того,
как
баллоны

заполнил газ
и в полночь

прогрохали

к Польше

пушки).
Миротворцы
сияют

цилиндровым
глянцем,
мозолят язык,

состязаясь с мечом
(после того,
как
посланы

винтовки афганцам,
а бомбы -
басмачам).
Сидят
по кафе
гусары
спешенные.
Пехота

развлекается
в
штатской лени.
А под этой
идиллией
-

взлихораденнобешеные

военные

приготовления.

Кровавых капель

пунктирный путь
ползет по земле,-

недаром кругла!
Кто-нибудь
когонибудь

подстреливает
из-за
угла.
Целят -
в сердце.
В
самую точку.
Одно
стрельбы
командирам

надо -
бунтовщиков
смирив
в одиночку,
погнать
на бойню

баранье стадо.
Сегодня
кровишка

мелких стычек,
а завтра
в толпы

танки тыча,
кровищи
вкус
война
поймет,-
пойдет
хлестать
с
бронированных
птичек
железа
и газа

кровавый помет.
Смотри,
выступает
из
близких лет,
костьми постукивает

лошадь-краса.
На ней
войны

пожелтелый скелет,
и сталью
синеет
смерти
коса.
Мы,
излюбленное

пушечное лакомство,
мы,
оптовые
потребители

костылей

и протез,
мы
выйдем на улицу,

мы

1 августа
аж к небу
гвоздями

прибьем протест.
Долой
политику

пороховых бочек!
Довольно
дома

пугливо щуплиться!
От первой
республики

крестьян и рабочих
отбросим
войны

штыкастые щупальцы.
Мы
требуем мира.
Но
если

тронете,
мы
в роты сожмемся,

сжавши рот.
Зачинщики бойни

увидят

на фронте
один
восставший

рабочий фронт.

1929

ПАРИЖАНКА

Вы себе
представляете

парижских женщин
с шеей
разжемчуженной,

разбриллиантенной

рукой...
Бросьте
представлять себе!

Жизнь -

жестче -
у моей парижанки
вид
другой.
Не знаю, право,

молода

или стара она,
до желтизны

отшлифованная

в лощеном хамье.
Служит
она
в уборной
ресторана -
маленького
ресторана -

Гранд-Шомьер.
Выпившим
бургундского

может захотеться
для облегчения
пойти
пройтись.
Дело мадмуазель

подавать полотенце,
она
в этом деле

просто артист.
Пока
у трюмо

разглядываешь
прыщик,
она,
разулыбив

облупленный рот,
пудрой подпудрит,

духами попрыщет,
подаст пипифакс
и
лужу подотрет.
Раба чревоугодий

торчит без солнца,
в клозетной шахте
по
суткам

клопея,
за пятьдесят
сантимов!

(По курсу червонца
с мужчины
около

четырех копеек.)
Под умывальником

ладони омывая,
дыша
диковиной

парфюмерных зелий,
над мадмуазелью

недоумевая,
хочу
сказать

мадмуазели:
- Мадмуазель,
ваш
вид,

извините,

жалок.
На уборную
молодость

губить не жалко
вам?
Или
мне
наврали про
парижанок,
или
вы, мадмуазель,

не парижанка.
Выглядите вы

туберкулезно

и вяло.
Чулки шерстяные...

Почему не шелка?
Почему
не шлют вам

пармских фиалок
благородные мусыо
от
полного кошелька? -
Мадмуазель молчала,

грохот наваливал
на трактир,
на
потолок,

на нас.
Это,
кружа
веселье
карнавалово,
весь
в парижанках

гудел Монпарнас.

Простите,
пожалуйста,

за стих
раскрежещенный
и
за описанные

вонючие лужи,
но очень
трудно
в
Париже

женщине,
если
женщина
не
продается,

а служит.

1929

КРАСАВИЦЫ

(Раздумье на
открытии Grand
Opera*)

В смокинг
вштопорен,
побрит что надо.
По гранд
по опере
гуляю грандом.
Смотрю
в антракте -
красавка на
красавице.
Размяк характер -
все мне
нравится.

Талии -
кубки.
Ногти -
в глянце.
Крашеные губки
розой убиганятся.
Ретушь -
у глаза.
Оттеняет синь его.
Спины
из газа
цвета лососиньего.
Упадая
с высоты,
пол
метут
шлейфы.
От такой
красоты
сторонитесь, рефы.
Повернет -
в
брильянтах уши.
Пошевелится шаля -
на грудинке
ряд
жемчужин
обнажают
шиншиля.
Платье -
пухом.
Не
дыши.
Аж на старом
на
морже
только фай
да
крепдешин,
только
облако
жоржет.
Брошки - блещут...
на
тебе!-
с платья
с
полуголого.
Эх,
к такому платью
бы
да еще бы...
голову.

________________
* Большого
оперн...

Список сторінок

• #
• 1
• 2
• 3
• ...
• 6
• 7
• 8
• 9
• 10
• 11
• 12
• 13
• 14
• 15
• 16
• 17
• 18
• 19
• 20
• 21
• 22

Поділитися у соцмережах