Стихотворения, поэмы, Пьесы.

сторінка №10

...ом!
Разлунивши
лысины
лачки,
убежденно
взявши

ручку в ручки,
бороденок
теребя
пучки,
честно
пишут про
Октябрь

попутчики.
Раньше
маленьким
казался и Лесков
-
рядышком с
Толстым

почти не виден.
Ну, скажите мне,
в
какой же телескоп
в те недели
был бы
виден Лидин?!
- На Руси
одно
веселье -

пити...-
А к питью
подай
краюху

и кусочек сыру.
И орут писатели
до
хрипоты

о быте,
увлекаясь
бытом

госиздатовских
кассиров.
Варят чепуху
под
клубы

трубочного дыма -
всякую уху
сожрет

читатель-Фока.
А неписанная
жизнь

проходит

мимо
улицею фыркающих
окон.
А вокруг
скачут
критики

в мыле и пене:
- Здорово пишут
писатели, братцы!
- Гений-Казин,

Санников-гений...
Все замечательно!

Рады стараться!-
С молотка

литература
пущена.
Где вы,
сеятели
правды

или звезд
сиятели?
Лишь в четыре
этажа халтурщина:
Гиза,
критика,

читаки

и писателя.
Нынче
стала
зелень
веток в редкость,
гол
литературы
ствол.
Чтобы стать
поэту
крепкой веткой -
выкрепите
мастерство!

1926

РАЗГОВОР С
ФИНИНСПЕКТОРОМ О
ПОЭЗИИ

Гражданин
фининспектор!

Простите за
беспокойство.
Спасибо...
не
тревожьтесь...

я постою...
У меня к вам
дело

деликатного
свойства:
о месте
поэта
в
рабочем строю.
В ряду
имеющих

лабазы и угодья
и я обложен
и
должен караться.
Вы требуете
с меня

пятьсот в
полугодие
и двадцать пять
за
неподачу
деклараций.

Труд мой
любому

труду

родствен.
Взгляните -

сколько я
потерял,
какие
издержки
в
моем производстве
и сколько
тратится

на материал.
Вам,
конечно,
известно явление
"рифмы".
Скажем,
строчка

окончилась словом

"отца",
и тогда
через
строчку,

слога повторив,
мы
ставим
какоенибудь:


ламцадрица-ца.
Говоря по-вашему,

рифма -

вексель.
Учесть через
строчку! -

вот распоряжение.
И ищешь
мелочишку
суффиксов и
флексий
в пустующей кассе

склонений

и спряжений.
Начнешь это
слово

в строчку
всовывать,
а оно не лезет -

нажал и сломал.
Гражданин
фининспектор,

честное слово,
поэту
в копеечку
влетают слова.
Говоря по-нашему,

рифма -

бочка.
Бочка с
динамитом.

Строчка -

фитиль.
Строка додымит,

взрывается
строчка,-
и город
на воздух

строфой летит.
Где найдешь,

на какой тариф,
рифмы,
чтоб враз
убивали,
нацелясь?
Может,
пяток

небывалых рифм
только и остался

что в Венецуэле.
И тянет
меня
в
холода и в зной.
Бросаюсь,
опутан в
авансы и в займы
я.
Гражданин,
учтите
билет проездной!
- Поэзия
- вся! -

езда в незнаемое.
Поэзия -
та же
добыча радия.
В грамм добыча,
в
год труды.
Изводишь
единого
слова ради
тысячи тонн

словесной руды.
Но как
испепеляюще

слов этих жжение
рядом
с тлением

слова - сырца.
Эти слова
приводят
в движение
тысячи лет

миллионов сердца.
Конечно,
различны
поэтов сорта.
У скольких поэтов

легкость руки!
Тянет,
как
фокусник,

строчку изо рта
и у себя
и у
других.
Что говорить
о
лирических
кастратах?!
Строчку
чужую

вставит - и рад.
Это
обычное

воровство и
растрата
среди охвативших
страну растрат.
Эти
сегодня
стихи и
оды,
в аплодисментах

ревомые ревмя,
войдут
в историю

как накладные
расходы
на сделанное
нами
-

двумя или тремя.
Пуд,
как
говорится,

соли столовой
съешь
и сотней
папирос клуби,
чтобы
добыть

драгоценное слово
из артезианских

людских глубин.
И сразу
ниже

налога рост.
Скиньте
с
обложенья

нуля колесо!
Рубль девяносто

сотня папирос,
рубль шестьдесят

столовая соль.
В вашей анкете

вопросов масса:
- Были выезды?

Или
выездов нет?-
А что,
если я

десяток пегасов
загнал
за
последние

15 лет?!
У вас -
в мое
положение войдите
-
про слуг
и
имущество

с этого угла.
А что,
если я

народа водитель
и одновременно -

народный слуга?
Класс
гласит
из
слова из нашего,
а мы,
пролетарии,

двигатели пера.
Машину
души
с
годами
изнашиваешь.
Говорят:
- в
архив,

исписался,

пора!-
Все меньше
любится,

все меньше
дерзается,
и лоб мой
время
с
разбега крушит.
Приходит

страшнейшая из
амортизаций -
амортизация
сердца
и души.
И когда
это солнце

разжиревшим
боровом
взойдет
над
грядущим

без нищих и
калек,-
я
уже
сгнию,

умерший под
забором,
рядом
с десятком

моих коллег.
Подведите
мой

посмертный
баланс!
Я утверждаю
и -
знаю - не налгу:
на фоне

сегодняшних

дельцов и пролаз
я буду
- один! -
в
непролазном
долгу.
Долг наш -
реветь

медногорлой
сиреной
в тумане мещанья,

у бурь в кипенье.
Поэт
всегда

должник
вселенной,
платящий
на горе

проценты

и пени.
Я
в долгу
перед
Бродвейской
лампионией,
перед вами,

багдадские
небеса,
перед Красной
Армией,

перед вишнями
Японии -
перед всем,
про
что

не успел
написать.
А зачем
вообще
эта
шапка Сене?
Чтобы - целься
рифмой -

и ритмом ярись?
Слово поэта -
ваше
воскресение,
ваше бессмертие,

гражданин
канцелярист.
Через столетья
в
бумажной раме
возьми строку
и
время верни!
И встанет
день
этот

с
фининспекторами,
с блеском чудес
и
с вонью чернил.
Сегодняшних дней
убежденный
житель,
выправьте
в
энкапеэс

на бессмертье
билет
и, высчитав

действие стихов,

разложите
заработок мой
на
триста лет!
Но сила поэта
не
только в этом,
что, вас

вспоминая,

в грядущем икнут.
Нет!
И сегодня

рифма поэта -
ласка
и лозунг,
и
штык,

и кнут.
Гражданин
фининспектор,

я выплачу пять,
все
нули
у цифры
скрестя!
Я
по праву
требую
пядь
в ряду
беднейших

рабочих и
крестьян.
А если
вам
кажется,

что всего делов -
это пользоваться

чужими
словесами,
то вот вам,

товарищи,

мое стило,
и можете
писать

сами!

1926

ПЕРЕДОВАЯ
ПЕРЕДОВОГО

Довольно
сонной,

расслабленной
праздности!
Довольно
козырянья

в тысячи рук!
Республика
искусства

в смертельной
опасности -
в опасности
краска,

слово,

звук.
Громы
зажаты
у
слова в кулаке,-
а слово
зовется

только с тем,
чтоб кланялось

событью

слово - лакей,
чтоб слово
плелось

у статей в
хвосте.
Брось дрожать
за
шкуры скряжьи!
Вперед забегайте,

не боясь суда!
Зовите рукой
с
грядущих кряжей:
"Пролетарий,

сюда!"
Полезли
одиночки
из
миллионной давки
-
такого, мол,

другого

не увидишь в
жисть.

Каждый
рад

подставить
бородавки
под увековечливую

ахровскую кисть.
Вновь
своя рубаха

ближе к телу?
А в нашей работе

то и ново,
что в громаде,

класс которую
сделал,
не важно
сделанное

Петровым и
Ивановым.
Разнообразны
души
наши.
Для боя - гром,

для кровати -

шепот.
А у нас
для любви
и для боя -

марши.
Извольте
под марш
к
любимой шлепать!
Почему
теперь
про
чужое поем,
изъясняемся
ариями

Альфреда и
Травиаты?
И любви
придумаем

слово свое,
из сердца
сделанное,

а не из ваты.
В годы голода,

стужи-злюки
разве
филармонии
играли окрест?
Нет,
свои,

баррикадные звуки
нашел
гудков

медногорлый
оркестр.
Старью
революцией

поставлена точка.
Живите под
охраной

музейных оград.
Но мы
не предадим

кустарямодиночкам

ни лозунг,
ни
сирену,

ни киноаппарат.
Наша
в коммуну
не
иссякнет вера.
Во имя коммуны

жмись и мнись.
Каждое
сегодняшнее
дело

меряй,
как шаг
в
электрический,

в машинный
коммунизм.
Довольно
домашней,

кустарной
праздности!
Довольно
изделий
ловких рук!
Федерация муз
в
смертельной
опасности -
в опасности
слово,

краска

и звук.

1926

ВЗЯТОЧНИКИ

Дверь. На двери -

"Нельзя без
доклада"
Под Марксом,
в
кресло
вкресленный,
с высоким
окладом,

высок и гладок,
сидит
облеченный
ответственный.
На нем

контрабандный
подарок - жилет,
в кармане -
ручка
на страже,
в другом

уголочком торчит
билет
с длиннющим

подчищенным
стажем.
Весь день -

сплошная работа
уму.
На лбу -

непролазная дума:
кому
ему
устроить
куму,
кому приспособить
кума?
Он всюду
пристроил

мелкую сошку,
везде
у него
по
лазутчику.
Он знает,
кому
подставить ножку
и где
иметь
заручку.
Каждый на месте:
невеста -
в тресте,
кум -
в Гум,
брат -
в наркомат.
Все шире
периферия родных,
и
в ведомостичках
узких
не вместишь
всех
сортов наградных
-
спецставки,

тантьемы,

нагрузки!
Он специалист,
но
особого рода:
он
в слове
мистику
стер.
Он понял
буквально

"братство
народов" .
как счастье
братьев,

теть

и сестер.
Он думает:
как
сократить ему
штаты?

У Кэт
не глаза, а
угли...
А может быть,

место

оставить для
Наты?
У Наты формы
округлей.
А там
в приемной -

сдержанный гул,
и воздух от дыма
спирается.
Ответственный
жмет плечьми:

- Не могу!
Нормально...
Дела
разбираются!
Зайдите еще
через
день-другой...-
Но дней не
дождаться
жданных.
Напрасно

проситель

согнулся дугой.
- Нельзя...
Не
имеется данных!-
Пока поймет!

Обшаркав паркет,
порывшись в своих
чемоданах,
проситель
кладет
на суконце пакет
с листами

новейших данных.
Простился.

Ладонью пакет
заслоня
- взрумянились
щеки - пончики,-
со
сладострастием,

пальцы слюня,
мерзавец
считает
червончики.
А давший
по
учрежденью орет,
от правильной
гневности красен:
- Подать
резолюцию! -

И в разворот
- во весь! -
на
бумаге:

"Согласен"!
Ответственный

мчит

в какой-то
подъезд.
Машину оставил
по
праву.
Ответственный
ужин
с любовницей ест
ответственный

хлещет "Абрау".
Любовницу
щиплет,

весел и хитр.
- Вот это

подарочки
Сонечке:
Вот это, Сонечка,

вам на духи.
Вот это
вам на
кальсончики...-
Такому
в краже
рабочих тыщ
для ширмы
октябрьское
зарево.

Он к нам пришел,

чтоб советскую
нищь
на кабаки
разбазаривать.
Я
белому
руку,
пожалуй, дам,
пожму, не
побрезгав ею.
Я лишь усмехнусь:

- А здорово вам
наши
намылили
шею!-
Укравшему хлеб
не
потребуешь кар.
Возможно
простить
и убийце.
Быть может,
больной,

сумасшедший угар
в душе
у него

клубится.
Но если
скравший

этот вот рубль
ладонью
ладонь мою
тронет,
я, руку помыв,

кирпичом ототру
поганую кожу с
ладони.
Мы белым
едва
обломали рога;
хромает
пока что

одна нога,-
для нас,
полусытых
и латочных,
страшней
и гаже

любого врага
взяточник.
Железный лозунг

партией дан.
Он нам
недешево
дался!
Долой
присосавшихся

к нашим

рядам
и тех,
кто к
грошам

присосался!
Нам строиться
надо

в гигантский
рост,
но эти
обсели
кассы.
Каленым железом

выжжет нарост
партия
и рабочие
массы.

1926

В ПОВЕСТКУ
ДНЯ

Ставка на вас,

комсомольцытоварищи,-

на вас,
грядущее
творящих!
Петь
заставьте
быт
тарабарящий!
Расчистьте

квартирный ящик!
За десять лет -

устанешь
бороться,-
расшатаны
-
многие!-

тряской.
Заплыло
тиной
быта
болотце,
покрылось

будничной ряской.
Мы так же
сердца
наши

ревностью жжем -
и суд наш
постарому
скорый:
мы
часто
наганом
и
финским ножом
решаем -
любовные
споры.
Нет, взвидя,
что
есть

любовная ржа,
что каши вдвоем
не
сваришь,-
ты зубы стиснь
и,
руку пожав,
скажи:
- Прощевай,
товарищ!-
У скольких
мечта:

"Квартирку б
внаем!
Свои сундуки
да
клети!
И угол мой
и
хозяйство мое -
и мой
на стене

портретик".
Не наше счастье -

счастье вдвоем!
С классом
спаяйся
четко!
Коммуна:
все, что
мое,-

твое,
кроме -
зубных
щеток.
И мы
по-прежнему,

если радостно,
по-прежнему,
если
горе нам -
мы
топим горе в
сорокаградусной
и празднуем

радость

трехгорным.
Питье
на песни б
выменять нам.
Такую
сделай, хоть
тресни!
Чтоб пенистей
пива,

чтоб крепче вина
хватали
за душу

песни.

___________

Гуляя,
работая,
к
любимой льня,-
думай о коммуне,

быть или не быть
ей?!
В порядок
этого

майского дня
поставьте
вопрос о
быте.

1926

ПРОТЕКЦИЯ
Обывателиада в 3х
частях

1

Обыватель Михин -
друг дворничихин.
Дворник Службин
с Фелицией в
дружбе.
У тети Фелиции
лицо в милиции.
Квартхоз милиции

Федор Овечко
имеет
в совете

нужного
человечка.
Чин лица
не
упомнишь никак:
главшвейцар
или
помистопника.
А этому чину

домами знакома
мамаша
машинистки
секретаря
райкома.
У дочки ее

большущие связи:
друг во ВЦИКе

(шофер в
автобазе!),
а Петров,
говорят,

развозит мужчину,
о котором
все
говорят
шепоточком,-

маленького роста,

огромного чина.
Словом -
он...
Не
решаюсь...

Точка.

2

Тихий Михин
пойдет к
дворничихе.
"Прошу
покорненько,
попросите
дворника".
Дворник стукнется
к тетке
заступнице.
Тетка Фелиция
шушукнет в
милиции.
Квартхоз Овечко
замолвит
словечко.
А главшвейцар -
Да Винчи с лица,
весь в бороде,
как
картина в раме,-
прямо
пойдет
к
машинисткиной
маме.
Просьбу
дочь

предает огласке:
глазки да ласки,

ласки да
глазки...
Кого не ловили на
такую аферу?
Куда ж удержаться
простаку-шоферу!
Петров подождет,

покамест,

как солнце,
персонье лицо
расперсонится:
- Простите,
товарищ,

извинений
тысячка...-
И просит
и молит,
ласковей лани.

И чин снисходит:
-
Вот вам
записочка.-
А в записке -

исполнение всех
желаний.

3

А попробуй -

полазий
без родственных
связей!
Покроют дворники
словом
черненьким.
Обложит белолицая
тетя Фелиция.
Подвернется нога,
перервутся нервы
у взвидевших
наган
и усы
милиционеровы.
В швейцарской
судачат:

- И не лезь к
совету
все на даче,

никого нету.-
И мама сама
и
дитя-машинистка,
невинность блюдя,

не допустят
близко.
А разных главных

неуловимо
шоферы
возят и
возят мимо.
Не ухватишь -

скользкие,-

не люди, а
налимы.
"Без доклада
воспрещается".

Куда ни глянь,
"И пойдут они,
солнцем палимы,
И застонут...".

Дело дрянь!
Кто бы ни были

сему виновниками
- сошка маленькая

или крупный кит,-
разорвем

сплетенную
чиновниками
паутину
кумовства,

протекций,

волокит.

1926

ЛЮБОВЬ

Мир
опять
цветами
оброс,
у мира
весенний
вид.
И вновь
встает

нерешенный вопрос
-
о женщинах
и о
любви.
Мы любим парад,

нарядную песню.
Говорим красиво,

выходя на митинг.
Но часто
под этим,

покрытый
плесенью,
старенькийстаренький
бытик.
Поет на собранье:

"Вперед,
товарищи..."
А дома,
забыв об
арии сольной,
орет на жену,
что
щи не в наваре
и что
огурцы

плоховато
просолены.
Живет с другой -

киоск в ширину,
бельем -
шантанная
дива.
Но тонким чулком

попрекает жену:
- Компрометируешь

пред
коллективом.-
То лезут к любой,

была бы с ногами.
Пять баб
переменит

в течение суток.
У нас, мол,

свобода,

а не моногамия.

Долой мещанство
и
предрассудок!
С цветка на
цветок

молодым
стрекозлом
порхает,
летает
и
мечется.
Одноему
в мире

кажется злом -
это
алиментщица.
Он рад умереть,
экономя треть,
три года
судиться
рад:
и я, мол, не я,
и она не моя,
и я вообще

кастрат.
А любят,
так будь

монашенкой верной
-
тиранит
ревностью

всякий пустяк
и мерит
любовь
на
калибр
револьверный,
неверной
в затылок

пулю пустя.
Четвертый -
герой
десятка сражений,
а так,
что любодорого,

бежит
в перепуге
от
туфли жениной,
простой туфли
Мосторга.
А другой
стрелу
любви

иначе метит,
путает
- ребенок
этакий -
уловленье
любимой
в
романические сети
с повышеньем

подчиненной по
тарифной

сетке...
По женской линии
тоже вам не
райские скинии.
Простенького
паренька
подцепила

барынька.
Он работать,
а ее
не
удержать никак -
бегает за клёшем

каждого
бульварника.
Что ж,
сиди
и в
плаче

Нилом нилься.
Ишь!-
Жених!
- Для кого ж я,
милые, женился?
Для себя -
или для
них?-
У родителей
и дети
этакого сорта:
- Что родители?
И
мы

не хуже, мол!-
Занимаются
любовью
в виде спорта,
не успев
вписаться
в комсомол.
И дальше,
к
деревне,

быт без
движеньица -
живут, как и
раньше,

из года в год.
Вот так же
замуж
выходят

и женятся,
как покупают

рабочий скот.
Если будет
длиться
так

за годом годик,
то,
скажу вам
прямо,
не сумеет

разобрать

и брачный кодекс,
где отец и дочь,

который сын и
мама.
Я не за семью.
В
огне

и в дыме синем
выгори
и этого
старья кусок,
где шипели
материгусыни

и детей
стерег
-
отец-гусак!
Нет.
Но мы живем
коммуной

плотно,
в общежитиях

грязнеет кожа
тел.
Надо
голос
подымать
за чистоплотность
отношений наших
и
любовных дел.
Не отвиливай -
мол,
я не венчан.
Нас
не поп
скрепляет
тарабарящий.
Надо
обвязать
и
жизнь мужчин и
женщин
словом,
нас
объединяющим:

"Товарищи".

1926

ПОСЛАНИЕ
ПРОЛЕТАРСКИМ
ПОЭТАМ

Товарищи,
позвольте

без позы,

без маски -
как старший
товарищ,

неглупый и
чуткий,
поразговариваю с
вами,

товарищ
Безыменский,
товарищ Светлов,

товарищ Уткин.

Мы спорим,
аж
глотки просят
лужения,
мы
задыхаемся
от
эстрадных побед,
а у меня к вам,
товарищи,

деловое
предложение:
давайте
устроим

веселый обед!
Расстелим внизу

комплименты
ковровые,
если зуб на кого
-

отпилим зуб;
розданные

Луначарским

венки лавровые -
сложим
в общий

товарищеский суп.
Решим,
что все
посвоему
правы.
Каждый поет
по
своему

голоску!
Разрежем
общую
курицу славы
и каждому
выдадим

по равному куску.
Бросим
друг другу

шпильки
подсовывать,
разведем

изысканный

словесный ажур.
А когда мне

товарищи

предоставят слово
-
я это слово
возьму

и скажу:
- Я кажусь вам

академиком

с большим задом,
один, мол, я
жрец

поэзий
непролазных.
А мне
в
действительности

единственное надо
-
чтоб больше
поэтов

хороших

и разных.
Многие
пользуются

напостовской
тряскою,
с тем
чтоб себя

обозвать получше.
- Мы, мол,
единственные,

мы
пролетарские...-
А я, по-вашему,
что -

валютчик?
Я
по существу

мастеровой,
братцы,
не люблю я
этой

философии
нудовой.
Засучу рукавчики:

работать?

драться?
Сделай одолжение,

а ну, давай!
Есть
перед нами

огромная работа -
каждому человеку

нужное
стихачество.
Давайте работать

до седьмого пота
над поднятием
количества,

над улучшением
качества,
Я меряю
по коммуне

стихов сорта,
в коммуну
душа

потому влюблена,
что коммуна,
помоему,

огромная высота,
что коммуна,
помоему,


глубочайшая
глубина.
А в поэзии
нет
ни
друзей,

ни родных,
по протекции
не
свяжешь

рифм лычки.
Оставим

распределение

орденов и
наградных,
бросим, товарищи,

наклеивать
ярлычки.
Не хочу
похвастать

мыслью новенькой,
но по-моему -

утверждаю без
авторской спеси -
коммуна -
это
место,

где исчезнут
чиновники
и где будет
много

стихов и песен.
Стоит
изумиться

рифмочек парой
нам -
мы
почитаем
поэтика гением.
Одного
называют

красным Байроном,
другого -
самым
красным Гейнем.
Одного боюсь -
за
вас и сам,-
чтоб не обмелели

наши души,
чтоб мы
не возвели

в
коммунистический
сан
плоскость
раешников

и ерунду
частушек.
Мы духом одно,

понимаете сами:
по линии сердца

нет раздела.
Если
вы не за нас,
а
мы

не с вами,
то черта ль
нам

остается делать?
А если я
вас
когданибудь
крою
и на вас

замахивается

перо-рука,
то я, как
говорится,

добыл это кровью,
я
больше вашего

рифмы строгал.
Товарищи,
бросим

замашки торгашьи
- моя, мол,
поэзия -

мой лабаз!-
всё, что я
сделал,

все это ваше -
рифмы,
темы,

дикция,

бас!
Что может быть

капризней славы

и пепельней?
В гроб,что ли,

брать,

когда умру?
Наплевать мне,
товарищи,

в высшей степени
на деньги,
на
славу

и на прочую муру!
Чем нам
делить

поэтическую
власть,
сгрудим
нежность
слов

и слова-бичи,
и давайте
без
завистей

и без фамилий

класть
в коммунову
стройку

слова-кирпичи.
Давайте,
товарищи,

шагать в ногу.
Нам не надо

брюзжащего

лысого парика!
А ругаться
захочется -

врагов много
по другую сторону

красных баррикад.

1926

ФАБРИКА
БЮРОКРАТОВ

Его прислали
для
проведенья
режима.
Средних
способностей.

Средних лет.
В мыслях - планы.
В
сердце -
решимость.
В кармане - перо
и
партбилет.
Ходит,

распоряжается
энергичным
жестом.
Видно -
занимается
новая эра!
Сам совался в
каждое место,
всех переглядел -

от зава до
курьера.
Внимательный
к
самым мельчайшим
крохам,
вздувает
сердечный
пыл...

Но бьются
слова,
как
об стену горохом,
об -
канцелярские
лбы.
А что канцелярии?

Внимает,
мошенница!
Горите
хоть солнца
ярче,-
она
уложит
весь пыл
в отношеньица,
в анкетку
и в
циркулярчик.
Бумажку
встречать
с
отвращением
нужно.
А лишь
увлечешься
ею, -
то через день

голова
заталмужена
в бумажную
ахинею.
Перепишут все
и,
канителью
исходящей нитясь,
на доклады
с
папками идут:
- Подпишитесь
тут!

Да тут вот
подмахнитесь!..
И вот тут,
пожалуйста!..

И тут!..

И тут!..-
Пыл
в чернила
уплыл

без следа.
Пред
в бумагу

всосался, как
клещ...
Среда -
это
паршивая
вещь!!
Глядел,
лицом
белее
мела,
сквозь
канцелярский
мрак.
Катился пот,
перо
скрипело,
рука свелась
и
вновь корпела,-
но без конца

громадой белой
росла
гора бумаг.
Что угодно

подписью
подляпает,
и не разберясь:

куда,

зачем,

кого?
Собственную

тетушку

назначит римской
папою.
Сам себе
подпишет

смертный
приговор.
Совести
партийной

слабенькие писки
заглушает
с днями

исходящий груз.
Раскусил чиновник

пафос переписки,
облизнулся,
въелся

и - вошел во
вкус.
Где решимость?

планы?

и молодчество?
Собирает
канцелярию,

загривок мыля ей.
- Разузнать

немедля

имя - отчество!
Как
такому
посылать
конверт

с одной
фамилией??!-
И опять
несется

мелким лайцем:
- Это так-то
службу мы несем?!
Написали просто

"прилагается"
и забыли написать

"при сем"!-
В течение дня
страну наводня
потопом
ненужной
бумажности,
в машину
живот
уложит -
и вот
на дачу
стремится
в важности.

Пользы от него,
что
молока от черта,
что от пшенной
каши -

золотой руды.
Лишь растут

подвалами

отчеты,
вознося
чернильные
пуды.
Рой чиновников
с
недели на день
аннулирует

октябрьский гром
и лом,
и у многих
даже

проступают сзади
пуговицы

дофевральские

с орлом.
Поэт
всегда
и добр
и галантен,
делиться выводом
рад.
Во-первых:
из
каждого

при известном
таланте
может получиться

бюрократ.
Вывод второй
(из
фельетонной
водицы
вытекал не раз
и
не сто):
коммунист не
птица,

и незачем
обзаводиться
ему
бумажным
хвостом.
Третий:
поднять бы
его за загривок
от бумажек,

разостланных
низом,

чтоб бумажки,

подписанные

прямо и криво,
не заслоняли
ему

коммунизм.

1926

ТОВАРИЩУ НЕТТЕ

пароходу и
человеку

Я недаром
вздрогнул.

Не загробный
вздор.
В порт,
горящий,

как расплавленное
лето,
разворачивался
и
входил

товарищ "Теодор
Нетте".
Это - он.
Я узнаю
его.
В блюдечках -
очках
спасательных
кругов.
- Здравствуй,
Нетте!

Как я рад, что ты
живой
дымной жизнью
труб,

канатов

и крюков.
Подойди сюда!
Тебе
не мелко?
От Батума,
чай,
котлами
покипел...
Помнишь, Нетте,-
в
бытность
человеком
ты пивал чаи
со
мною в дипкупе?
Медлил ты.

Захрапывали сони.
Глаз
кося
в печати
сургуча,
напролет
болтал о
Ромке Якобсоне
и смешно потел,

стихи уча.
Засыпал к утру.

Курок

аж палец свел...
Суньтеся -
кому
охота!

Думал ли,
что
через год всего
встречусь я
с
тобою -

с пароходом.
За кормой лунища.

Ну и здорово!
Залегла,
просторы
надвое порвав.
Будто навек
за
собой

из битвы
коридоровой
тянешь след
героя,

светел и кровав.
В коммунизм из
книжки

верят средне.
"Мало ли,
что
можно

в книжке
намолоть!"
А такое -
оживит
внезапно "бредни"
и покажет

коммунизма

естество и плоть.
Мы живем,
зажатые

железной клятвой.
За нее -
на крест,

и пулею чешите:
это -
чтобы в мире

без России,

без Латвии,
жить единым

человечьим
общежитьем.
В наших жилах -

кровь, а не
водица.
Мы идем
сквозь
револьверный лай,
чтобы,
умирая,

воплотиться
в пароходы,
в
строчки

и в другие долгие
дела.

Мне бы жить и
жить,

сквозь годы
мчась.
Но в конце хочу -

других желаний
нету -
встретить я хочу

мой смертный час
так,
как встретил
смерть

товарищ Нетте.

15 июля 1926 г.,
Ялта

УЖАСАЮЩАЯ
ФАМИЛЬЯРНОСТЬ

Куда бы
ты
ни
направил разбег,
и как ни ерзай,
и где ногой ни
ступи,-
есть Марксов
проспект,
и улица Розы,
и Луначарского -

переулок или
тупик.
Где я?
В Ялте или
в Туле?
Я в Москве
или в
Казани?
Разберешься?
-
Черта в стуле!
Не езда, а -
наказанье.
Каждый дюйм
бытия
земного
профамилиен
и
разыменован.
В голове
от имен

такая каша!
Как общий котел
пехотного полка.
Даже пса
дворняжку

вместо

"Полкаша"
зовут:
"Собака
имени Полкан".
"Крем Коллонтай.

Молодит и холит".
"Гребенки
Мейерхольд".
"Мочала
а-ля Качалов".
"Гигиенические
подтяжки
имени Семашки".
После этого
гуди
во все моторы,
наизобретай идей
мешок,
все равно -
про
Мейерхольда будут
спрашивать:

- "Который?
Это тот, который
гребешок?"
Я
к великим
не
суюсь в
почетнейшие лики.
Я солдат
в шеренге
миллиардной.
Но и я
взываю к
вам

от всех великих:
- Милые,
не
обращайтесь с
ними фамильярно!

1926

КАНЦЕЛЯРСКИЕ
ПРИВЫЧКИ

Я
два месяца

шатался по
природе,
чтоб смотреть
цветы

и звезд огнишки.
Таковых не видел.

Вся природа вроде
телефонной
книжки.
Везде -
у скал,
на
массивном грузе
Кавказа
и Крыма
скалоликого,
на стенах
уборных,

на небе,

на пузе
лошади Петра
Великого,
от пыли дорожной

до гор,

где грозы
гремят,
грома
потрясав,-
везде
отрывки
стихов и прозы,
фамилии
и адреса.
"Здесь были Соня
и Ваня Хайлов.

Семейство ело и
отдыхало".
"Коля и Зина

соединили души".
Стрела
и сердце
в
виде груши.
"Пролетарии всех
стран,
соединяйтесь!
Комсомолец Петр
Парулайтис".
"Мусью Гога,
парикмахер из
Таганрога".
На кипарисе,

стоящем века,
весь алфавит:
а б
в г д е ж з к.
А у этого
от
лазанья

талант иссяк.
Превыше орлиных
зон
просто и мило:

"Исак
Лебензон".
Особенно
людей

винить не будем.
Таким нельзя
без
фамилий и дат!
Всю жизнь
канцелярствовали,

привыкли люди.
Они
и на скалу

глядят, как на
мандат.
Такому,
глядящему

за чаем

с балконца
как солнце
садится
в чаще,
ни восход,
ни
закат,

а даже солнце -
входящее
и
исходящее.
Эх!
Поставь меня

часок

на место Рыкова,
я б
к весне
декрет
железный выковал:
"По фамилиям
на
стволах и скалах
узнать

подписавшихся
малых.
Каждому
в лапки
дать по тряпке.
За спину ведра -
и марш бодро!
Подписавшимся
и
Колям

и Зинам
собственные имена

стирать бензином.
А чтоб энергия
не
пропадала даром,
кстати и Ай-Петри

почистить
скипидаром.
А кто
до того
к
подписям привык,
что снова
к ск...

Список сторінок

• #
• 1
• 2
• 3
• 4
• 5
• 6
• 7
• 8
• 9
• 10
• 11
• 12
• 13
• 14
• 15
• 16
• 17
• ...
• 20
• 21
• 22

Поділитися у соцмережах