Стихотворения, поэмы, Пьесы.

сторінка №8

...т -
червонцев по
десять

на день".
Где вы,
свахи?

Подымись, Агафья!
Предлагается
жених
невиданный.
Видано ль,
чтоб
человек

с такою биографией
был бы холост
и
старел
невыданный?!
Париж,
тебе ль,

столице столетий,
к лицу
эмигрантская
нудь?
Смахни
за ушми

эмигрантские
сплетни.

Провинция!-
не
продохнуть.-
Я вышел
в раздумье
-

черт его знает!
Отплюнулся -
тьфу,
напасть!
Дыра
в ушах
не у
всех сквозная -
другому
может
запасть!
Слушайте,
читатели,

когда прочтете,
что с Черчиллем

Маяковский

дружбу вертит
или
что женился я
на
кулиджевской тете,
то, покорнейше
прошу,-

не верьте.

1925

ПРОЩАНЬЕ

В авто,
последний
франк разменяв.

- В котором часу
на Марсель? -
Париж
бежит,

провожая меня,
во всей
невозможной
красе.
Подступай
к глазам,

разлуки жижа,
сердце
мне

сантиментальностью
расквась!
Я хотел бы
жить
и
умереть в Париже,
если б не было

такой земли -

Москва.

1925

Цикл "Стихи об Америке" (1925
год)

ИСПАНИЯ

Ты - я думал -

райский сад.
Ложь
подпивших
бардов.
Нет -
живьем я
вижу

склад
"ЛЕОПОЛЬДО
ПАРДО".
Из прилипших к
скалам сел
опустясь с
опаской,
чистокровнейший
осел
шпарит поиспански.

Все плебейство
выбив вон,
в шляпы влезла
по нос.
Стал
простецкий

"телефон"
гордым

"телефонос".
Чернь волос
в
цветах горит.
Щеки в шаль
орамив,
сотня с лишним

сеньорит
машет веерами.

От медуз
воде
сине.
Глуби -
версты
мера.
Из товарищей

"сеньор"
стал
и
"кабальеро".
Кастаньеты гонят
сонь.
Визги...
пенье...

страсти!
А на что мне это
все?
Как собаке -
здрасите!

1925

6 МОНАХИНЬ

Воздев
печеные
картошки
личек,
черней,
чем негр,
не
видавший бань,
шестеро
благочестивейших
католичек
влезло
на борт
парохода
"Эспань".
И сзади
и спереди

ровней, чем веревка.
Шали,
как с гвоздика,
с
плеч висят,
а лица
обвила
белейшая
гофрировка,
как в пасху
гофрируют

ножки поросят.
Пусть заполнится
годами

жизни квота -
стоит
только
вспомнить
это диво,
раздирает
рот
зевота
шире Мексиканского
залива.
Трезвые,
чистые,
как
раствор борной,
вместе,
эскадроном,
садятся есть.

Пообедав, сообща

скрываются в уборной.
Одна зевнула -
зевают
шесть.
Вместо известных

симметричных мест,
где у женщин
выпуклость,-

у этих выем;
в одной выемке -

серебряный крест,
в другой - медали
со
Львом

и с Пием.
Продрав глазенки

раньше, чем можно,-
в раю
(ужо!)
отоспятся
лишек,-
оркестром без
дирижера
шесть дорожных

вынимают

евангелишек.
Придешь ночью -
сидят и бормочут.
Рассвет в розы -
бормочут, стервозы!
И днем,
и ночью, и в
утра, и в полдни
сидят
и бормочут,
дуры
господни.
Если ж
день
чуть-чуть

помрачнеет с виду,
сойдут в кабину,

12

галош
наденут вместе
и снова
выйдут,
и снова
идет
елейный
скулеж.
Мне б
язык испанский!
Я б спросил,
взъяренный
- Ангелицы,
попросту

ответ поэту дайте -
если
люди вы,
то кто ж

тогда

вороны?
А если
вы вороны,

почему вы не летаете?
Агитпропщики!
не
лезьте вон из кожи.
Весь земной

обревизуйте шар.
Самый
замечательный
безбожник
не придумает

кощунственнее шарж!
Радуйся, распятый
Иисусе,
не слезай
с гвоздей
своей доски,
а вторично явишься -

сюда

не суйся -
все равно:
повесишься
с тоски!

1925

АТЛАНТИЧЕСКИЙ ОКЕАН

Испанский камень

слепящ и бел,
а стены -
зубьями
пил.
Пароход
до
двенадцати

уголь ел
и пресную воду пил.
Повел
пароход

окованным носом
и в час,
сопя,
вобрал
якоря

и понесся.
Европа
скрылась,
мельчась.
Бегут
по бортам

водяные глыбы,
огромные,
как года.
Надо мною птицы,

подо мною рыбы,
а кругом -
вода.
Недели
грудью своей
атлетической -
то работяга,
то в
стельку пьян -
вздыхает
и гремит

Атлантический
океан.
"Мне бы, братцы,
к Сахаре
подобраться...
Развернись и плюнь
-
пароход внизу.
Хочу топлю,
хочу везу.
Выходи сухой -
сварю ухой.
Людей не надо нам -
малы к обеду.
Не трону...
ладно...
пускай едут..."
Волны
будоражить
мастера:
детство выплеснут;

другому -

голос милой.
Ну, а мне б
опять

знамена простирать!
Вон -
пошло,

затарахтело,

загромило!
И снова
вода

присмирела сквозная,
и нет
никаких
сомнений ни в ком.
И вдруг,
откуда-то -

черт его знает!-
встает
из глубин

воднячий Ревком.
И гвардия капель -

воды партизаны -
взбираются
ввысь
с
океанского рва,
до неба метнутся
и
падают заново,
порфиру пены в
клочки изодрав.
И снова
спаялись
воды в одно,
волне
повелев

разбурлиться вождем.
И прет волнища
с-под
тучи

на дно -
приказы
и лозунги

сыплет дождем.
И волны
клянутся

всеводному Цику
оружие бурь
до
победы не класть.
И вот победили -

экватору в циркуль
Советов-капель
бескрайняя власть.
Последних волн
небольшие митинги
шумят
о чем-то
в
возвышенном стиле.
И вот
океан
улыбнулся
умытенький
и замер
на время
в
покое и в штиле.
Смотрю за перила.

Старайтесь, приятели!
Под трапом,
нависшим

ажурным мостком,
при океанском
предприятии
потеет
над чем-то

волновий местком.
И под водой
деловито
и тихо
дворцом
растет

кораллов плетенка,
чтоб легше жилось

трудовой китихе
с рабочим китом
и
дошкольным китенком,
Уже
и луну
положили
дорожкой.

Хоть прямо
на пузе,

как по суху, лазь.
Но враг не сунется
-

в небо

сторожко
глядит,
не сморгнув,

Атлантический глаз.
То стынешь
в блеске
лунного лака,
то стонешь,
облитый
пеною ран.

Смотрю,
смотрю -
и
всегда одинаков,
любим,
близок мне
океан.
Вовек
твой грохот

удержит ухо.
В глаза
тебя

опрокинуть рад.
По шири,
по делу,
по
крови,

по духу -
моей революции

старший брат.

1925

МЕЛКАЯ ФИЛОСОФИЯ НА
ГЛУБОКИХ МЕСТАХ

Превращусь
не в
Толстого, так в
толстого,-
ем,
пишу,
от жары
балда.
Кто над морем не
философствовал?
Вода.
Вчера
океан был злой,

как черт,
сегодня
смиренней

голубицы на яйцах.
Какая разница!
Все
течет...
Все меняется.
Есть
У воды
своя пора:
часы прилива,
часы
отлива.
А у Стеклова
вода
не
сходила с пера.
Несправедливо.
Дохлая рыбка
плывет
одна.
Висят
плавнички,
как
подбитые крылышки.
Плывет недели,
и нет
ей -

ни дна,
ни покрышки.

Навстречу
медленней,
чем тело тюленье,
пароход из Мексики,
а
мы -

туда.
Иначе и нельзя.

Разделение
труда.

Это кит - говорят.

Возможно и так.
Вроде рыбьего Бедного
-

обхвата в три.
Только у Демьяна усы
наружу,

а у кита
внутри.
Годы - чайки.
Вылетят
в ряд -
и в воду -
брюшко
рыбешкой пичкать.

Скрылись чайки.
В
сущности говоря,
где птички?

Я родился,
рос,

кормили соскою,-
жил,
работал,
стал
староват...
Вот и жизнь пройдет,

как прошли Азорские
острова.

Атлантический океан,
3 июля 1925

БЛЕК ЭНД УАЙТ

Если
Гавану
окинуть
мигом -
рай-страна,
страна что
надо.
Под пальмой
на ножке

стоят фламинго.
Цветет
коларио
по всей
Ведадо.
В Гаване
все

разграничено четко:
у белых доллары,
у
черных - нет.

Поэтому
Вилли
стоит со
щеткой
у "Энри Клей энд Бок,
лимитед".
Много
за жизнь
повымел
Вилли -
одних пылинок
целый
лес,-
поэтому
волос у Вилли

вылез,

поэтому
живот у Вилли

влез.
Мал его радостей
тусклый спектр:
шесть часов поспать
на боку,
да разве что
вор,

портовой инспектор,
кинет
негру
цент на
бегу.
От этой грязи
скроешься разве?
Разве что
стали б

ходить на голове.
И то
намели бы
больше
грязи:
волосьев тыщи,
а ног -

две.
Рядом
шла
нарядная
Прадо.
То звякнет,
то
вспыхнет

трехверстный джаз.
Дурню покажется,
что
и взаправду
бывший рай
в Гаване
как раз.
В мозгу у Вилли
мало
извилин,
мало всходов,
мало
посева.
Одно -
единственное

вызубрил Вилли
тверже,
чем камень

памятника Масео:
"Белый
ест
ананас
спелый,
черный -
гнилью
моченый.
Белую работу
делает
белый,
черную работу -

черный".
Мало вопросов Вилли
сверлили.
Но один был
закорюка
из закорюк.
И когда
вопрос этот

влезал в Вилли,
щетка
падала
из
Виллиных рук.
И надо же случиться,

чтоб как раз тогда
к королю сигарному

Энри Клей
пришел,
белей, чем
облаков стада,
величественнейший из
сахарных королей.
Негр
подходит
к туше
дебелой:
"Ай бэг ер пардон,
мистер Брэгг!
Почему и сахар,
белыйбелый,

должен делать
черный
негр?
Черная сигара
не идет
в усах вам -
она для негра
с
черными усами.
А если вы
любите
кофий
с сахаром,
то сахар
извольте

делать сами".
Такой вопрос
не
проходит даром.
Король
из белого

становится желт.
Вывернулся
король

сообразно с ударом,
выбросил обе перчатки

и ушел.
Цвели
кругом
чудеса
ботаники.
Бананы
сплетали

сплошной кров.
Вытер
негр
о белые
подштанники
руку,
с носа утершую
кровь.
Негр
посопел подбитым
носом,
поднял щетку,
держась
за скулу.
Откуда знать ему,
что
с таким вопросом
надо обращаться
в
Коминтерн,

в Москву?

Гавана, 5 июля 1925
г.

СИФИЛИС

Пароход подошел,

завыл,

погудел -
и скован,
как
каторжник беглый.
На палубе
700 человек
людей,
остальные -
негры.
Подплыл
катерок
с
одного бочка.
Вбежав
по лесенке
хромой,
осматривал
врач в
роговых очках:
"Которые с трахомой?"
Припудрив прыщи
и
наружность вымыв,
с кокетством себя
волоча,
первый класс

дефилировал

мимо
улыбавшегося врача.
Дым
голубой
из
двустволки ноздрей
колечком
единым
свив,
первым
шел
в алмазной
заре
свиной король -
Свифт.

Трубка
воняет,
в метр
длиной.
Попробуй к такому -

полезь!
Под шелком кальсон,

под батистом-лино,
поди,
разбери болезнь.
"Остров,
дай

воздержанья зарок!
Остановить велите!"
Но взял
капитан
под
козырек
и спущен Свифт -

сифилитик.
За первым классом
шел
второй.
Исследуя
этот класс,
врач
удивлялся,
что
ноздри с дырой,-
лез
и в ухо
и в глаз.
Врач смотрел,
губу
своротив,
нос
под очками
взморща.
Врач
троих
послал в
карантин
из
второклассного
сборища.
За вторым
надвигался

третий класс,
черный от негритья.
Врач посмотрел:

четвертый час,
время коктейлей
питья.
- Гоните обратно
трюму
в щель!
Больные -
видно и так.
Грязный вид...
И
вообще -
оспа не привита.-
У негра
виски
ревмя
ревут.
Валяется
в трюме
Том.

Назавтра
Тому
оспу
привьют -
и Том
возвратится в
дом.
На берегу
у Тома
жена.
Волоса
густые, как
нефть.
И кожа ее
черна и
жирна,
как вакса
"Черный
лев".
Пока
по работам
Том
болтается,
- у Кубы
губа не дура
-
жену его
прогнали с
плантаций
за неотработку

натурой.
Луна
в океан
накидала
монет,
хоть сбросься,
вбежав
на насыпь!
Недели
ни хлеба,
ни
мяса нет.
Недели -
одни ананасы.
Опять
пароход

привинтило винтом.
Следующий -
через
недели!
Как дождаться
с
голодным ртом?
- Забыл,
разлюбил,

забросил Том!
С белой
рогожу
делит!-
Не заработать ей
и не
скрасть.
Везде
полисмены под
зонтиком.
А мистеру Свифту

последнюю страсть
раздула
эта экзотика.
Потело
тело
под
бельецом
от черненького мясца.

Он тыкал
доллары
в
руку, в лицо,
в голодные месяца.
Схватились -
желудок,

пустой давно,
и верности тяжеловес.
Она
решила отчетливо:

"No!",-
и глухо сказала:

"Yes!"
Уже
на дверь
плечом
напирал
подгнивший мистер
Свифт.
Его
и ее
наверх
в номера
взвинтил
услужливый
лифт.
Явился
Том
через два
денька.
Неделю
спал без
просыпа.
И рад был,
что есть
и
хлеб,

и деньга
и что не будет оспы.
Но день пришел,
и у
кож

в темноте
узор непонятный
впеплен.
И дети
у матери в
животе
онемевали
и слепли.
Суставы ломая
день ото
дня,
года календарные
вылистаны,
и кто-то
у тел
половину
отнял
и вытянул руки
для
милостыни.
Внимание
к негру
стало
особое.
Когда
собиралась
паства,
морали
наглядное это
пособие
показывал
постный
пастор:
"Карает бог
и его
и ее
за то,что
водила
гостей!"
И слазило
черного мяса
гнилье
с гнилых
негритянских
костей.

В политику
этим
не
думал ввязаться я.
А так -
срисовал для
видика.
Одни говорят -

"цивилизация",
другие -
"колониальная
политика".

1926

ХРИСТОФОР КОЛОМБ

Христофор Колумб
был Христофор
Коломб - испанский
еврей.

Из журналов.

1

Вижу, как сейчас,

объедки да бутылки...
В портишке,
известном

лишь кабачком,
Коломб Христофор
и
другие забулдыги
сидят,
нахлобучив
шляпы
бочком.
Христофора злят,

пристают к
Христофору:
"Что вы за нация?
Один
Сион!
Любой португалишка

даст тебе фору!"
Вконец извели
Христофора -

и он
покрыл
дисканточком

щелканье пробок
(задели
в еврее
больную
струну):
"Что вы лезете:
Европа
да Европа!
Возьму
и открою другую

страну".
Дивятся приятели:
"Что
с Коломбом?
Вина не пьет,
не ходит
гулять.
Надо смотреть -
не
вывихнул ум бы.

Всю ночь сидит,

раздвигает циркуля".

2

Мертвая хватка в
молодом еврее;
думает,
не ест,

недосыпает ночей.
Лакеев
оттягивает
за
фалды ливреи,
лезет
аж в спальни

королей и богачей.
"Кораллами торгуете?!

Дешевле редиски.
Сам
наловит
каждый
мальчуган.
То ли дело
материк
индийский:
не барахло -
бирюза,

жемчуга!
Дело верное:
вот вам
карта.
Это океан,
а это -
мы.
Пунктиром путь -
и
бриллиантов караты
на каждый полтинник,

данный взаймы".
Тесно торгашам.

Томятся непоседы.
Посуху
и в год
не
обернется караван.
И закапали
флорины и
пезеты
Христофору
в
продырявленный
карман.

3

Идут,
посвистывая,

отчаянные из
отчаянных.
Сзади тюрьма.
Впереди
-

ни рубля.
Арабы,
французы,

испанцы

и датчане
лезли
по трапам

Коломбова корабля.
"Кто здесь Коломб?
До
Индии?

В ночку!
(Чего не откроешь,

если в пузе орган!)
Выкатывай на палубу

белого бочку,
а там
вези
хоть к черту
на рога!"
Прощанье - что надо.
Не
отъезд - а помпа:
день
не просыхали
капли
на усах,
Время
меряли,
вперяясь
в компас.
Спьяна
путали штаны и
паруса.
Чуть не сшибли
маяк
зажженный.
Палубные
не держатся
на полу,
и вот,
быть может,
отсюда,

с Жижона,
на всех парусах

рванулся Коломб.

4

Единая мысль мне
сегодня люба,
что эти вот волны

Коломба лапили,
что в эту же воду
с
Коломбова лба
стекали
пота
усталые
капли.
Что это небо
землей
обмеля,
на это вот облако,

вставшее с юга,-
"На мачты, братва!

глядите -

земля!"-
орал
рассудок теряющий
юнга.

И вновь
океан
с
простора раскосого
вбивал
в небеса

громыхающий клин,
а после
братался
с
волной сарагоссовой.
и вместе
пучки травы
волокли.
Он
этой же бури слушал
лады.
Когда ж
затихает бури
задор,
мерещатся
в водах

Коломба следы,
ведущие
на СанСальвадор.

5

Вырастают дни
в
бородатые месяцы.
Луны
мрут
у мачты на
колу.
Надоело океану,

Атлантический
бесится.
Взбешен Христофор,

извелся Коломб.
С тысячной волны
трехпарусник

съехал.
На тысячу первую
взбираться

надо.
Видели Атлантический?

Тут не до смеха!
Команда ярится -

устала команда.
Шепчутся:
"Черту
ввязались в
попутчики.
Дома плохо?
И стол и
кровать.
Знаем мы
эти
жидовские
штучки -
разные
Америки

закрывать и
открывать!"
За капитаном ходят по
пятам.

"Вернись!- говорят,

играют мушкой.-
Какой ты ни есть

капитан-раскапитан,
а мы тебе тоже
не фунт
с осьмушкой".
Лазит Коломб
на
брамсель с фока,
глаза аж навыкате,

исхудал лицом;
пустился вовсю:

придумал фокус
со знаменитым

Колумбовым яйцом.
Что яйцо? -
игрушка на
день.
И день
не оттянешь
у
жизни-воровки.
Галдит команда,
на
Коломба глядя:
"Крепка
петля
из
генуэзской веревки.
Кончай,
Христофор,

собачий век!.."
И кортики
воздух
во
тьме секут.
"Земля!"-
Горизонт в
туманной

кайме.
Как я вот
в растущую
Мексику
и в розовый
этот
песок
на заре,
вглазелись.
Не смеют
надеяться:
с кольцом экватора
в
медной ноздре
вставал
материк
индейцев.

6

Года прошли.
В старика

шипуна
смельчал
Атлантический,

гордый смолоду.
С бортов "Мажестиков"

любая шпана
плюет
в твою
седоусую
морду.
Коломб!
твое пропало
наследство!
В вонючих трюмах
твои
потомки
с машинным адом
в
горящем соседстве
лежат,
под щеку

подложивши котомки.
А сверху,
в цветах
первоклассных
розеток,
катаясь пузом
от
танцев

до пьянки,
в уюте читален,
кино
и
клозетов
катаются донны,
сеньоры

и янки.
Ты балда, Коломб,-

скажу по чести.
Что касается меня,
то
я бы

лично -
я б Америку закрыл,

слегка почистил,
а потом
опять открыл -

вторично.

1925

ТРОПИКИ

(Дорога Вера-Круц -
Мехико-сити)

Смотрю:
вот это -

тропики.
Всю жизнь
вдыхаю
наново я.
А поезд
прет торопкий
сквозь пальмы,
сквозь
банановые.
Их силуэты-веники
встают рисунком
тошненьким:
не то они -
священники,
не то они -
художники.

Аж сам
не веришь
факту:
из всей бузы и вара
встает
растенье -
кактус
трубой от самовара.
А птички в этой
печке
красивей всякой
меры.
По смыслу -

воробейчики,
а видом -

шантеклеры.
Но прежде чем

осмыслил лес
и бред,
и жар,
и день
я -
и день
и лес исчез
без вечера
и без

предупреждения.
Где горизонта
борозда?!
Все линии
потеряны.
Скажи,
которая
звезда
и где
глаза
пантерины?
Не счел бы
лучший
казначей
звезды
тропических
ночей,
настолько
ночи
августа
звездой набиты

нагусто.
Смотрю:
ни зги, ни
тропки.
Всю жизнь
вдыхаю
наново я.
А поезд прет
сквозь
тропики,
сквозь запахи

банановые.

1926

МЕКСИКА

О, как эта жизнь
читалась взасос!
Идешь.
Наступаешь на
ноги.
В руках
превращается

ранец в лассо,
а клячи пролеток -

мустанги.
Взаправду
игрушечный

рос магазин,
ревел
пароходный
гудок.

Сейчас же
сбегу
в
страну мокасин -
лишь сбондю
рубль и
бульдог.
А сегодня -
это не
умора.
Сколько миль воды

винтом нарыто,-
и встает
живьем
страна
Фениамора
Купера
и Майн Рида.
Рев сирен,
кончается
вода.
Мы прикручены
к земле
о
локоть локоть.
И берет
набитый
"Лефом"

чемодан
Монтигомо
Ястребиный
Коготь.
Глаз торопится слезой
налиться.
Как? чему я рад? -
- Ястребиный Коготь!
Я
ж

твой "Бледнолицый
Брат".
Где товарищи?
чего
таишься?
Помнишь,
из-за клумбы
стрелами
отравленными
в
Кутаисе
били
мы
по кораблям
Колумба?-
Цедит
злобно
Коготь
Ястребиный,
медленно,
как
треснувшая крынка:
- Нету краснокожих -
истребили
гачупины с гринго.

Ну, а тех из нас,

которых

пульки
пощадили,
просвистевши
мимо,
кабаками
кактусовой
"пульке"
добивает
по 12-ти
сантимов.
Заменила
чемоданов
куча
стрелы,
от которых

никуда не деться...-
Огрызнулся
и пошел,

сомбреро нахлобуча
вместо радуги
из
перьев

птицы Кетцаль.
Года и столетья!
Как
ни косите
склоненные головы
дней,-
корявые камни
Мехикосити

прошедшее вышепчут
мне.
Это
было
так давно,
как
будто не было.
Бабушки столетних
попугаев

не запомнят.
Здесь
из зыби озера

вставал Пуабло,
дом-коммуна
в десять
тысяч комнат.
И золото
между озерных
зыбей
лежало,
аж рыть не
надо вам.
Чего еще,
живи,

бронзовей,
вторая сестра
Элладова!
Но очень надо
за морем

белым,
чего индейцу не надо.
Жадна
у белого

Изабелла,
жена
короля
Фердинанда.
Тяжек испанских пушек
груз.
Сквозь пальмы,
сквозь
кактусы лез
по этой дороге
из
Вера-Круц
генерал
Эрнандо
Кортес.
Пришел.
Вода студеная

хочет
вскипеть кипятком
от
огня.
Дерутся
72 ночи
и 72 дня.
Хранят
краснокожих

двумордые идолы.
От пушек
не видно
вреда.
Как мышь на сало,

прельстясь на титулы,
своих
Моктецума
предал.
Напрасно,
разбитых
в
отряды спаяв,
Гватемок
в озерной
воде

мок.
Что
против пушек

стреленка твоя!..
Под пытками
умер
Гватемок.
И вот стоим,
индеец да
я,
товарищ
далекого
детства.
Он умер,
чтоб в бронзе

веками стоять
наискосок от
полпредства.
Внизу
громыхает

столетий орда,
и горько стоять
индейцу.
Что братьям его,
рабам,

чехарда
всех этих Хуэрт
и
Диэцов?..
Прошла
годов
трезначная сумма.
Героика
нынче не тема.
Пивною маркой стал
Моктецума,
пивной маркой -
Гватемок.
Буржуи
все
под одно
стригут.
Вконец обесцветили
мир мы.
Теперь
в утешенье
земле-старику
лишь две
конкурентки
фирмы.
Ни лиц пожелтелых,
ни
солнца одеж.
В какую
огромную лупу,
в какой трущобе
теперь

найдешь
сарапе и Гваделупу?
Что Рига, что Мехико
-

родственный жанр.
Латвия
тропического
леса.
Вся разница:
зонтик в
руке у рижан,
а у мексиканцев
"Смит
и Вессон".
Две Латвии
с двух
земных боков -
различные собой они
лишь тем,
что в
Мексике

режут быков
в театре,
а в Риге -
на
бойне.
И совсем как в Риге,

около пяти,
проклиная
мамову
опеку,
фордом
разжигая
жениховский аппетит,
кружат дочки
по
Чапультапеку.
А то,
что тут урожай
фуража,
что в пальмы земля
разодета,
так это от солнца,-

сиди

и рожай
бананы и президентов.
Наверху министры
в
бриллиантовом огне.
Под -
народ.
Голейший
зад виднеется.
Без штанов,
во-первых,
потому, что нет,
во-вторых,-
не
полагается:

индейцы.
Обнищало
моктецумье
племя,

и стоит оно
там,
где город
выбег
на
окраины прощаться
перед вывеской

муниципальной:

"Без штанов
в Мехико-сити
вход
воспрещается".
Пятьсот
по Мексике

нищих племен,
а сытый
с одним
языком:
одной рукой выжимает
в лимон,
одним запирает
замком.
Нельзя
борьбе
в племена
рассекаться.
Нищий с нищими
рядом!
Несись
по земле
из
страны мексиканцев,
роднящий крик:

"Камарада!"
Голод
мастер людей
равнять.
Каждый индеец,
кто
гол.
В грядущем огне
родняголовня

ацтек,
метис
и креол.
Мильон не угробят
богатых лопаты.

Страна!
Поди,
покори
ее!
Встают
взамен одного
Запаты
Гальваны,
Морено,

Карио.
Сметай
с горбов

толстопузых обузу,
ацтек,
креол
и метис!
Скорей
над
мексиканским арбузом,
багровое знамя,
взметись!

Мехико-сити, 20 июля,

1925

БОГОМОЛЬНОЕ

Большевики
надругались
над верой
православной.
В храмах-клубах -

словесные бои.
Колокола без языков -

немые словно.
По божьим престолам

похабничают воробьи.
Без веры
и
нравственность ищем
напрасно.
Чтоб нравственным
быть -

кадилами вей.
Вот Мексика,
например,

потому и нравственна,
что прут
богомолки
к
вратам церквей.
Кафедраль -

богомольнейший из
монашьих институтцев.
Брат "Notre Dame'a"
на
площади,-

а около,
Запружена народом,

"Площадь
Конституции",
в простонародии -

площадь "Сокола"
Блестящий

двенадцатицилиндровый

"пакард"
остановил шофер,

простоватый хлопец.
- Стой,- говорит,-

помолюсь пока... -
донна Эсперанца Хуанде-Лопец.

Нету донны
ни час, ни
полтора.
Видно, замолилась.

Веровать так веровать
И снится шоферу -
донна
у алтаря.
Париж
голубочком
душа
шоферова.
А в кафедрале
безлюдно
и тихо:
не занято
в соборе
ни
единого стульца.
С другой стороны
у
собора -

выход
сразу
на четыре гудящие
улицы.
Донна Эсперанца
выйдет
как только,
к донне
дон
распаленный кинется.
За угол!
Улица
"Изабелла Католика"
а в этой улице -

гостиница на
гостинице.
А дома -
растет до
ужина
свирепость мужина.
У дона Лопеца
терпенье лопается.
То крик,
то стон
испускает дон.
Гремит
по квартире

тигровый соло:
- На восемь частей
разрежу ее!-
И, выдрав из уса
в два
метра волос,
он пробует
сабли своей
острие.
- Скажу ей:
"Иначе,
сеньора, лягте-ка!

Вот этот
кольт
ваш
сожитель до гроба!"-
И в пумовой ярости
-
все-таки практика!-
сбивает
с бутылок

дюжину пробок.
Гудок в два тона -
приехала донна.
Еще
и рев
не успел уйти
за кактусы
ближнего
поля,
а у шоферских
виска и
груди
нависли
клинок и
пистоля.
- Ответ или смерть!
Не
вертеть вола!
Чтоб донна
не могла

запираться,
ответь немедленно,
где
была
жена моя
Эсперанца?
- О дон Хуан!
В вас
дьяволы злобятся.
Не гневайте
божью
милость.
Донна Эсперанца
Хуанде-Лопец

сегодня
усердно

молилась.

1925

МЕКСИКА - НЬЮ-ЙОРК

Бежала
Мексика
от
буферов
горящим,
сияющим
бредом.
И вот
под мостом
река
или ров,
делящая
два Ларедо.
Там доблести -
скачут,

коня загоня,
в пятак
попадают
из
кольта,
и скачет конь,
и брюхо
коня
о колкий кактус
исколото.

А здесь
железо -
не
расшатать!
Ни воли,
ни жизни,
ни
нерва вам!
И сразу
рябит
тюрьма
решета
вам
для знакомства
для
первого.
По рельсам
поезд
сыпет,
под рельсой
шпалы
сыпятся.
И гладью
Миссисипи
под нами
миссисипится.
По бокам
поезда
не
устанут сновать:
или хвост мелькнет,

или нос.
На боках поездных

страновеют слова:
"Сан-Луйс",
"Мичиган",

"Иллинойс"!
Дальше, поезд,
огнями
расцвеченный!
Лез,
обгоняет,
храпит.
В Нью-Йорк несется

"Твенти сенчери
экспресс".
Курьерский!

Рапид!
Кругом дома,
в этажи
затеряв
путей
и проволок
множь.
Теряй шапчонку,
глаза
задеря,
все равно -
ничего не
поймешь!

1926

БРОДВЕЙ

Асфальт - стекло.
Иду
и звеню.
Леса и травинки -

сбриты.

На север
с юга
идут
авеню,
на запад с востока -

стриты.
А между -
(куда их
строитель завез!)-
дома
невозможной
длины.
Одни дома
длиною до
звезд,
другие -
длиной до
луны.
Янки
подошвами шлепать

ленив:
простой
и курьерский
лифт.
В 7 часов
человечий
прилив,
в 17 часов -
отлив.
Скрежещет механика,

звон и гам,
а люди
немые в звоне.
И лишь замедл...

Список сторінок

• #
• 1
• 2
• 3
• 4
• 5
• 6
• 7
• 8
• 9
• 10
• 11
• 12
• 13
• 14
• 15
• ...
• 20
• 21
• 22

Поділитися у соцмережах