Стихотворения, поэмы, Пьесы.

сторінка №18

...
Не скукситесь,
как сонные совы.
Рабочий день -
четырехчасовый.
Бодро, как белка...
Еще бодрей.
Под душ!
И кончено -
обедать
рей!

Обед.

Вылетел.
Детишки.
Крикнул:
- Тише!
-
Нагнал
из школы
летящих детишек.
- Куда, детвора?
Обедать пора!
-
Никакой кухни,
никакого быта!
Летают сервированные

аэростоловые Нарпита.
Стал
и сел,
Взял
и съел.
Хочешь - из двух,
хочешь - из пяти,-
на любой дух,
на всякий аппетит.
Посуда -
самоубирающаяся.
Поел -
и
вон!
Подносит
к уху
радиофон.
Буркнул,
детишек лаская:
Дайте Чухломскую!
Коммуна
Чухломская?..
Прошу -
Иванова Десятого! -
- Которого?
Бритого? -
- Нет.

Усатого!..
- Как поживаешь?
Добрый день.
- Да вот -
только
вылетел за
плетень.
Пасу стадо.
А что надо? -
- Как что?!
Давно больно
не видались.
Залетай
на матч
авиабольный. -
- Ладно!
Еще с часок
попасу
и спланирую
в шестом часу.

Может, опоздаю...
Думаю - не
слишком.
Деревня
поручила
маленькое
делишко.
Хлеба -
жарою мучимы,
так я
управляю
искусственными
тучами.
Надо
сделать дождь,
да чтоб -
без града.
До свидания! -

Занятия.

Теперь -
поучимся.
Гражданин
в
минуту

подлетает
к Высшему
сметанному
институту.
Сопоставляя
новейшие
технические
данные,
изучает
в лаборатории
дела
сметанные...
У нас пока -
различные категории
занятий.
Скажем -
грузят чернорабочие,
а поэзия
-
для
духовной знати.
А тогда
не будет
более почетных
и
менее...
И сапожники,
и молочницы -
все
гении.

---

Игра.

Через час -
дома.
Oтдых.
Смена.
Вместо блузы -
костюм
спортсмена.
В гоночной,
всякого ветра чище,
прет,
захватив
большой мячище.
Небо -
в самолетах юрких.

Фигуры взрослых,
детей фигурки.
И старики
повылезли,
забыв
апатию.
Красные - на желтых.
Партия - на
партию.
Подбросят
мяч
с высотищи
с
этакой,
а ты подлетай,
подхватывай
сеткой.
Откровенно говоря,
футбол -

тоска.
Занятие
разве что -
для
лошадиной расы.
А здесь -
хорошо!
Башмаки - не
истаскать.
Нос
тебе
мячом не расквасят.
Все кувыркаются -
надо,
нет ли;
скользят на хвост,
наматывают
петли.
Наконец
один
промахнется
сачком.
Тогда:
- Ур-р-р-а!
Выиграли очко!
-
Вверх,
вниз,
вперед,
назад, -
перекувырнутся
и опять скользят.
Ни вздоха запыханного,
ни кислой
мины -
будто
не ответственные
работники,

а - дельфины.
Если дождь налетает
с ветром в
паре -
подымутся
над тучами
и дальше
шпарят.
Стемнеет,
а игры бросить
лень;
догонят солнце,
и - снова день.
Наконец
устал
от подбрасывания,
от
лова.

Снизился
и влетел
в окно
столовой.
Кнопка.
Нажимает.
Стол чайный.
Сын рассказывает:
- Сегодня

случайно
крыло поломал.
Пересел к Петьке,
а то б
опоздал
на урок
арифметики.
Освободились на час
(урока
нету),
полетели
с Петькой
ловить
комету.
Б-о-о-о-льшущая!
С версту -
рост.
Еле
вдвоем
удержали за хвост.
А потом
выбросили -
большая
больно.
В школу
кометы таскать
не
позволено.-
Сестра:
- Сегодня
от ветра
скатился клубок
с трех тысяч
метров.
Пришлось снизиться -
нитку
наматывать.
Аж вся
от ветра
стала
лохматовая.-
А младший
весь
в работу вник.
Сидит
и записывает в дневник:
"Сегодня
в школе -
практический
урок.
Решали -
нет
или есть бог.
По-нашему -
религия опиум.
Осматривали образ -
богову
копию.
А потом
с учителем
полетели по
небесам.
Убеждайся - сам!
Небо осмотрели
и внутри
и
наружно.

Никаких богов,
ни ангелов
не
обнаружено".
А папаше,
чтоб не пропал
ни
единый миг,
радио
выбубнивает
страницы
книг...

Вечер.

Звонок.
- Алло!
Не разбираю имя
я...
А!
Это ты!
Привет, любимая!
Еду!
Немедленно!
В пять минут
небо перемахну
во всю длину.
В такую погоду
прекрасно едется.
Жди
у облака -
под Большой
Медведицей.
До свидания! -
Сел,
и попятились
площади,

здания...
Щека - к щеке,
к талии -
талией,-
небо
раза три облетали.
По млечным путям
за кометной
кривизной,
а сзади -
жеребенком -
аэроплан
привязной.
Простор!
Тебе -
не Петровский
парк,
где все
протерто
задами парок.
На ходу
рассказывает
бывшее
в двадцать
пятом году.
- Сегодня
слушал
радиокнижки.
Да...
это были
не дни, а днишки.
Найдешь комнатенку,
и то - не
мед.
В домком давай,
фининспектору
данные.

А тут - благодать!
Простор -
не
жмет.
Мироздание!
Возьмем - наудачу.
Тогда
весной
тащились на дачу.
Ездили
по железной дороге.
Пыхтят
и ползут понемножку.
Все равно,
что ласточку
поставить
на ноги,
чтоб шла,
ступая
с ножки на
ножку.
Свернуть,
пойти по лесу -
нельзя!
Соблюдай рельсу.
А то еще
в древнее время
были
так называемые
автомобили.
Тоже -
мое почтеньице -
способ сообщеньица!
По воздуху -
нельзя.
По воде -
не может.
Через лес -
нельзя.
Через дом -
тоже.
Ну, скажите,
это машина разве?
Шины лопаются,
неприятностей -

масса.
Даже
на фонарь
не мог взлазить.
Сейчас же -
ломался.
Теперь захочу -
и в сторону
ринусь.
А разве -
езда с паровозом!

Примус!
Теперь
приставил
крыло и колеса
да вместе с домом
взял
и понесся.
А захотелось
остановиться -
вот тебе - Винница,
вот тебе -
Ницца.
Больным
во время оное
прописывались
солнечные ванны.
Днем
и то,
сложивши ручки -
жди,
чтобы вылез
луч из-за
тучки.

А нынче
лети
хоть с самого
полюса.
Грейся!
Пользуйся!..-
Любимой
дни ушедшие мнятся.
А под ними
города,
селения
проносятся
в иллюминации -
ежедневные увеселения!
Радиостанция
Урала
на всю
на Сибирь
концерты орала.
Шаля,
такие ноты наляпаны,
что с зависти
лопнули б
все
Шаляпины.
А дальше
в кинематографическом
раже
по облакам -
верстовые миражи.
Это тебе
не "Художественный"
да
"Арс",
где в тесных стенках -
партер да
ярус.
От земли
до самого Марса
становись,
хоть партером,
хоть
ярусом.
Наконец -
в грядущем
и это
станется -
прямо
по небу
разводят танцы.
Не топоча,
не вздымая пыль,
грациозно
выгибая крылья,
наяривают
фантастическую
кадриль.
А в радио -
буря кадрилья.
Вокруг
миллионы
летающих
столиков.
Пей и прохлаждайся -
позвони
только.
Безалкогольное.
От сапожника
и до
портного -
никто
не выносит
и запаха
спиртного.
Больному -
рюмка норма,
и то
принимает
под хлороформом.

Никого
не мутит
никакая строфа.
Не жизнь,
а - лафа!
Сообщаю это
к прискорбию
товарищей поэтов.
Не то что нынче -
тысячами

высыпят
на стихи,
от которых дурно.
А тут -
хорошо!
Ни диспута,
ни заседания ни одного -

культурно!
Полдвенадцатого.
Радио проорал:
- Граждане!
Напоминаю -
спать
пора! -
От быстроты
засвистевши аж,
прямо
с суматохи бальной
гражданин,
завернув
крутой вираж,
влетает
в окно спальной.
Слез с самолета.
Кнопка.
Троньте!
Самолет сложился
и - в угол,
как
зонтик.
Разделся.
В мембрану -
три слова:
- Завтра
разбудить
в
полвосьмого! -
Повернулся
на бок
довольный
гражданин,
зевнул
и закрыл веки.
Так
проводил
свои дни
гражданин
в XXX веке.

---

III

ПРИЗЫВ.

Крылатых
дней
далека дата.
Нескоро
в радости
крикнем:
- Вот
они! -
Но я -
грядущих дней агитатор -
к ним
хоть на шаг
подвожу сегодня.

Чтоб вам
уподобиться
детям
птичьим,
в гондолу
в уютную
сев,-
огнем вам
в глаза
ежедневно тычем
буквы -
О. Д. В. Ф.
Чтоб в будущий
яркий,
радостный
час вы
носились
в небе любом -
сейчас
летуны
разбиваются
насмерть,
в Ходынку
вплющившись лбом.
Чтоб в будущем
веке
жизнь
человечья
ракетой
неслась в небеса -
и я,
уставая
из вечера в вечер,
вот эти
строки
писал.
Рабочий!
Крестьянин!
Проверь на
ощупь,
что
и небеса -
твои!
Стотридцатимиллионною мощью
желанье
лететь
напои!
Довольно
ползать, как вошь!
Найдем -
разгуляться где бы!
Даешь
небо!
Сами
выкропим рожь -
тучи
прольем над хлебом.
Даешь
небо!
Слов
отточенный нож
вонзай
в грядущую небыль!
Даешь
небо!

1925

Поэма "Хорошо!"

Октябрьская поэма.

1

Время-
вещь
необычайно
длинная,-
были времена-
прошли
былинные.

Ни былин,
ни эпосов,
ни
эпопей.
Телеграммой
лети,

строфа!
Воспаленной губой

припади
и попей
из реки
по имени -
"Факт".
Это время гудит

телеграфной струной,
это
сердце
с правдой
вдвоем.
Это было
с бойцами,
или
страной,
или
в сердце
было
в
моем.
Я хожу,
чтобы, с этою

книгой побыв,
из квартирного
мирка
шел опять
на плечах

пулеметной пальбы,
как штыком,
строкой

просверкав.
Чтоб из книги,
через
радость глаз,
от свидетеля

счастливого,-
в мускулы
усталые

лилась
строящая
и бунтующая
сила.
Этот день
воспевать

никого не наймем.
Мы
распнем
карандаш на
листе,
чтобы шелест страниц,

как шелест знамен,
надо лбами
годов

шелестел.

2

"Кончайте войну!

Довольно!
Будет!
В этом
голодном году -
невмоготу.
Врали:
"народасвобода,


вперед,

эпоха, заря..."-
и зря.
Где
земля,
и где
закон,

чтобы землю

выдать

к лету? -
Нету!
Что же
дают
за февраль,

за работу,
за то,
что с фронтов
не бежишь? -
Шиш.
На шее
кучей
Гучковы,

черти,
министры,
Родзянки...
Мать их за ноги!
Власть
к богатым
рыло

воротит -
чего
подчиняться
ей?!.
Бей!!"
То громом,
то шепотом

этот ропот
сползал
из Керенской

тюрьмы-решета.
в деревни
шел
по травам
и тропам,
в заводах
сталью зубов
скрежетал.
Чужие
партии
бросали
швырком.
- На что им
сбор

болтунов дался?! -
И отдавали
большевикам
гроши,
и силы,
и
голоса.

До самой
мужичьей

земляной
башки
докатывалась слава,-

лилась
и слыла,
что есть
за мужиков

какие-то
"большаки"
- у-у-у!
Сила! -

3

Царям
дворец
построил
Растрелли.
Цари рождались,
жили,

старели.
Дворец
не думал
о
вертлявом постреле,
не гадал,
что в
кровати,

царицам вверенной,
раскинется
какой-то

присяжный поверенный.
От орлов,
от власти,

одеял и кружевца
голова
просяжного
поверенного
кружится.
Забывши
и классы
и
партии,
идет
на дежурную речь.
Глаза
у него
бонапартьи
и цвета
защитного

френч.
Слова и слова.

Огнесловая лава.
Болтает
сорокой
радостной.
Он сам
опьянен
своею
славой
пьяней,
чем
сорокаградусной.
Слушайте,
пока не
устанете,
как щебечет
иной
адъютантик:
"Такие случаи были -
он едет
в автомобиле.

Узнавши,
кто
и который,
-
толпа
распрягла
моторы!
Взамен
лошадиной силы
сама
на руках носила!"
В аплодисментном

плеске
премьер
проплывет
над
Невским.
и дамы,
и детипузанчики

кидают
цветы и
розанчики.
Если ж
с безработы

загрустится,
сам
себя
уверенно и
быстро
назначает-
то военным,

то юстиции,
то каким-нибудь
еще

министром.
И вновь
возвращается,

сказанув,
ворочать дела
и
вертеть казну.
Подмахивает подписи

достойно

и старательно.
"Аграрные?
Беспорядки?

Ряд?
Пошлите,
этот,
как
его,-

карательный
отряд!
Ленин?
Большевики?

Арестуйте и выловите!
Что?
Не дают?
Не слышу
без очков.
Кстати...
об его
превосходительстве...

Корнилове...
Нельзя ли
сговориться

сюда

казачков?!.
Их величество?
Знаю.
Ну
да!..
И руку жал.
Какая
ерунда!
Императора?
На воду?
И
черную корку?
При чем тут Совет?

Приказываю

туда,
в Лондон,
к королю
Георгу".
Пришит к истории,

пронумерован

и скреплен,
и его
рисуют-
и
Бродский и Репин.

4

Петербургские окна.

Синё и темно.
Город
сном
и покоем
скован.
НО
не спит
мадам Кускова.
Любовь
и страсть
вернулись к старушке.
Кровать
и мечты

розоватит восток.
Ее
волос
пожелтелые
стружки
причудливо
склеил

слезливый восторг.
С чего это
девушка

сохнет и вянет?
Молчит...
но чувство,

видать, велико.
Ее
утешает
усатая няня,
видавшая виды,-
Пе Эн
Милюков.

"Не спится, няня...

Здесь так душно...
Открой окно
да сядь ко
мне".
- Кускова,
что с
тобой?-

"Мне скушно...
Поговорим о старине".

- О чем, Кускова?
Я,

бывало,
хранила
в памяти
немало
старинных былей,

небылиц -
и про царей
и про
цариц.
И я б,
с моим умишком
хилым,-
короновала б
Михаила.
чем брать
династию

чужую...
Да ты
не слушаешь
меня?!-
"Ах, няня, няня,
я
тоскую.
Мне тошно, милая моя.
Я плакать,
я рыдать
готова..."
- Господь помилуй
и
спаси...
Чего ты хочешь?

Попроси.
Чтобы тебе
на нас
не
дуться,
дадим свобод
и
конституций...
Дай
окроплю
речей водою
горящий бунт...-
"Я не
больна.
Я...
знаешь, няня...

влюблена..."
- Дитя мое,
господь с
тобою!-
И Милюков
ее
с мольбой
крестил
профессорской
рукой.

- Оставь, Кускова,
в
наши лета
любить
задаром
смысла
нету.-
"Я влюблена".-
шептала

снова
в ушко
профессору
она.
- Сердечный друг,
ты
нездорова.-
"Оставь меня,
я
влюблена".
- Кускова,
нервы,-

полечись ты...-
"Ах няня,
он такой
речистый...
Ах, няня-няня!
няня!

Ах!
Его же ж
носят на
руках
А как поет он
про
свободу...
Я с ним хочу,-
не с
ним,

так в воду".
Старушка
тычется в
подушку,
и только слышно:
"
Саша!-

Душка!"
Смахнувши
слезы

рукавом,
взревел усатый нянь:
-
В кого?
Да говори ты
нараспашку!-
"В Керенского..."
-В
какого?

В Сашку?-
И от признания
такого
лицо
расплылось

Милюкова.
От счастия
профессор
ожил:
- Ну, это что ж-
одно
и то же!

При Николае
и при Саше
мы
сохраним доходы
наши.-
Быть может,
на брегах
Невы
подобных
дам
видали вы?

5

Звякая
шпорами

довоенной выковки,
аксельбантами

увешанные до пупов,
говорили-
адъютант
(в
"Селекте" на Лиговке)
и штанс-капитан
Попов.
"Господин адъютант,
не
возражайте,

не дам,-
скажите,
чего еще

поджидаем мы?
Россию
жиды
продают
жидам,
и кадровое
офицерство

уже под жидами!
Вы, конешно,

профессор,

либерал,
но казачество,

пожалуйста,

оставьте в покое.
Например,
мое
положенье беря,
это...
черт его знает,
что это такое!
Сегодня с денщиком:

ору ему

-эй,
наваксь
щиблетину,
чтоб
видеть рыло в ней!-
И конешно-
к матушке,

а он м е н я

к м о е й,
к матушке,
к свет
к
Елизавете
Кирилловне!"
"Нет,
я не за монархию

с коронами,

с орлами,
НО
для социализма
нужен
базис.
Сначала демократия,

потом

парламент.
Культура нужна.
А мыАзия-с!

Я даже-
социалист.
Но
не граблю,

не жгу.
Разве можно сразу?

Конешно, нет!
Постепенно,
понемногу,

по вершочку,

по шажку,
сегодня,
завтра,
через
двадцать лет.
А эти?
От Вильгельма
кресты да ленты.
В Берлине
выходили
с
билетом перронным.
Деньги
штаба-
шпионы и
агенты.
В Кресты бы
тех,
кто
ездит в
пломбированном!"
"С этим согласен,
это
конешно,
этой сволочи
мало
повешено".
"Ленина,
который
смуту
сеет,
председателем,
што ли,

совета министров?
Что ты?!
Рехнулась,
старушка Рассея?
Касторки прими!

Поправьсь!

Выздоровь!
Офицерам-
Суворова,

Голенищева-Кутузова
благодаря
политикам
ловким
быть
под началом

Бронштейна
бескартузого,
какого-то
бесштанного

Лёвки?!
Дудки!
С казачеством

шутки плохиповыпускаем

им

потроха..."
И все адъютант
-ха да
хиПопов

-хи да ха.-
"Будьте дважды
прокляты

и трижды поколейте!
Господин адъютант,

позвольте ухо:
их

...ревосходительство

...ерал Каледин,
с Дону,
с плеточкой,

извольте понюхать!
Его
превосходительство...

Да разве он один?!
Казачество кубанское,

Днепр,

Дон..."
И все стаканами-
дон и
динь,
и шпорами-
динь и дон.
Капитан
упился, как
сова.
Челядь
чайники
бесшумно
подавала.
А в конце у Лиговки

другие слова
подымались
из
подвалов.
"Я,
товарищи,-
из
военной бюры.
Кончили заседаниетока-тока.

Вот тебе,
к маузеру,

двести бери,
а это-
сто патронов
к
винтовкам.
Пока соглашатели

замазывали рты,
подходит
казатчина
и
самокатчина.
Приказано
питерцам
идти
на фронты,
а сюда
направляют
с
Гатчины.
Вам,
которые
с
Выборгской стороны,
вам
заходить
с моста
Литейного.
В сумерках,
тоньше

дискантовой струны,
не галдеть
и не делать

заведенья питейного.
Я
за Лашевичем
беру
телефон,-
не задушим,
так нас
задушат.
Или
возьму телефон,
или
вон
из тела
пролетарскую
душу.
С а м
приехал,
в
пальтишке рваном,-
ходит,
никем не
опознан.
Сегодня,
говорит,

подыматься рано.
А послезавтра-
поздно.
Завтра, значит.
Ну, не
сдобровать им!
Быть
Керенскому
биту и
ободрану!
Уж мы
подымем
с царёвой
кровати
эту
самую
Александру
Федоровну".

6

Дул,
как всегда,

октябрь

ветрами
как дуют
при
капитализме.
За Троицкий
дули
авто и
трамы,
обычные
рельсы
вызмеив.
Под мостом
Нева-река,
по Неве
плывут
кронштадтцы...
От винтовок говорка
скоро
Зимнему
шататься.
В бешеном автомобиле,

покрышки сбивши,
тихий,
вроде

упакованной трубы,
за Гатчину,
забившись,

улепетывал бывший"В
рог,
в бараний!

Взбунтовавшиеся
рабы!.."
Видят
редких звезд
глаза,
окружая
Зимний
в
кольца,
по Мильонной
из казарм
надвигаются
кексгольмцы.
А в Смольном,
в думах
о
битве и войске,
Ильич
гримированный

мечет шажки,
да перед картой

Антонов с Подвойским
втыкают
в места атак

флажки.
Лучше
власть
добром
оставь,
никуда
тебе
не деться!

Ото всех
идут
застав
к Зимнему

красногвардейцы.
Отряды рабочих,

матросов,

голидошли,

штыком
домерцав,
как будто
руки
сошлись
на горле,
холёном
горле
дворца.
Две тени встало.

Огромных и шатких.
Сдвинулись.
Лоб о лоб.
И двор
дворцовый
руками
решетки
стиснул
торс
толп.
Качались
две
огромных
тени
от ветра
и пуль
скоростей,-
да пулеметы,
будто

хрустенье
ломаемых костей.
Серчают стоящие
павловцы.
"В политику...

начали...

баловаться...
Куда
против нас

бочкаревским дурам?!
Приказывали б
на
штурм".
Но тень
боролась,

спутав лапы,-
и лап
никто
не разнимал
и не рвал.
Не выдержав
молчания,

сдавался слабыйуходил

от испуга,
от
нерва.

Первым,
боязнью
одолен,
снялся
бабий батальон.
Ушли с батарей
к
одиннадцати
михайловцы или
константиновцы...
А Керенскийспрятался,


попробуй

вымань его!
Задумывалась
казачья
башка.
И
редели
защитники
Зимнего,
как зубья
у гребешка.
И долго
длилось
это
молчанье,
молчанье надежд
и
молчанье отчаянья.
А в Зимнем,
в мягких
мебелях
с бронзовыми
выкрутами,
сидят
министры
в меди
блях,
и пахнет
гладко
выбритыми.
На них не глядят
и их
не слушаютони

у штыков в лесу.
Они
упадут
переспевшей
грушею,
как только
их
потрясут.
Голос-редок.
Шепотом,
знаками.
- Керенский где-то?-
- Он?
За казаками.-
И снова молча
И только
под вечер:
- Где Прокопович?-
- Нет Прокоповича.-
А из-за Николаевского
чугунного моста,
как смерть,
глядит

неласковая
Авроровых
башен
сталь.

И вот
высоко
над
воротником
поднялось
лицо
Коновалова.
Шум,
который
тек
родником,
теперь
прибоем
наваливал.
Кто длинный такой?..

Дотянуться смог!
По каждому
из стекол

удары палки.
Это-
из трехдюймовок
шарахнули
форты
Петропавловки.
А поверху
город
как
будто взорван:
бабахнула

шестидюймовка
Авророва.
И вот
еще
не успела она
рассыпаться,
гулка и
грозна,-
над Петропавловской

взвился

фонарь,
восстанья
условный
знак.
- Долой!
На приступ!

Вперед!

На приступ!-
Ворвались.
На ковры!

Под раззолоченный
кров!
Каждой лестницы
каждый
выступ
брали,
перешагивая

через юнкеров.
Как будто
водою
комнаты
полня,
текли,
сливались
над
каждой потерей,
и схватки
вспыхивали

жарче полдня
за каждым диваном,
у
каждой портьеры.
По этой
анфиладе,

приветствиями оранной
монархам,
несущим

короны-клады,-
бархатными залами,

раскатистыми
коридорами
гремели,
бились
сапоги
и приклады.
Какой-то
смущенный

сукин сын,
а над ним
путиловецнежней
папаши:
"Ты,
парнишка,

выкладывай

ворованные часычасы
теперича наши!"
Топот рос
и тех

тринадцать
сгреб,
забил,
зашиб,

затыркал.
Забились
под галстукза
что им приняться?-
Как будто
топор
навис
над затылком.
За двести шагов...
за
тридцать...

за двадцать...
Вбегает
юнкер:
"Драться
глупо!"
Тринадцать визгов:
-
Сдаваться!

Сдаваться!-
А в двери -
бушлаты,

шинели,

тулупы...
И в эту
тишину

раскатившийся всласть
бас,
окрепший
над реями
рея:
"Которые тут
временные?

Слазь!
Кончилось ваше
время".
И один
из ворвавшихся,

пенснишки тронув,
объявил,
как об чем-то
простом

и несложном:
"Я,
председатель
реввоенкомитета

Антонов,
Временное

правительство

объявляю
низложенным".
А в Смольном
толпа,

растопырив груди,
покрывала
песней

фейерверк сведений.
Впервые
вместо:
-и это
будет...-
пели:
-и это есть
наш
последний...-
До рассвета
осталось
не
больше аршина,-
руки
лучей
с востока
взмолены.
Товарищ Подвойский
сел
в машину,
сказал устало:

"Кончено...

в Смольный".
Умолк пулемет.
Угодил
толков.
Умолкнул
пуль
звенящий
улей.
Горели,
как звезды,

грани штыков,
бледнели
звезды небес
в
карауле.
Дул,
как всегда,

октябрь ветрами.

Рельсы
по мосту
вызмеив,
гонку
свою
продолжали
трамы
уже -
при социализме.

7

В такие ночи,
в такие
дни,
в часы
такой поры
на улицах
разве что

одни
поэты
и воры.
Сумрак
на мир
океан
катнул.
Синь.
Над кострами -

бур.
Подводной
лодкой
пошел
ко дну
взорванный
Петербург.
И лишь
когда
от горящих
вихров
шатался
сумрак бурый,
опять вспоминалось:
с
боков

и с верхов
непрерывная буря.
На воду
сумрак
похож и
такбездонна

синяя прорва.
А тут
еще
и виденьем
кита
туша
Авророва.
Огонь
пулеметный

площадь остриг.
Набережные-
пусты.
И лишь
хорохорятся

костры
в сумерках
густых.
И здесь,
где земля
от
жары вязка,
с испугу
или со льда,
ладони
держа
у огня в
языках,
греется
солдат.

Солдату
упал
огонь на
глаза,
на клок
волос
лег.
Я узнал,
удивился,

сказал:
"Здраствуйте,

Александр Блок.
Лафа футуристам,
фрак
старья
разлазится
каждым
швом".
Блок посмотрел -

костры горят"Очень
хорошо".
Кругом
тонула
Россия
Блока...
Незнакомки,
дымки
севера
шли
на дно,
как идут

обломки
и жестянки
консервов.
И сразу
лицо
скупее
менял,
мрачнее,
чем смерть на
свадьбе:
"Пишут...
из
деревни...

сожгли...

у меня...
библиотеку в
усадьбе".
Уставился Блок -
и
Блокова тень
глазеет,
не стенке
привстав...
Как будто
оба
ждут по
воде
шагающего Христа.
Но Блоку
Христос

являться не стал.
У Блока
тоска у глаз.
Живые,
с песней
вместо
Христа,
люди
из-за угла.

Вставайте!
Вставайте!

Вставайте!
Работники
и батраки.
Зажмите,
косарь и
кователь,
винтовку
в железо
руки!
Вверх-
флаг!
Рвань-
встань!
Враг-
ляг!
День-
дрянь!
За хлебом!
За миром!
За
волей!
Бери
у буржуев
завод!
Бери
у помещика поле!
Братайся,
дерущийся
взвод!
Сгинь-
стар.
В пух,
в прах.
Бей-
бар!
Трах!
тах!
Довольно,
довольно,

довольно
покорность
нести
на
горбах.
Дрожи,
капиталова
дворня!
Тряситесь,
короны,
на
лбах!

Жир
ёжь
страх
плах!
Трах!
тах!
Тах!
тах!
Эта песня,
перепетая
по-своему,
доходила
до глухих
крестьяни
вставали села,

содрогая воем,
по дороге
топоры
крестя.

Но-
жи-
чком
на
месте чик
лю-
то-
го
по-
мещика.
Гос-
по-
дин
по-
мещичек,
со-
би-
райте
вещи-ка!
До-
шло
до поры,
вы-
хо-
ди,
босы,
вос-
три
топоры,
подымай косы.
Чем
хуже
моя Нина?!
Ба-
рыни сами.
Тащь
в хату
пианино,
граммофон с часами!
Под-
хо-
ди-
те, орлы!
Будя-
пограбили.
Встречай в колы,
провожай
в грабли!
Дело
Стеньки
с
Пугачевым,
разгорайся жарче-ка!
Все
поместья
богачевы
разметем пожарчиком.
Под-
пусть
петуха!
Подымай вилы!
Эх,
не
потухай,-
пет-
тух милый!
Черт
ему
теперь
родня!
Головы-
кочаном.
Пулеметов трескотня
сыпется с тачанок.
"Эх, яблочко,
цвета
ясного.

Бей
справа
белаво,
слева краснова".
Этот вихрь,
от мысли
до курка,
и постройку,
и пожара
дым
прибирала
партия
к
рукам,
направляла,
строила в
ряды.

8

Холод большой.
...

Список сторінок

• #
• 1
• 2
• 3
• ...
• 11
• 12
• 13
• 14
• 15
• 16
• 17
• 18
• 19
• 20
• 21
• 22

Поділитися у соцмережах