Стихотворения, поэмы, Пьесы.

сторінка №4

...переменный ток?
Громоздите за
звуком звук вы
и вперед,
поя и свища.
Есть еще хорошие
буквы:
Эр,
Ша,
Ща.
Это мало -
построить парами,
распушить по
штанине канты.
Все совдепы не
сдвинут армий,
если марш не
дадут музыканты.
На улицу тащите
рояли,
барабан из окна
багром!
Барабан,
рояль раскроя ли,
но чтоб грохот
был,
чтоб гром.
Это что - корпеть
на заводах,
перемазать рожу в
копоть
и на роскошь
чужую
в отдых
осовелыми
глазками хлопать.
Довольно грошовых
истин.
Из сердца старое
вытри.
Улицы - наши
кисти.
Площади - наши
палитры.
Книгой времени
тысячелистой
революции дни не
воспеты.
На улицы,
футуристы,
барабанщики и
поэты!

1918

ПОЭТ РАБОЧИЙ

Орут поэту:
"Посмотреть бы
тебя у токарного
станка.
А что стихи?
Пустое это!
Небось работать -
кишка тонка".
Может быть,
нам
труд
всяких занятий
роднее.
Я тоже фабрика.
А если без труб,
то, может,
мне
без труб труднее.
Знаю -
не любите
праздных фраз вы.

Рубите дуб -
работать дабы.
А мы
не
деревообделочники
разве?
Голов людских
обделываем дубы.
Конечно,
почтенная вещь -
рыбачить.
Вытащить сеть.
В сетях осетры б!
Но труд поэтов -
почтенный паче -
людей живых
ловить, а не рыб.
Огромный труд -
гореть над
горном,
железа шипящие
класть в закал.
Но кто же
в безделье бросит
укор нам?
Мозги шлифуем
рашпилем языка.
Кто выше - поэт
или техник,
который
ведет людей к
вещественной
выгоде?
Оба.
Сердца - такие ж
моторы.
Душа - такой же
хитрый двигатель.
Мы равные.
Товарищи в
рабочей массе.
Пролетарии тела и
духа.
Лишь вместе
вселенную мы
разукрасим
и маршами пустим
ухать.
Отгородимся от
бурь словесных
молом.
К делу!
Работа жива и
нова.
А праздных
ораторов -
на мельницу!
К мукомолам!
Водой речей
вертеть жернова.

1918

ТОЙ СТОРОНЕ

Мы
не вопль
гениальничанья -
"все дозволено",
мы
не призыв к
ножовой расправе,
мы

просто
не ждем
фельдфебельского
"вольно!",
чтоб спину
искусства
размять,
расправить.

Гарцуют скелеты
всемирного Рима
на спинах наших.
В могилах мало
им.
Так что ж
удивляться,
что непримиримо
мы
мир обложили
сплошным
"долоем".

Характер
различен.
За целость Венеры
вы
готовы щадить
веков камарилью.
Вселенский пожар
размочалил нервы.
Орете:
"Пожарных!
Горит Мурильо!"

А мы -
не Корнеля с
каким-то Расином
-
отца,-
предложи на
старье меняться,-
мы
и его
обольем керосином
и в улицы пустим
-
для иллюминаций.
Бабушка с
дедушкой.
Папа да мама.
Чинопочитанья
проклятого тина.
Лачуги рушим.
Возносим дома мы.
А вы нас -
"ловить арканом
картинок!?"

Мы
не подносим -
"Готово!
На блюде!
Хлебайте сладкое
с чайной ложицы!"
Клич футуриста:
были б люди -
искусство
приложится.

В рядах
футуристов пусто.
Футуристов
возраст - призыв.
Изрубленные, как
капуста,
мы войн,
революций призы.
Но мы
не зовем
обывателей гроба.
У пьяной,
в кровавом пунше,
земли -
смотрите! -
взбухает утроба.

Рядами выходят
юноши.
Идите!
Под ноги -
топчите ими -
мы
бросим
себя и свои
творенья.
Мы смерть зовем
рожденья во имя.
Во имя бега,
паренья,
реянья.
Когда ж
прорвемся сквозь
заставы,
и праздник будет
за болью боя,-
мы
все украшенья
расставить
заставим -
любите любое!

1918

ЛЕВЫЙ МАРШ

(Матросам)

Разворачивайтесь
в марше!
Словесной не
место кляузе.
Тише, ораторы!
Ваше
слово,
товарищ маузер.
Довольно жить
законом,
данным Адамом и
Евой.
Клячу историю
загоним.
Левой!
Левой!
Левой!

Эй, синеблузые!
Рейте!
За океаны!
Или
у броненосцев на
рейде
ступлены острые
кили?!
Пусть,
оскалясь короной,
вздымает
британский лев
вой.
Коммуне не быть
покоренной.
Левой!
Левой!
Левой!

Там
за горами горя
солнечный край
непочатый.
За голод,
за мора море
шаг миллионный
печатай!

Пусть бандой
окружат нанятой,
стальной
изливаются
леевой,-
России не быть
под Антантой.
Левой!
Левой!
Левой!

Глаз ли померкнет
орлий?
В старое ль
станем пялиться?
Крепи
у мира на горле
пролетариата
пальцы!
Грудью вперед
бравой!
Флагами небо
оклеивай!
Кто там шагает
правой?
Левой!
Левой!
Левой!

1918

ПОТРЯСАЮЩИЕ ФАКТЫ

Небывалей не было
у истории в
аннале
факта:
вчера,
сквозь иней,
звеня в
"Интернационале",
Смольный
ринулся
к рабочим в
Берлине.
И вдруг
увидели
деятели сыска,
все эти
завсегдатаи баров
и опер,
триэтажный
призрак
со стороны
российской
Поднялся.
Шагает по Европе.
Обедающие не
успели окончить
обед -
в место это
грохнулся,
и над Аллеей
Побед -
знамя
"Власть Советов".
Напрасно пухлые
руки взмолены,-
не остановить в
его неслышном
карьере.
Раздавил
и дальше ринулся
Смольный,
республик и
царств беря
барьеры.

И уже
из лоска
тротуарного
глянца
Брюсселя,
натягивая нерв,
росла легенда
про Летучего
голландца -
голландца
революционеров.
А он -
по полям Бельгии,
по рыжим от крови
полям,
туда,
где гудит союзное
ржанье,
метнулся.
Красный встал над
Парижем.
Смолкли парижане.
Стоишь и
сладостным маршем
манишь.
И вот,
восстанию в лапы
отдана,
рухнула
республика,
а он - за ЛаМанш.

На площадь
выводит подвалы
Лондона.
А после
пароходы
низко-низко
над океаном
Атлантическим
видели -
пронесся.
К шахтерам
калифорнийским.
Говорят -
огонь из зева
выделил.
Сих фактов оценки
различна мерка.
Не верили многие,
Ловчились в
спорах.
А в пятницу
утром
вспыхнула
Америка,
землей
казавшаяся,
оказалась порох.
И если
скулит
обывательская
моль нам:
- не увлекайтесь
Россией,
восторженные
дети,-"
я
указываю
на эту историю со
Смольным.
А этому
я,
Маяковский,
свидетель.

1919

МЫ ИДЕМ

Кто вы?
Мы
разносчики новой
веры,
красоте задающей
железный тон.
Чтоб природами
хилыми не
сквернили скверы,
в небеса шарахаем
железобетон.
Победители,
шествуем по свету
сквозь рев
стариков злючий.
И всем,
кто против,
советуем
следующий
вспомнить случай.
Раз
на радугу
кулаком
замахнулся
городовой:
- чего, мол, меня
нарядней и чище!-
а радуга
вырвалась
и давай
опять сиять на
полицейском
кулачище.
Коммунисту ль
распластываться
перед тем, кто
старей?
Беречь
сохранность
насиженных мест?
Это революция
и на Страстном
монастыре
начертила:
"Не трудящийся не
ест".
Революция
отшвырнула
тех, кто
рушащееся
оплакивал тысячью
родов,
ибо знает:
новый грядет
архитектор -
это мы,
иллюминаторы
завтрашних
городов.
Мы идем
нерушимо,
бодро.
Эй,
двадцатилетние!
Взываем к вам.
Барабаня,
тащите красок
ведра.
Заново
обкрасимся.
Сияй, Москва!

И пускай
с газеты
какой-нибудь
выродок
сражается с нами
(не на смерть, а
на живот).
Всех младенцев
перебили по
приказу Ирода;
а молодость,
ничего -
живет.

1919

СОВЕТСКАЯ АЗБУКА

А
Антисемит Антанте
мил.
Антанта - сборище
громил.

Б
Большевики
буржуев ищут.
Буржуи мчатся
верст за тыщу.

В
Вильсон важнее
прочей птицы.
Воткнуть перо бы
в ягодицы.

Г
Гольц фон-дер
прет на Ригу.
Храбрый!
Гуляй, пока не
взят за жабры!

Д
Деникин было взял
Воронеж.
Дяденька, брось,
а то уронишь.

Е
Европой правит
Лига наций.
Есть где воришкам
разогнаться!

Ж
Железо куй, пока
горячее.
Жалеть о прошлом
- дело рачье.

3

Земля собой
шарообразная,
За Милюкова -
сволочь разная.

И
Интеллигент не
любит риска.
И красен в меру,
как редиска.

К
Корове трудно
бегать быстро.

Керенский был
премьерминистром.


Л
Лакеи подают на
блюде.
Ллойд-Джордж
служил и вышел в
люди.

М
Меньшевики такие
люди -
Мамашу могут
проиудить.

Н
На смену вам пора
бы. Носке!
Носки мараются от
носки.

О
Ох, спекулянту
хоть повеситься!
Октябрь идет. Не
любит месяца.

П
Попы занялись
делом хлебным -
Погромщиков
встречать
молебном.

Р
Рим - город и
стоит на Тибре.
Румыны смотрят,
что бы стибрить.

С
Сазонов послан
вновь Деникиным.
Сиди послом, пока
не выкинем!

Т
Тот свет -
буржуям отдых
сладкий
Трамваем Б без
пересадки!

У
У "правых" лозунг
"учредилка".
Ужели жив еще
курилка?!

Ф
Фазан красив. Ума
ни унции.
Фиуме спьяну взял
д'Аннунцио.

Х
Хотят в Москву
пробраться Шкуры.
Хохочут утки,
гуси, куры.

Ц
Цветы благоухают
к ночи.

Царь Николай
любил их очень.

Ч
Чалдон на нас шел
силой ратной.
Чи не пойдете ли
обратно?!!

Ш
Шумел Колчак, что
пароход.
Шалишь,
верховный! Задний
ход!

Щ
Щетина украшает
борова.
Щенки Антанты
лают здорово.

Э
Экватор мучает
испарина.
Эсера смой -
увидишь барина.

Ю
Юнцы охочи зря
приврать.
Юденич хочет
Питер брать.

Я
Японцы, всуе
белых учите!
Ярмо микадо нам
не всучите.

1919

"Окна сатиры Роста" 19191920
годов

*
* *

1. Рабочий!
Глупость
беспартийную
выкинь!
Если хочешь
жить с другими
вразброд -
всех по
очереди словит
Деникин,
всех сожрет
генеральский рот.
2. Если ж на зов
партийной недели
придут
миллионы с фабрик
и с пашен -
рабочий
быстро докажет на
деле,
что
коммунистам никто
не страшен.

1919, октябрь

ПЕСНЯ
РЯЗАНСКОГО МУЖИКА

1. Не хочу я быть
советскай.
Батюшки!
А хочу я
жизни светскай.
Матушки!
Походил я в
белы страны.
Батюшки!
Мужичков
встречают
странно.
Матушки!
2. Побывал у
Дутова.
Батюшки!
Отпустили
вздутого.
Матушки!
3. Я к Краснову,
у Краснова -
Батюшки!
Кулачище -
сук сосновый.
Матушки!
4. Я к Деникину,
а он -
Батюшки!
Бьет
крестьян, как
фараон.
Матушки!
5. Мамонтов-то
генерал -
Батюшки!
Матершинно
наорал.
Матушки!
Я ему: "Все
люди братья".
Батюшки!
А он: "И
братьев буду
драть я".
Матушки!
6. Я поддался
Колчаку.
Батюшки!
Своротил со
скул щеку.
Матушки!
На Украину
махнул.
Батюшки!
Думаю,
теперь вздохну.
Матушки!
А Петлюра с
Киева -
Батюшки!
Уж орет:
"Секи его!"
Матушки!
7. Видно, белый
ананас -
Батюшки!
Наработан не
для нас.
Матушки!
Не пойду я
ни к кому,
Батюшки!
Окромя
родных Коммун.
Матушки!

1919, октябрь

---

1. Оружие Антанты
- деньги.
2. Белогвардейцев
оружие - ложь.
3. Меньшевиков
оружие - в спину
нож.
4. Правда,
5. глаза открытые
6. и ружья -
вот
коммунистов
оружие.

1920, июль

---

1. Если жить
вразброд,
как махновцы
хотят,
2. буржуазия
передушит нас,
как котят.
3. Что единица?
Ерунда
единица!
4. Надо
в партию
коммунистическую
объединиться.
5. И буржуи,
какими б ни
были ярыми,
6. побегут
от мощи
миллионных
армий.

1920, июль

ИСТОРИЯ ПРО
БУБЛИКИ И ПРО
БАБУ,
НЕ ПРИЗНАЮЩУЮ
РЕСПУБЛИКИ

1. Сья история
была
в некоей
республике.
Баба на
базар плыла,
а у бабы
бублики.
2. Слышит
топот близ ее,
музыкою
веется:
бить на
фронте пановье
мчат
красноармейцы.
3. Кушать
хотца одному,
говорит
ей: "Тетя,
бублик дай
голодному!

Вы ж на
фронт нейдете?!
4. Коль без
дела будет рот,
буду слаб,
как мощи.
5. Пан
республику
сожрет,
если будем
тощи".
6. Баба
молвила: "Ни в
жисть
не отдам я
бублики!
Прочь,
служивый!
Отвяжись!
Черта ль
мне в
республике?!"
7. Шел наш
полк и худ и тощ,
паны ж все
саженные.
Нас смела
Панова мощь
в первом
же сражении.
8. Мчится пан,
и лют и яр,
смерть
неся рабочим;
к глупой
бабе на базар
влез он
между прочим.
9. Видит пан -
бела, жирна
баба между
публики.
Миг - и
съедена она.
И она и
бублики.
10. Посмотри, на
площадь выйдь -
ни
крестьян, ни
ситника.
Надо
вовремя кормить
красного
защитника!
11. Так кормите ж
красных рать!
Хлеб неси
без вою,
чтобы хлеб
не потерять
вместе с
головою!

1920, август

КРАСНЫЙ ЕЖ

Голой рукою нас
не возьмешь.
Товарищи,- все
под ружья!
Красная Армия -
Красный еж -
железная сила
содружья.

Рабочий на
фабрике, куй, как
куешь,
Деникина день
сосчитан!
Красная Армия -
Красный еж -
верная наша
защита.
Крестьяне,
спокойно сейте
рожь,
час Колчака
сосчитан!
Красная Армия -
Красный еж -
лучшая наша
защита.
Врангель занес на
Коммуну нож,
баронов срок
сосчитан!
Красная Армия -
Красный еж -
не выдаст наша
защита.
Назад, генералы,
нас не возьмешь!
Наземь кидайте
оружье.
Красная Армия -
Красный еж -
железная сила
содружья.

1920

---

1. Каждый прогул
-
2. радость врагу.
3. А герой труда
-
4. для буржуев
удар.

1921, январь

ЧАСТУШКИ

Милкой мне в
подарок бурка
и носки подарены.
Мчит Юденич с
Петербурга
как
наскипидаренный.
Мчит Пилсудский,
пыль столбом,
стон идет от
марша.
Разобьется
панским лбом
об Коммуну
маршал.
В октябре с небес
не пух -
снег с небес
валится.
Что-то наш
Деникин вспух,
стал он
криволицый.

1919-1920

Стихотворения 1920-1925
годов

ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ!

Я знаю -
не герои
низвергают
революций лаву.
Сказка о героях -
интеллигентская
чушь!
Но кто ж
удержится,
чтоб славу
нашему не воспеть
Ильичу?
Ноги без мозга -
вздорны.
Без мозга
рукам нет дела.
Металось
во все стороны
мира безголовое
тело.
Нас
продавали на
вырез.
Военный вздымался
вой.
Когда
над миром вырос
Ленин
огромной головой.
И земли
сели на оси.
Каждый вопрос -
прост.
И выявилось
два
в хаосе
мира
во весь рост.
Один -
животище на
животище.
Другой -
непреклонно
скалистый -
влил в миллионы
тыщи.
Встал
горой мускулистой.

Теперь
не промахнемся
мимо.
Мы знаем кого -
мети!
Ноги знают,
чьими
трупами
им идти.

Нет места
сомненьям и воям.
Долой улитье -
"подождем"!
Руки знают,
кого им
крыть смертельным
дождем.
Пожарами землю
дымя,
везде,
где народ
испленен,
взрывается
бомбой
имя:
Ленин!

Ленин!
Ленин!

И это -
не стихов вееру
обмахивать юбиляра
уют.-
Я
в Ленине
мира веру
славлю
и веру мою.

Поэтом не быть мне
бы,
если б
не это пел -
в звездах
пятиконечных небо
безмерного свода
РКП.

1920

НЕОБЫЧАЙНОЕ
ПРИКЛЮЧЕНИЕ,
БЫВШЕЕ С
ВЛАДИМИРОМ
МАЯКОВСКИМ
ЛЕТОМ НА
ДАЧЕ

(Пушкино, Акулова
гора, дача
Румянцева,
27 верст по
Ярославской жел.
дор.)

В сто сорок солнц
закат пылал,
в июль катилось
лето,
была жара,
жара плыла -
на даче было это.
Пригорок Пушкино
горбил
Акуловой горою,
а низ горы -
деревней был,
кривился крыш
корою.
А за деревнею -
дыра,
и в ту дыру,
наверно,
спускалось солнце
каждый раз,
медленно и верно.
А завтра
снова
мир залить
вставало солнце
ало.
И день за днем
ужасно злить
меня
вот это
стало.
И так однажды
разозлясь,
что в страхе все
поблекло,
в упор я крикнул
солнцу:
"Слазь!

довольно шляться в
пекло!"
Я крикнул солнцу:
"Дармоед!
занежен в облака
ты,
а тут - не знай ни
зим, ни лет,
сиди, рисуй
плакаты!"
Я крикнул солнцу:
"Погоди!
послушай,
златолобо,
чем так,
без дела заходить,
ко мне
на чай зашло бы!"
Что я наделал!
Я погиб!
Ко мне,
по доброй воле,
само,
раскинув луч-шаги,
шагает солнце в
поле.
Хочу испуг не
показать -
и ретируюсь задом.
Уже в саду его
глаза.
Уже проходит
садом.
В окошки,
в двери,
в щель войдя,
валилась солнца
масса,
ввалилось;
дух переведя,
заговорило басом:
"Гоню обратно я
огни
впервые с
сотворенья.
Ты звал меня?
Чаи гони,
гони, поэт,
варенье!"
Слеза из глаз у
самого -
жара с ума
сводила,
но я ему -
на самовар:
"Ну что ж,
садись, светило!"
Черт дернул
дерзости мои
орать ему,-
сконфужен,
я сел на уголок
скамьи,
боюсь - не вышло б
хуже!
Но странная из
солнца ясь
струилась,-
и степенность
забыв,
сижу, разговорись
с светилом
постепенно.
Про то,
про это говорю,
что-де заела
Роста,
а солнце:
"Ладно,
не горюй,
смотри на вещи
просто!

А мне, ты думаешь,
светить
легко?
- Поди, попробуй!-
А вот идешь -
взялось идти,
идешь - и светишь
в оба!"
Болтали так до
темноты -
до бывшей ночи то
есть.
Какая тьма уж тут?
На "ты"
мы с ним, совсем
освоясь.
И скоро,
дружбы не тая,
бью по плечу его
я.
А солнце тоже:
"Ты да я,
нас, товарищ,
двое!
Пойдем, поэт,
взорим,
вспоем
у мира в сером
хламе.
Я буду солнце лить
свое,
а ты - свое,
стихами".
Стена теней,
ночей тюрьма
под солнц
двустволкой пала.
Стихов и света
кутерьма -
сияй во что
попало!
Устанет то,
и хочет ночь
прилечь,
тупая сонница.
Вдруг - я
во всю светаю мочь
-
и снова день
трезвонится.
Светить всегда,
светить везде,
до дней последних
донца,
светить -
и никаких гвоздей!
Вот лозунг мой -
и солнца!

1920

РАССКАЗ ПРО ТО,
КАК КУМА
О ВРАНГЕЛЕ
ТОЛКОВАЛА ВЕЗ
ВСЯКОГО УМА

Старая, но
полезная история

Врангель прет.
Отходим мы.
Врангелю удача.
На базаре
две кумы,
вставши в хвост,
судачат!

- Кум сказал,-
а в ем ума -
я-то куму верю,-
что барон-то,
слышь, кума,
меж Москвой и
Тверью.
Чуть не даром
все
в Твери
стало продаваться.
Пуд крупчатки...
-
Ну,
не
ври!-
пуд за рупь за
двадцать.
- А вина, скажу я
вам!
Дух над Тверью
водочный.
Пьяных
лично
по
домам
водит околоточный.
Влюблены в барона
власть
левые и правые.
Ну, не власть, а
прямо сласть,
просто -
равноправие.

Встали, ртом ловя
ворон.
Скоро ли
примчится?
Скоро ль будет
царь-барон
и белая мучица?

Шел волшебник мимо
их.
- На,- сказал он
бабе,-
скороходы-сапоги,
к Врангелю зашла
бы!-
Вмиг обувшись,

шага в три
в Тверь кума на
это.
Кум сбрехнул ей:
во
Твери
власть стоит
Советов.
Мчала баба суток
пять,
рвала юбки в
ветре,
чтоб баронский

увидать
флаг
на Ай-Петри.
Разогнавшись с
дальних стран,
удержаться силясь,
баба
прямо
в
ресторан
в Ялте опустилась.

В "Гранд-отеле"

семгу жрет
Врангель
толсторожий.
Разевает баба рот
на рыбешку тоже.
Метрдотель
желанья те
зрит -
и на подносе
ей
саженный
метрдотель
карточку подносит.

Все в копеечной
цене.
Съехал сдуру
разум.
Молвит баба:
-
Дайте мне
всю программу
разом!-

От лакеев мчится
пыль.
Прошибает пот их.
Мчат котлеты и
супы,
вина и компоты.
Уж из глаз еда
течет
у разбухшей бабы!
Наконец-то
просит
счет
бабин голос
слабый.
Вся собралась
публика.
Стали щелкать
счеты.
Сто четыре рублика
выведено в счете.
Что такая сумма
ей?!
Даром!
С неба манна.
Двести вынула
рублей
баба из кармана.

Отскочил хозяин.
- Нет!-
(Бледность мелом в
роже.)
Наш-то рупь не в
той цене,
наш в миллион
дороже.-

Завопил хозяин
лют:
- Знаешь разницу
валют?!
Беспортошных нету
тут,
генералы тута
пьют!-
Возопил хозяин в
яри:
- Это, тетка, что
же!

Этак
каждый пролетарий
жрать захочет
тоже.
- Будешь знать,
как есть и пить!-
все завыли в
злости.
Стал хозяин тетку
бить,
метрдотель
и гости.

Околоточный
на шум
прибежал из части.
Взвыла баба:
- Ой,
прошу,
защитите, власти!
-
Как подняла власть
сия
с шпорой
сапожища...
Как полезла
мигом
вся
вспять
из бабы пища.

- Много,- молвит,-
благ в Крыму
только для буржуя,
а тебя,
мою куму,
в часть препровожу
я.-

Влезла
тетка
в скороход
пред тюремной
дверью,
как задала тетка
ход -
в Эрэсэфэсэрью.

Бабу видели мою,
наши обыватели?
Не хотите
в том раю
сами побывать ли?!

1920

ГЕЙНЕОБРАЗНОЕ

Молнию метнула
глазами:
"Я видела -
с тобой другая.
Ты самый низкий,
ты подлый
самый..."-
И пошла,
и пошла,
и пошла, ругая.
Я ученый малый,
милая,
громыханья
оставьте ваши.
Если молния меня
не убила -
то гром мне,
ей-богу, не
страшен.

1920

---

Портсигар в траву
ушел на треть.
И как крышка
блестит
наклонились
смотреть
муравьишки
всяческие и
травишка.
Обалдело дивились
выкрутас
монограмме,
дивились сиявшему
серебром
полированным,
не стоившие со
своими морями и
горами
перед делом
человечьим
ничего ровно.
Было в диковинку,
слепило зрение им,
ничего не видевшим
этого рода.
А портсигар
блестел
в окружающее с
презрением:
- Эх, ты, мол,
природа!

1920

ПОСЛЕДНЯЯ
СТРАНИЧКА
ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ

Слава тебе,
краснозвездный
герой!
Землю кровью
вымыв,
во славу коммуны,
к горе за горой
шедший твердынями
Крыма.
Они проползали
танками рвы,
выпятив пушек
шеи,-
телами рвы
заполняли вы,
по трупам перейдя
перешеек.
Они
за окопами взрыли
окоп,
хлестали свинцовой
рекою,-
а вы
отобрали у них
Перекоп
чуть не голой
рукою.
Не только тобой
завоеван Крым
и белых разбита
орава,-
удар твой двойной:
завоевано им
трудиться великое
право.

И если
в солнце жизнь
суждена
за этими днями
хмурыми,
мы знаем -
вашей отвагой она
взята в
перекопском
штурме.
В одну
благодарность
сливаем слова
тебе,
краснозвездная
лава.
Во веки веков,
товарищи,
вам -
слава,
слава,слава!

1920 - 1921

О ДРЯНИ

Слава, Слава,
Слава героям!!!

Впрочем,
им
довольно воздали
дани.
Теперь
поговорим
о дряни.
Утихомирились бури
революционных лон.
Подернулась тиной
советская
мешанина.
И вылезло
из-за спины РСФСР
мурло
мещанина,

(Меня не поймаете
на слове,
я вовсе не против
мещанского
сословия.
Мещанам
без различия
классов и сословий
мое славословие.)

Со всех необъятных
российских нив,
с первого дня
советского
рождения
стеклись они,
наскоро оперенья
переменив,
и засели во все
учреждения.

Намозолив от
пятилетнего
сидения зады,
крепкие, как
умывальники,
живут и поныне
тише воды.
Свили уютные
кабинеты и
спаленки.

И вечером
та или иная мразь,
на жену,
за пианином
обучающуюся,
глядя,
говорит,
от самовара
разморясь:
"Товарищ Надя!

К празднику
прибавка -
24 тыщи.
Тариф.
Эх,
и заведу я себе
тихоокеанские
галифища,
чтоб из штанов
выглядывать,
как коралловый
риф!"
А Надя:
"И мне с эмблемами
платья.
Без серпа и молота
не покажешься в
свете!
В чем
сегодня
буду фигурять я
на балу в
Реввоенсовете?!"
На стенке Маркс.
Рамочка ала.
На "Известиях"
лежа, котенок
греется.
А из-под потолочка
верещала
оголтелая
канареица.

Маркс со стенки
смотрел,
смотрел...
И вдруг
разинул рот,
да как заорет:
"Опутали революцию
обывательщины нита
Страшнее Врангеля
обывательский быт.
Скорее
головы канарейкам
сверните -
чтоб коммунизм
канарейками не был
побит!"

1920 - 1921

ДВА НЕ СОВСЕМ
ОБЫЧНЫХ СЛУЧАЯ

Ежедневно
как вол жуя,
стараясь за
строчки драть,-
я
не стану писать
про Поволжье:
про ЭТО -
страшно врать.

Но я голодал,
и тысяч лучше я
знаю проклятое
слово -
"голодные!".
Вот два,
не совсем обычные,
случая,
на ненависть к
голоду самые
годные.

Первый -
Кто из
петербуржцев
забудет 18-й год?1
Над дохлым
лошадьем вороны
кружатся.
Лошадь за лошадью
падает на лед.
Заколачиваются
улицы ровные.

Хвостом виляя,
ка перекрестках
собаки
дрессированные
просили милостыню,
визжа и лая.
Газетам писать не
хватало духу -
но это ж
передавалось
изустно:
старик
удушил
жену-старуху
и ел частями.
Злился -
невкусно.
Слухи такие
и мрущим от
голода,
и сытым сумели
глотки свесть.
Из каждой поры
огромного города
росло ненасытное
желание есть.
От слухов и голода
двигаясь еле,
раз
сам я,
с голодной тоской,
остановился у
витрины Эйлерса -
цветочный магазин
на углу Морской.
Малы - аж не
видно! - цветочные
точки,
нули ж у цен
необъятны длиною!
По булке, должно
быть, в любом
лепесточке,
И вдруг,
смотрю,
меж витриной и
мною -
фигурка человечья.
Идет и валится.
У фигурки конская
голова.

Идет.
И в собственные
ноздри
пальцы
воткнула.
Три или два.
Глаза открытые
мухи обсели,
а сбоку
жила из шеи
торчала
Из жилы
капли по улицам
сеялись
и стыли черно,
кровенея сначала.
Смотрел и смотрел
на ползущую тень
я,
дрожа от сознанья
невыносимого,
что полуживотное
это -
виденье! -
что это
людей вымирающих
символ.
От этого ужаса я -
на попятный.
Ищу машинально
чернеющий след.
И к туше лошажьей
приплелся по
пятнам.
Где ж голова?
Головы и нет!
А возле
с каплями крови
присохлой,
блестел вершок
перочинного
ножичка -
должно быть,
тот
работал над дохлой
и толстую шею
кромсал
понемножечко.
Я понял:
не символ,
стихом
позолоченный,
людская
реальная тень
прошагала.
Быть может,
завтра вот так же
точно
я здесь заработаю,
скалясь шакалом.
Второй. -
Из мелочи выросло
в это.
Май стоял.
Позапрошлое лето.
Весною ширишь
ноздри и рот,
ловя бульваров
дыханье липовое.
Я голодал,
и с другими
в черед
встал у бывшей
кофейни Филиппова
я.

Лет пять, должно
быть, не был там,
а память шепчет
еле:
"Тогда
в кафе
журчал фонтан
и плавали форели".
Вздуваемый памятью
рос аппетит;
какой ни на есть,
но по крайней мере
-
обед.
Как медленно время
летит!
И вот
я втиснут в
кафейные двери.
Сидели
с селедкой во рту
и в посуде,
в селедке рубахи,
и воздух в
селедке.
На черта ж весна,
если с улиц
люди
от лип
сюда влипают всетаки!

Едят,
дрожа от голода
голого,
вдыхают радостью
душище едкий,
а нищие молят:
подайте головы.
Дерясь, получают
селедок объедки.

Кто б вспомнил
народа российского
имя,
когда б не бросали
хребты им в
горсточки?!
Народ бы
российский
сегодня же вымер,
когда б не нашлось
у селедки
косточки.
От мысли от этой
сквозь грызшихся
кучку,
громя кулаком по
ораве зверьей,
пробился,
схватился,
дернул за ручку -
и выбег,
селедкой обмазан -
об двери.

Не знаю,
душа пропахла,
рубаха ли,
какими водами дух
этот смою?
Полгода
звезды селедкою
пахли,
лучи рассыпая
гнилой чешуею).

Пускай,
полусытый,
доволен я нынче:
так, может, и
кончусь, голод не
видя,-
к нему я
ненависть в сердце
вынянчил,
превыше всего его
ненавидя.
Подальше прочую
чушь забрось,
когда человека
голодом сводит.
Хлеб!-
вот это земная
ось:
на ней вертеться и
нам и свободе.
Пусть бабы
баранки на Трубной
нижут
и ситный лари
Смоленского
ломит,-
я день и ночь
Поволжье вижу,
солому жующее,
лежа в соломе.

Трубите ж о голоде
в уши Европе!
Делитесь и те, у
кого немного!
Крестьяне,
ройте пашен окопы!
Стреляйте в него
мешками налога!
Гоните стихом!
Тесните пьесой!
Вперед врачей
целебных взводы!
Давите его дымовою
завесой!
В атаку, фабрики!
В ногу, заводы!
А если
воплю голодных не
внемлешь,-
чужды чужие голод
и жажда вам,-
он
завтра
нагрянет на наши
земли ж
и встанет здесь
за спиною у
каждого!

1921

СТИХОТВОРЕНИЕ О
МЯСНИЦКОЙ, О БАБЕ
И О ВСЕРОССИЙСКОМ
МАСШТАБЕ

Сапоги почистить -
1 000 000.
Состояние!

Раньше б дом купил
-
и даже неплохой.

Привыкли к
миллионам.

Даже до луны
расстояние
советскому жителю
кажется чепухой.

Дернул меня черт
писать один отчет.
"Что это такое?" -
спрашивает с
тоскою
машинистка.
Ну, что отвечу
ей?!
Черт его знает,
что это такое,
если сзади
у него
тридцать семь
нулей.
Недавно уверяла
одна дура,
что у нее
тридцать девять
тысяч семь сотых
температура.
Так привыкли к
этаким числам,
что меньше сажени
число и не мыслим.
И нам,
если мы на митинге
ревем,
рамки арифметики,
разумеется, узки -
все разрешаем в
масштабе мировом.
В крайнем случае -
масштаб
общерусский.
"Электрификация?!"
- масштаб
всероссийский.
"Чистка!" - во
всероссийском
масштабе.
Кто-то
даже,
чтоб избежать
переписки,
предлагал -
сквозь землю
до Вашингтона
кабель.

Иду.
Мясницкая.
Ночь глуха.
Скачу трясогузкой
с ухаба на ухаб.
Сзади с тележкой
баба.
С вещами
на Ярославский
хлюпает по ухабам.
Сбивают ставшие в
хвост на галоши;
то грузовик
обдаст,
то лошадь,
Балансируя
- четырехлетний
навык! -
тащусь меж
канавищ,
канав,
канавок.

И то
- на лету
вспоминая маму -
с размаху
у почтамта
плюхаюсь в яму.
На меня тележка.
На тележку баба.
В грязи ворочаемся
с боку на бок.
Что бабе масштаб
грандиозный наш?!
Бабе грязью обдало
рыло,
и баба,
взбираясь с этажа
на этаж,
сверху
и меня
и власти крыла.
Правдив и свободен
мой вещий язык
и с волей
советскою дружен,
но, натолкнувшись
на эти низы,
даже я запнулся,
сконф...

Список сторінок

• #
• 1
• 2
• 3
• 4
• 5
• 6
• 7
• 8
• 9
• 10
• 11
• ...
• 20
• 21
• 22

Поділитися у соцмережах