Стихотворения, поэмы, Пьесы.

сторінка №3

... и
булку, и галстук.

Легко смотреть
ему, обутому и
одетому,
молодых искателей
изысканные игры
и думать: хорошону,
хотя бы этому
потрогать
зубенками шальные
икры.

Но если просочится
в газетной сети
о том, как велик
был Пушкин или
Дант,
кажется, будто
разлагается в
газете
громадный и жирный
официант.

И когда вы,
наконец, в
столетний юбилей
продерете глазки в
кадильной гари,
имя его первое,
голубицы белей,
чисто засияет на
поднесенном
портсигаре.

Писатели, нас
много. Собирайте
миллион.
И богадельню
критикам построим
в Ницце.
Вы думаете - легко
им наше белье
ежедневно
прополаскивать в
газетной странице!

1915

ГИМН ОБЕДУ

Слава вам, идущие
обедать миллионы!
И уже успевшие
наесться тысячи!
Выдумавшие каши,
бифштексы, бульоны
и тысячи блюдищ
всяческой пищи.

Если ударами ядр
тысячи Реймсов
разбить удалось бы
-
по-прежнему будут
ножки у пулярд,
и дышать попрежнему
будет
ростбиф!

Желудок в панаме!
Тебя ль заразят
величием смерти
для новой эры?!
Желудку ничем
болеть нельзя,
кроме аппендицита
и холеры!

Пусть в сале
совсем потонут
зрачки -
все равно их зря
отец твой выделал;
на слепую кишку
хоть надень очки,
кишка все равно
ничего б не
видела.

Ты так не хуже!
Наоборот,
если б рот один,
без глаз, без
затылка -
сразу могла б
поместиться в рот
целая
фаршированная
тыква.

Лежи спокойно,
безглазый,
безухий,
с куском пирога в
руке,
а дети твои у тебя
на брюхе
будут играть в
крокет.

Спи, не тревожась
картиной крови
и тем, что пожаром
мир опоясан,-
молоком богаты
силы коровьи,
и безмерно
богатство бычьего
мяса.

Если взрежется
последняя шея
бычья
и злак последний с
камня серого,
ты, верный раб
твоего обычая,
из звезд
сфабрикуешь
консервы.

А если умрешь от
котлет и бульонов,
на памятнике
прикажем высечь:
"Из стольких-то и
стольких-то котлет
миллионов -
твоих четыреста
тысяч".

1915

ВОТ ТАК Я И
СДЕЛАЛСЯ СОБАКОЙ

Ну, это совершенно
невыносимо!
Весь как есть
искусан злобой.
Злюсь не так, как
могли бы вы:
как собака лицо
луны гололобой -
взял бы
и все обвыл.

Нервы, должно
быть...
Выйду,
погуляю.
И на улице не
успокоился ни на
ком я.
Какая-то
прокричала про
добрый вечер.
Надо ответить:
она - знакомая.
Хочу.
Чувствую -
не могу почеловечьи.


Что это за
безобразие!
Сплю я, что ли?
Ощупал себя:
такой же, как был,
лицо такое же, к
какому привык.
Тронул губу,
а у меня из-под
губы -
клык.

Скорее закрыл
лицо, как будто
сморкаюсь.
Бросился к дому,
шаги удвоив.
Бережно огибаю
полицейский пост,
вдруг
оглушительное:
"Городовой!
Хвост!"

Провел рукой и -
остолбенел!
Этого-то,
всяких клыков
почище,
я и не заметил в
бешеном скаче:
у меня из-под
пиджака
развеерился
хвостище
и вьется сзади,
большой, собачий.

Что теперь?
Один заорал, толпу
растя.
Второму прибавился
третий, четвертый.
Смяли старушонку.
Она, крестясь,
что-то кричала про
черта.

И когда, ощетинив
в лицо усищавеники,

толпа навалилась,
огромная,
злая,
я стал на
четвереньки
и залаял:
Гав! гав! гав!

1915

ВЕЛИКОЛЕПНЫЕ
НЕЛЕПОСТИ

Бросьте!
Конечно, это не
смерть.
Чего ей ради
ходить по
крепости?
Как вам не стыдно
верить
нелепости?!

Просто именинник
устроил карнавал,
выдумал для шума
стрельбу и тир,
а сам, по-жабьи
присев на вал,
вымаргивается, как
из мортир.
Ласков хозяина
бас,
просто - похож на
пушечный.
И не от газа
маска,
а ради шутки
игрушечной.
Смотрите!
Небо мерить
выбежала ракета.
Разве так красиво
смерть
бежала б в небе
паркета!
Ах, не говорите:
"Кровь из раны".
Это-дико!
Просто избранных
из бранных
одаривали
гвоздикой.
Как же иначе?
Мозг не хочет
понять
и не может:
у пушечных шей
если не
целоваться,
то - для чего же
обвиты руки
траншей?
Никто не убит!
Просто - не
выстоял.
Лег от Сены до
Рейна.
Оттого что цветет,
одуряет
желтолистая
на клумбах из
убитых гангрена.
Не убиты,
нет же,
нет!
Все они встанут
просто -
вот так,
вернутся
и, улыбаясь,
расскажут жене,
какой хозяин
весельчак и чудак.

Скажут: не было ни
ядр, ни фугасов
и, конечно же, не
было крепости!
Просто именинник
выдумал массу
каких-то
великолепных
нелепостей!

1915

ГИМН ВЗЯТКЕ

Пришли и
славословим
покорненько
тебя, дорогая
взятка,
все здесь, от
младшего дворника
до того, кто в
золото заткан.

Всех, кто за нашей
десницей
посмеет с укором
глаза весть,
мы так, как им и
не снится,
накажем мерзавцев
за зависть.

Чтоб больше не
смела вздыматься
хула,
наденем мундиры и
медали
и, выдвинув вперед
убедительный
кулак,
спросим: "А это
видали?"

Если сверху
смотреть -
разинешь рот.
И взыграет от
радости каждая
мышца.
Россия - сверху -
прямо огород,
вся наливается,
цветет и пышится.

А разве видано
где-нибудь, чтоб
стояла коза
и лезть в огород
козе лень?..
Было бы время, я б
доказал,
которые - коза и
зелень.

И нечего
доказывать - идите
и берите.
Умолкнет газетная
нечисть ведь.
Как баранов, надо
стричь и брить их.
Чего стесняться в
своем отечестве?

1915

ВНИМАТЕЛЬНОЕ
ОТНОШЕНИЕ К
ВЗЯТОЧНИКАМ

Неужели и о
взятках писать
поэтам!
Дорогие, нам
некогда. Нельзя
так.
Вы, которые
взяточники,
хотя бы поэтому,
не надо, не берите
взяток.
Я, выколачивающий
из строчек штаны,-
конечно, как
начинающий, не
очень часто,
я-еще и российский
гражданин,
беззаветно чтущий
и чиновника и
участок.
Прихожу и
выплакиваю все мои
просьбы,
приникши щекою к
светлому кителю.
Думает чиновник:
"Эх, удалось бы!
Этак на двести
птичку вытелю".
Сколько раз под
сень чиновник,
приносил обиды им.
"Эх, удалось бы,-
думает чиновник,-
этак на триста
бабочку выдоим".
Я знаю, надо и
двести и триста
вам -
возьмут, все
равно, не те, так
эти;
и руганью ни
одного не обижу
пристава:
может быть, у
пристава дети.
Но лишний труд -
доить поодиночно,
вы и так ведете в
работе года.
Вот что я выдумал
для вас нарочно -
Господа!
Взломайте шкапы,
сундуки и ларчики,
берите деньги и
драгоценности
мамашины,
чтоб последний
мальчонка в
потненьком
кулачике
зажал сбереженный
рубль бумажный.
Костюмы соберите.
Чтоб не было
рваных.
Мамаша!
Вытряхивайтесь из
шубы беличьей!

У старых брюк
обшарьте карманы -
в карманах копеек
на сорок мелочи.
Все это узлами
уложим и свяжем,
а сами, без денег
и платья,
придем, поклонимся
и скажем:
Нате!
Что нам деньги,
транжирам и мотам!
Мы даже не знаем,
куда нам деть их.
Берите, милые,
берите, чего там!
Вы наши отцы, а мы
ваши дети.
От холода не
попадая зубом на
зуб,
станем голые под
голые небеса.
Берите, милые! Но
только сразу,
Чтоб об этом
больше никогда не
писать.

1915

ЧУДОВИЩНЫЕ
ПОХОРОНЫ

Мрачные до черного
вышли люди,
тяжко и чинно
выстроились в
городе,
будто сейчас
набираться будет
хмурых монахов
черный орден.

Траур воронов,
выкаймленный под
окна,
небо, в бурю
крашеное,-
все было так
подобрано и
подогнано,
что волей-неволей
ждалось страшное.

Тогда разверзлась,
кряхтя и нехотя,
пыльного воздуха
сухая охра,
вылез из воздуха и
начал ехать
тихий катафалк
чудовищных
похорон.

Встревоженная
ожила глаз масса,
гору взоров в гроб
бросили.
Вдруг из гроба
прыснула гримаса,
после -

крик: "Хоронят
умерший смех!" -
из тысячегрудого
меха
гремел
омиллионенный
множеством эх
за гробом, который
ехал.

И тотчас же
отчаяннейшего
плача ножи
врезались,
заставив ничего не
понимать.
Вот за гробом, в
плаче, старухажизнь,-

усопшего смеха
седая мать.

К кому же, к кому
вернуться назад
ей?
Смотрите: в лысине
- тот -
это большой,
носатый
плачет армянский
анекдот.

Еще не забылось,
как выкривил рот
он,
а за ним
ободранная, куцая,
визжа, бежала
острота.
Куда - если умер -
уткнуться ей?

Уже до неба плачей
глыба.
Но еще,
еще откуда-то
плачики -
это целые полчища
улыбочек и улыбок
ломали в горе
хрупкие пальчики.

И вот сквозь строй
их, смокших в один
сплошной
изрыдавшийся
Гаршин,
вышел ужас -
вперед пойти -
весь в похоронном
марше.

Размокло лицо,
стало - кашица,
смятая морщинками
на выхмуренном
лбу,
а если кто смеется
- кажется,
что ему разодрали
губу.

1915

ЭЙ!

Мокрая, будто ее
облизали,
толпа.
Прокисший воздух
плесенью веет.
Эй!
Россия,
нельзя ли
чего поновее?

Блажен, кто хоть
раз смог,
хотя бы закрыв
глаза,
забыть вас,
ненужных, как
насморк,
и трезвых,
как нарзан.

Вы все такие
скучные, точно
во всей вселенной
нету Капри.
А Капри есть.
От сияний
цветочных
весь остров, как
женщина в розовом
капоре.

Помчим поезда к
берегам, а берег
забудем, качая
тела в пароходах.
Наоткрываем
десятки Америк.
В неведомых
полюсах вынежим
отдых.

Смотри, какой ты
ловкий,
а я -
вон у меня рука
груба как.
Быть может, в
турнирах,
быть может, в боях
я был бы самый
искусный рубака.

Как весело, сделав
удачный удар,
смотреть,
растопырил ноги
как.
И вот врага, где
предки,
туда
отправила шпаги
логика.

А после в огне
раззолоченных зал,
забыв привычку
спанья,
всю ночь напролет
провести,
глаза
уткнув в
желтоглазый
коньяк.

И, наконец,
ощетинясь, как еж,
с похмелья придя
поутру,
неверной любимой
грозить, что
убьешь
и в море выбросишь
труп.

Сорвем ерунду
пиджаков и манжет,
крахмальные груди
раскрасим под
панцирь,
загнем рукоять на
столовом ноже,
и будем все хоть
на день, да
испанцы.

Чтоб все, забыв
свой северный ум,
любились, дрались,
волновались.
Эй!
Человек,
землю саму
зови на вальс!

Возьми и небо
заново вышей,
новые звезды
придумай и
выставь,
чтоб, исступленно
царапая крыши,
в небо карабкались
души артистов.

1916

ДЕШЕВАЯ РАСПРОДАЖА

Женщину ль
опутываю в
трогательный
роман,
просто на
прохожего гляжу ли
-
каждый опасливо
придерживает
карман.
Смешные!
С нищих -
что с них сжулить?

Сколько лет
пройдет, узнают
пока -
кандидат на сажень
городского морга -
я
бесконечно больше
богат,
чем любой Пьерпонт
Морган.

Через столько-то,
столько-то лет
- словом, не
выживу -
с голода сдохну
ль,
стану ль под
пистолет -
меня,
сегодняшнего
рыжего,
профессора разучат
до последних йот,
как,
когда,
где явлен.
Будет
с кафедры лобастый
идиот
что-то молоть о
богодьяволе.

Склонится толпа,
лебезяща,
суетна.
Даже не узнаете -
я не я:
облысевшую голову
разрисует она
в рога или в
сияния.

Каждая курсистка,
прежде чем лечь,
она
не забудет над
стихами моими
замлеть.
Я - пессимист,
знаю -
вечно
будет курсистка
жить на земле.
Слушайте ж:
все, чем владеет
моя душа,
- а ее богатства
пойдите смерьте
ей!-
великолепие,
что в вечность
украсит мой шаг,
и самое мое
бессмертие,
которое, громыхая
по всем векам,
коленопреклоненных
соберет мировое
вече,-
все это - хотите?
-
сейчас отдам
за одно только
слово
ласковое,
человечье.
Люди!
Пыля проспекты,
топоча рожь,
идите со всего
земного лона.
Сегодня
в Петрограде
на Надеждинской
ни за грош
продается
драгоценнейшая
корона.
За человечье слово
-
не правда ли,
дешево?
Пойди,
попробуй,-
как же,
найдешь его!

1916

НАДОЕЛО

Не высидел дома.
Анненский, Тютчев,
Фет.
Опять,
тоскою к людям
ведомый,
иду
в кинематографы, в
трактиры, в кафе.

За столиком.
Сияние.
Надежда сияет
сердцу глупому.
А если за неделю
так изменился
россиянин,
что щеки сожгу
огнями губ ему.

Осторожно поднимаю
глаза,
роюсь в пиджачной
куче.
"Назад,
наз-зад,
назад!"
Страх орет из
сердца.
Мечется по лицу,
безнадежен и
скучен.

Не слушаюсь.
Вижу,
вправо немножко,
неведомое ни на
суше, ни в пучинах
вод,
старательно
работает над
телячьей ножкой
загадочнейшее
существо.

Глядишь и не
знаешь: ест или не
ест он.
Глядишь и не
знаешь: дышит или
не дышит он.
Два аршина
безлицого
розоватого теста!
хоть бы метка была
в уголочке вышита.

Только колышутся
спадающие на плечи
мягкие складки
лоснящихся щек.
Сердце в
исступлении,
рвет и мечет.
"Назад же!
Чего еще?"

Влево смотрю.
Рот разинул.
Обернулся к
первому, и стало
иначе:
для увидевшего
вторую образину
первый -
воскресший
Леонардо да Винчи.

Нет людей.
Понимаете
крик тысячедневных
мук?
Душа не хочет
немая идти,
а сказать кому?

Брошусь на землю,
камня корою
в кровь лицо
изотру, слезами
асфальт омывая.
Истомившимися по
ласке губами
тысячью поцелуев
покрою
умную морду
трамвая.

В дом уйду.
Прилипну к обоям.
Где роза есть
нежнее и чайнее?
Хочешь -
тебе
рябое
прочту "Простое
как мычание"?

Для
истории

Когда все
расселятся в раю и
в аду,
земля итогами
подведена будет -
помните:
в 1916 году
из Петрограда
исчезли красивые
люди.

1916

ХВОИ

Не надо.
Не просите.
Не будет елки.
Как же
в лес
отпустите папу?
К нему
из-за леса
ядер осколки
протянут,
чтоб взять его,
хищную лапу.
Нельзя.
Сегодня
горящие блестки
не будут лежать
под елкой
в вате.
Там -
миллион
смертоносных осок,
ужалят,
а раненым ваты не
хватит.
Нет.
Не зажгут.
Свечей не будет.
В море
железные чудища
лазят.
А с этих чудищ
злые люди
ждут:
не блеснет ли у
окон в глазе.

Не говорите.
Глупые речь
заводят:
чтоб дед пришел,
чтоб игрушек
ворох.
Деда нет.
Дед на заводе.
Завод?
Это тот, кто
делает порох.
Не будет музыки.
Рученек
где взять ему?
Не сядет, играя.
Ваш брат
теперь,
безрукий мученик,
идет, сияющий, в
воротах рая.
Не плачьте.
Зачем?
Не хмурьте личек.
Не будет -
что же с того!
Скоро
все, в радостном
кличе
голоса сплетая,
встретят
новое Рождество.
Елка будет.
Да какая -
не обхватишь
ствол.
Навесят на елку
сиянья разного.
Будет стоять
сплошное
Рождество.
Так что

даже -
надоест его
праздновать.

1916

ПОСЛЕДНЯЯ
ПЕТЕРБУРГСКАЯ
СКАЗКА

Стоит император
Петр Великий,
думает:
"Запирую на
просторе я!"-
а рядом
под пьяные клики
строится гостиница
"Астория".

Сияет гостиница,
за обедом обед она
дает.
Завистью с гранита
снят,
слез император.
Трое медных
слазят
тихо,
чтоб не спугнуть
Сенат.

Прохожие
стремились войти и
выйти.

Швейцар в поклоне
не уменьшил рост.
Кто-то
рассеянный
бросил:
"Извините",
наступив нечаянно
на змеин хвост.

Император,
лошадь и змей
неловко
по карточке
спросили гренадин.
Шума язык не
смолк, немея.
Из пивших и евших
не обернулся ни
один.

И только
когда
над пачкой
соломинок
в коне заговорила
привычка древняя,
толпа сорвалась,
криком сломана:
- Жует!
Не знает, зачем
они.
Деревня!

Стыдом овихрены
шаги коня.
Выбелена грива от
уличного газа.
Обратно
по Набережной
гонит гиканье
последнюю из
петербургских
сказок.

И вновь император
стоит без
скипетра.
Змей.
Унынье у лошади на
морде.
И никто не поймет
тоски Петра -
узника,
закованного в
собственном
городе.

1916

РОССИИ

Вот иду я,
заморский страус,
в перьях строф,
размеров и рифм.
Спрятать голову,
глупый, стараюсь,
в оперенье
звенящее врыв.

Я не твой,
снеговая уродина.
Глубже
в перья, душа,
уложись!
И иная окажется
родина,
вижу -
выжжена южная
жизнь.

Остров зноя.
В пальмы овазился.
"Эй,
дорогу!"
Выдумку мнут.
И опять
до другого оазиса
вью следы песками
минут.

Иные жмутся -
уйти б,
не кусается ль?-
Иные изогнуты в
низкую лесть.
"Мама,
а мама,
несет он яйца?"-
"Не знаю, душечка.
Должен бы несть".

Ржут этажия.
Улицы пялятся.
Обдают водой
холода.
Весь истыканный в
дымы и в пальцы,
переваливаю года.
Что ж, бери меня
хваткой мерзкой!
Бритвой ветра
перья обрей.
Пусть исчезну,
чужой и заморский,
под неистовства
всех декабрей.

1916

ЛИЛИЧКА!

Вместо письма

Дым табачный
воздух выел.
Комната -

глава в

крученыховском
аде.
Вспомни -
за этим окном
впервые
руки твои,
исступленный,
гладил.
Сегодня сидишь
вот,
сердце в железе.
День еще -
выгонишь,
может быть,
изругав.
В мутной передней
долго не влезет
сломанная дрожью
рука в рукав.
Выбегу,
тело в улицу брошу
я.
Дикий,
обезумлюсь,
отчаяньем
иссечась.
Не надо этого,
дорогая,
хорошая,
дай простимся
сейчас.

Все равно
любовь моя -
тяжкая гиря ведь -
висит на тебе,
куда ни бежала б.
Дай в последнем
крике выреветь
горечь обиженных
жалоб.
Если быка трудом
уморят -
он уйдет,
разляжется в
холодных водах.
Кроме любви твоей,
мне
нету моря,
а у любви твоей и
плачем не вымолишь
отдых.
Захочет покоя
уставший слон -
царственный ляжет
в опожаренном
песке.
Кроме любви твоей,
мне
нету солнца,
а я и не знаю, где
ты и с кем.
Если б так поэта
измучила,
он
любимую на деньги
б и славу выменял,
а мне
ни один не
радостен звон,
кроме звона твоего
любимого имени.
И в пролет не
брошусь,
и не выпью яда,
и курок не смогу
над виском нажать.
Надо мною,
кроме твоего
взгляда,
не властно лезвие
ни одного ножа.
Завтра забудешь,
что тебя
короновал,
что душу цветущую
любовью выжег,
и суетных дней
взметенный
карнавал
растреплет
страницы моих
книжек...
Слов моих сухие
листья ли
заставят
остановиться,
жадно дыша?
Дай хоть
последней
нежностью
выстелить
твой уходящий шаг.

26 мая 1916 г.
Петроград

Стихотворения 1917 - 1919
годов

БРАТЬЯ ПИСАТЕЛИ

Очевидно, не
привыкну
сидеть в
"Бристоле",
пить чаи,
построчно врать
я,-
опрокину стаканы,
взлезу на столик.
Слушайте,
литературная
братия!

Сидите,
глазенки в чаишко
канув.
Вытерся от
строчения локоть
плюшевый.
Подымите глаза от
недопитых
стаканов.
От косм
освободите уши
вы.

Вас,
прилипших
к стене,
к обоям,
милые,
что вас со словом
свело?
А знаете,
если не писал,
разбоем
занимался Франсуа
Виллон.

Вам,
берущим с опаской
и перочинные
ножи,
красота
великолепнейшего
века вверена вам!
Из чего писать
вам?
Сегодня
жизнь
в сто крат
интересней
у любого
помощника
присяжного
поверенного.

Господа поэты,
неужели не
наскучили
пажи,
дворцы,
любовь,
сирени куст вам?
Если
такие, как вы,
творцы -
мне наплевать на
всякое искусство.

Лучше лавочку
открою.
Пойду на биржу.
Тугими
бумажниками
растопырю бока.
Пьяной песней
душу выржу
в кабинете
кабака.

Под копны волос
проникнет ли
удар?
Мысль
одна под волосища
вложена:
"Причесываться?
Зачем же?!
На время не стоит
труда,
а вечно
причесанным быть
невозможно".

1917

РЕВОЛЮЦИЯ

Поэтохроника

26 февраля.
Пьяные, смешанные
с полицией,
солдаты стреляли
в народ.

27-е.

Разлился по
блескам дул и
лезвий
рассвет.
Рдел багрян и
долог.
8 промозглой
казарме
суровый
трезвый
молился Волынский
полк.

Жестоким
солдатским богом
божились
роты,
бились об пол
головой
многолобой.
Кровь
разжигалась,
висками жилясь.
Руки в железо
сжимались злобой.

Первому же,
приказавшему -
"Стрелять за
голод!"-
заткнули пулей
орущий рот.
Чье-то -
"Смирно!"
Не кончил.
Заколот.
Вырвалась городу
буря рот.

9 часов.

На своем
постоянном месте
в Военной
автомобильной
школе
стоим,
зажатые казарм
оградою.
Рассвет растет,
сомненьем колет,
предчувствием
страша и радуя.

Окну!
Вижу -
оттуда,
где режется небо
дворцов
иззубленной
линией,
взлетел,
простерся орел
самодержца,
черней, чем
раньше,
злей,
орлинее.

Сразу -
люди,
лошади,
фонари,
дома
и моя казарма
толпами
по сто
ринулись на
улицу.
Шагами ломаемая,
звенит мостовая.
Уши крушит
невероятная
поступь.

И вот неведомо,
из пенья толпы
ль,
из рвущейся меди
ли труб
гвардейцев
нерукотворный,
сияньем пробивая
пыль,
образ возрос.
Горит.
Рдеется.

Шире и шире крыл
окружие.
Хлеба нужней,
воды изжажданней,
вот она:
"Граждане, за
ружья!
К оружию,
граждане!"

На крыльях флагов
стоглавой лавою
из горла города
ввысь взлетела.
Штыков зубами
вгрызлась в
двуглавое
орла
императорского
черное тело.

Граждане!
Сегодня рушится
тысячелетнее
"Прежде".
Сегодня
пересматривается
миров основа.
Сегодня
до последней
пуговицы в одежде
жизнь переделаем
снова.

Граждане!
Это первый день
рабочего потопа.
Идем
запутавшемуся
миру на выручу!
Пусть толпы в
небо вбивают
топот!
Пусть флоты
ярость сиренами
вырычут!

Горе двуглавому!
Пенится пенье.
Пьянит толпу.
Площади плещут.
На крохотном
форде
мчим,
обгоняя погони
пуль.
Взрывом гудков
продираемся в
городе.

В тумане.
Улиц река дымит.
Как в бурю дюжина
груженых барж,
над баррикадами
плывет, громыхая,
марсельский марш.

Первого дня
огневое ядро
жужжа скатилось
за купол Думы.
Нового утра новую
дрожь
встречаем у новых
сомнений в бреду
мы.

Что будет?
Их ли из окон
выломим,
или на нарах
ждать,
чтоб снова
Россию
могилами
выгорбил монарх?!

Душу глушу об
выстрел резкий.
Дальше,
в шинели орыт.
Рассыпав дома в
пулеметном
треске,
город грохочет.

Город горит.

Везде языки.
Взовьются и
лягут.
Вновь взвиваются,
искры рассея.
Это улицы,
взяв по красному
флагу,
призывом зарев
зовут Россию.

Еще!
О, еще!
О, ярче учи,
красноязыкий
оратор!
Зажми и солнца
и лун лучи
мстящими пальцами
тысячерукого
Марата!

Смерть
двуглавому!
Каторгам в двери
ломись,
когтями ржавые
выев.
Пучками черных
орлиных перьев
Подбитые падают
городовые.

Сдается столицы
горящий остов.
По чердакам
раскинули поиск.
Минута близко.
На Троицкий мост
вступают толпы
войск.

Скрип содрогает
устои и скрепы.
Стиснулись.
Бьемся.
Секунда!-
и в лак
заката
с фортов
Петропавловской
крепости
взвился огнем
революции флаг.

Смерть
двуглавому!
Шеищи глав
рубите наотмашь!
Чтоб больше не
ожил.
Вот он!
Падает!
В последнего изза
угла!-
вцепился.
"Боже,
четыре тысячи в
лоно твое прими!"

Довольно!
Радость трубите
всеми голосами!

Нам
до бога
дело какое?
Сами
со святыми своих
упокоим.

Что ж не поете?
Или
души задушены
Сибирей саваном?
Мы победили!
Слава нам!
Сла-а-ав-в-ва
нам!

Пока на оружии
рук не разжали,
повелевается воля
иная.
Новые несем земле
скрижали
с нашего серого
Синая.

Нам,
Поселянам Земли,
каждый Земли
Поселянин родной.
Все
по станкам,
по конторам,
по шахтам братья.
Мы все
на земле
солдаты одной,
жизнь созидающей
рати.

Пробеги планет,
держав бытие
подвластны нашим
волям.
Наша земля.
Воздух - наш.
Наши звезд
алмазные копи.
И мы никогда,
никогда!
никому,
никому не
позволим!
землю нашу ядрами
рвать,
воздух наш
раздирать
остриями
отточенных
копий.

Чья злоба надвое
землю сломала?
Кто вздыбил дымы
над заревом боен?
Или солнца
одного
на всех мало?!
Или небо над нами
мало голубое?!

Последние пушки
грохочут в
кровавых спорах,
последний штык
заводы гранят.

Мы всех заставим
рассыпать порох.
Мы детям раздарим
мячи гранат.

Не трусость вопит
под шинелью
серою,
не крики тех,
кому есть нечего;
это народа
огромного
громовое:
- Верую
величию сердца
человечьего!-

Это над взбитой
битвами пылью,
над всеми, кто
грызся, в любви
изверясь,
днесь
небывалой
сбывается былью
социалистов
великая ересь!

17 апреля 1917
года. Петроград

СКАЗКА О КРАСНОЙ
ШАПОЧКЕ

Жил да был на
свете кадет.
В красную шапочку
кадет был одет.

Кроме этой
шапочки,
доставшейся
кадету,
ни черта в нем
красного не было
и нету.

Услышит кадетреволюция
где-то,
шапочка сейчас же
на голове кадета.

Жили припеваючи
за кадетом кадет,
и отец кадета, и
кадетов дед.

Поднялся однажды
пребольшущий
ветер,
в клочья шапчонку
изорвал на
кадете.

И остался он
черный. А
видевшие это
волки революции
сцапали кадета.

Известно, какая у
волков диета.
Вместе с
манжетами сожрали
кадета.

Когда будете
делать политику,
дети,
не забудьте
сказочку об этом
кадете.

1917

К ОТВЕТУ!

Гремит и гремит
войны барабан.
Зовет железо в
живых втыкать.
Из каждой страны
за рабом раба
бросают на сталь
штыка.
За что?
Дрожит земля
голодна,
раздета.
Выпарили
человечество
кровавой баней
только для того,
чтоб кто-то
где-то
разжился
Албанией.
Сцепилась злость
человечьих свор,
падает на мир за
ударом удар
только для того,
чтоб бесплатно
Босфор
проходили чьи-то
суда.
Скоро
у мира
не останется
неполоманного
ребра.
И душу вытащат.
И растопчут там
ее
только для того,
чтоб кто-то
к рукам прибрал
Месопотамию.
Во имя чего
сапог
землю
растаптывает
скрипящ и груб?
Кто над небом
боев -
свобода?
бог?
Рубль!
Когда же встанешь
во весь свой
рост,
ты,
отдающий жизнь
свою им?
Когда же в лицо
им бросишь
вопрос:
за что воюем?

1917

НАШ МАРШ

Бейте в площади
бунтов топот!
Выше, гордых
голов гряда!
Мы разливом
второго потопа
перемоем миров
города.

Дней бык пег.
Медленна лет
арба.
Наш бог бег.
Сердце наш
барабан.

Есть ли наших
золот небесней?
Нас ли сжалит
пули оса?
Наше оружие -
наши песни.
Наше золото -
звенящие голоса.

Зеленью ляг, луг,
выстели дно дням.
Радуга, дай дуг
лет быстролетным
коням.

Видите, скушно
звезд небу!
Без него наши
песни вьем.
Эй, Большая
Медведица!
требуй,
чтоб на небо нас
взяли живьем.

Радости пей! Пой!
В жилах весна
разлита.
Сердце, бей бой!
Грудь наша - медь
литавр.

1917

ХОРОШЕЕ ОТНОШЕНИЕ
К ЛОШАДЯМ

Били копыта.
Пели будто:
- Гриб.
Грабь.
Гроб.
Груб.-

Ветром опита,
льдом обута,
улица скользила.
Лошадь на круп
грохнулась,
и сразу
за зевакой
зевака,
штаны пришедшие
Кузнецким
клешить,
сгрудились,
смех зазвенел и
зазвякал!
- Лошадь упала!
- Упала лошадь!-
Смеялся
Кузнецкий.

Лишь один я
голос свой не
вмешивал в вой
ему.
Подошел
и вижу
глаза
лошадиные...

Улица
опрокинулась,
течет посвоему...

Подошел и вижу -
за каплищей
каплища
по морде катится,
прячется в
шерсти...

И какая-то общая
звериная тоска
плеща вылилась из
меня
и расплылась в
шелесте.
"Лошадь, не надо.
Лошадь, слушайте
-
чего вы думаете,
что вы их плоше?
Деточка,
все мы немножко
лошади,
каждый из нас посвоему
лошадь".
Может быть,
- старая -
и не нуждалась в
няньке,
может быть, и
мысль ей моя
казалась пошла,
только
лошадь
рванулась,
встала ни ноги,
ржанула
и пошла.
Хвостом
помахивала.
Рыжий ребенок.
Пришла веселая,
стала в стойло.
И все ей казалось
-
она жеребенок,
и стоило жить,
и работать
стоило.

1918

ОДА РЕВОЛЮЦИИ

Тебе,
освистанная,
осмеянная
батареями,
тебе,
изъязвленная
злословием
штыков,
восторженно
возношу
над руганью
реемой
оды торжественное
"О"!

О,звериная!
О, детская!
О, копеечная!
О, великая!
Каким названьем
тебя еще звали?
Как обернешься
еще, двуликая?
Стройной
постройкой,
грудой развалин?
Машинисту,
пылью угля
овеянному,
шахтеру,
пробивающему
толщи руд,
кадишь,
кадишь
благоговейно,
славишь человечий
труд.
А завтра
Блаженный
стропила соборовы
тщетно возносит,
пощаду моля,-
твоих
шестидюймовок
тупорылые боровы
взрывают
тысячелетия
Кремля.
"Слава".
Хрипит в
предсмертном
рейсе.
Визг сирен
придушенно тонок.
Ты шлешь моряков
на тонущий
крейсер,
туда,
где забытый
мяукал котенок.
А после!
Пьяной толпой
орала.
Ус залихватский
закручен в форсе.
Прикладами гонишь
седых адмиралов
вниз головой
с моста в
Гельсингфорсе.
Вчерашние раны
лижет и лижет,
и снова вижу
вскрытые вены я.
Тебе
обывательское
- о, будь ты
проклята трижды!-
и мое,
поэтово
- о, четырежды
славься,
благословенная!-

1918

ПРИКАЗ ПО АРМИИ
ИСКУССТВА

Канителят
стариков бригады
канитель одну и
ту ж.

Товарищи!
На баррикады!-
баррикады сердец
и душ.
Только тот
коммунист истый,
кто мосты к
отступлению сжег.
Довольно шагать,
футуристы,
в будущее прыжок!
Паровоз построить
мало -
накрутил колес и
утек.
Если песнь не
громит вокзала,
то к чему
...

Список сторінок

• #
• 1
• 2
• 3
• 4
• 5
• 6
• 7
• 8
• 9
• 10
• ...
• 20
• 21
• 22

Поділитися у соцмережах