Жанр: Философия
Избранное. том 2. Созерцание жизни
...венно говоря, только и делает
его заметным для сознания как неподвижный полюс в потоке
психических явлений, будет в пределах большого круга несравненно
более оживленной, чем при жизни в более узкой группе. Правда,
можно возразить, что именно дифференциация и специализация
в пределах первого погружает отдельного человека в гораздо
более односторонне-равномерную атмосферу, чем это бывает при
меньшем разделении труда. Но если даже допустить такой негативный
момент, речь, по существу, идет о мышлении и волении
индивидов; возбуждения чувства, которые имеют особое значение
для субъективного самосознания, происходят именно там, где
каждый отдельный человек сильно дифференцирован и окружен
другими, также в высокой степени дифференцированными инди369
видами, и поэтому сравнения, трения, специализированные отношения
вызывают к жизни множество реакций, которые остаются
скрытыми в узком недифференцированном кругу, а здесь, именно
вследствие своей многочисленности и разнообразия, усиливают
чувство собственной личности или, быть может, впервые его вызывают.
Дифференциация частей нужна непременно, если рост группы
должен происходить в данном пространстве и при ограниченных
жизненных условиях, и эта необходимость существует
даже в тех областях, которым совершенно чуждо давление хозяйственных
отношений. Например, в то время как в самых ранних
христианских общинах жизнь была всецело проникнута религиозной
идеей и каждая функция была возведена в сферу
этой идеи, распространение ее в массах не могло не повести к
известной поверхностности и профанации; то мирское, с которым
смешалось религиозное, теперь слишком сильно перевешивало
в количественном отношении, чтобы приложенная к
нему религиозная составляющая смогла бы тотчас и всецело
наложить на него свой отпечаток. Но одновременно образовалось
монашество, для которого мирское всецело отошло на задний
план и притом для того, чтобы жизнь могла наполниться
исключительно религиозным содержанием. Единство религии
и жизни распалось на светское и духовное состояния, образовалась
дифференциация в пределах круга христианской религии,
которая была совершенно необходима для дальнейшего
существования последней, чтобы она могла выйти за пределы
первоначальных узких границ. Когда Данте проповедует самый
резкий дуализм между светским и церковным правлением, полную
взаимную независимость между религиозными и государственными
нормами, то он ставит это в непосредственную и
реальную связь с идеей всемирной империи, полного объединения
всего человеческого рода в одно органическое целое.
Где образуется большое целое, там встречается одновременно
так много тенденций, влечений и интересов, что единство
целого, его существование как такового было бы утрачено,
если бы дифференциация не распределяла то, что по существу
различно, между разными индивидами, учреждениями или
группами. Недифференцированное сосуществование вызывает
все более враждебные притязания на один и тот же объект,
тогда как при полной разъединенности партнерство и заключенность
в одних и тех же рамках гораздо более возможны. Это
часто обнаруживает именно отношение церкви к другим элементам
общей жизни, а не только к государству. Так, например,
370
пока церковь считалась и считается одновременно источником
и охранительницей познания, возродившаяся в ней наука, в
конце концов, всегда оказывалась по отношению к ней в какойлибо
оппозиции; дело доходило до самых противоположных
притязаний на знание истины об определенном предмете, а
также "двойственных истин", которые, во всяком случае, являлись
началом дифференциации, но именно постольку и приводили
вновь к тем худшим конфликтам, чем более целостным
считалось единство церкви и науки. Лишь полностью разделившись,
они могут вполне ужиться друг с другом. Только дифференциация,
переносящая функцию познания на другие органы,
отличные от органов религиозных функций, делает возможным
их параллельное существование, притом, что в обширной групповой
единице имеет место их увеличение.
Явление, на первый взгляд противоположное, аналогичным
образом приводит нас к той же основной идее. Именно там, где
элементы, уже дифференцированные или склонные к дифференциации,
принуждены входить в некое охватывающее их единство,
результатом нередко является повышенная неуживчивость
и более сильное взаимное отвращение; широкие общие
рамки, которым, с одной стороны, для того и требуется дифференциация,
чтобы сохранялось их существование в таком виде,
создают, с другой стороны, взаимное трение элементов и вызывают
такое проявление противоположностей, которого не
было бы в пределах этого единства без этого давления элементов
друг на друга и которое легко приводит его к распаду.
Однако в этом случае соединение в одной большой общности
является средством, хотя и временным, ведущим к индивидуализации
и к ее осознанию. Так именно миродержавная политика
средневековой империи развязала и даже вызвала к жизни
партикуляризм народов, племен и князей; установление единообразия
и объединение в одно большое целое, к которым
стремились и которые отчасти были осуществлены, впервые
создали, усилили, довели до сознания то, что они, конечно,
должны были впоследствии разложить, - индивидуальность
частей.
Для этого взаимоотношения между индивидуализацией и
обобщением" можно найти примеры и во внешних сферах. Если
каждый одевается так, как ему нравится, не считаясь со значимостью
условности, которая свойственна его занятию и званию,
то это является, с одной стороны, более индивидуальным, а с
другой - более общечеловеческим, поскольку профессионально-сословная
одежда имеет в виду что-то отличающее, охватывает
более узкую группу, с особыми отличительными чертами,
распадение которой является в то же время признаком
широкой социализации и индивидуализации. Следующий случай
показывает еще определеннее, что не только в реальном
поведении, но и в психологическом способе представления
имеет место корреляция между выдвижением на передний план
индивидуальности и расширением группы. Мы узнаем от путешественников
и до известной степени можем легко наблюдать
это и сами, что при первом знакомстве с каким-нибудь чужим
племенем кажется, будто все индивиды, принадлежащие к нему,
похожи друг на друга настолько, что их нельзя различить, и притом
тем более, чем более это племя отличается от нас. Что
касается негров, китайцев и др., это отличие настолько овладевает
сознанием, что в сравнении с ним их индивидуальные
различия совсем исчезают. Но они выходят на передний план
тем более, чем дольше продолжается знакомство с этими людьми,
которые казались сначала одинаковыми; соответственно,
исчезает постоянное сознание общего и основного различия
между нами и ими; как только они перестают выступать для нас
в качестве замкнутого и гомогенного в себе единства, мы привыкаем
к ним; наблюдение показывает, что они кажутся нам
тем однороднее с нами, чем разнороднее между собой оказываются
они по ознакомлении с ними: общее сходство, связывающее
их с нами, возрастает по мере того, как мы узнаем их
индивидуальные различия.
Образование наших понятий также идет по такому пути, что
сначала известное число объектов сочетается и объединяется
по весьма заметным признакам в одну категорию и резко противопоставляется
другому понятию, которое образовалось таким
же способом. Но по мере того как наряду с этими прежде
всего обращающими на себя внимание и определяющими качествами
обнаруживаются и другие, которые индивидуализируют
объекты, содержащиеся в первоначально образованном
понятии, резкие границы между понятиями должны пасть. История
человеческого духа полна примерами такого процесса, и
одним из самых выдающихся примеров является превращение
старого учения о видах в теорию эволюции. Согласно прежнему
воззрению, между органическими видами существуют такие
резкие границы, в них усматривалось такое малое сущностное
сходство, что можно было верить не в общее происхождение, а
только в обособленные акты творения. Двойной потребности
нашего духа - в объединении и в различении - это воззрение
удовлетворяло, заключая в одно единое понятие множество
одинаковых отдельных явлений, но зато тем резче было изолировано
это понятие от всех других, и, таким образом, в соответствии
с исходным пунктом развиваемой выше формулы,
недостаток внимания к индивидуальности внутри группы уравновешивался
тем более резкой индивидуализацией самой этой
группы, сравнительно с другими, и исключением общего сходства
среди больших классов или во всем органическом мире.
Новейшее знание меняет это положение в обоих отношениях:
благодаря идее о всеобщем единстве всего живущего, выводящей
все множество явлений из первоначального зародыша
на началах кровного родства, оно удовлетворяет стремлению к
объединению; но оно отвечает и склонности к дифференциации
и спецификации, поскольку каждый индивид рассматривается
как особая, подлежащая отдельному исследованию ступень
этого процесса развития всего живущего; размывая прежние
жесткие границы между видами, оно в то же время разрушает
воображаемое сущностное различие между чисто индивидуальными
и видовыми свойствами; итак, всеобщее берется
еще более общим, а индивидуальное - еще более индивидуальным
образом, чем это было доступно прежней теории. И
таково именно то отношение взаимодополнительности, которое
обнаруживается и в реальном общественном развитии^.
Психологическое развитие нашего познания также демонстрирует
в самых общих чертах эту двоякую направленность.
С одной стороны, мышление, находящееся в более примитивном
состоянии, неспособно подняться к высшим обобщениям,
постигнуть законы, которые значимы повсюду и из пересечения
которых образуется отдельное индивидуальное явление.
С другой стороны, ему недостает четкости в постижении и той
любовной самоотдачи, благодаря которой может быть понята
или даже только воспринята индивидуальность как таковая. Чем
выше стоит дух, тем полнее дифференцируется он в обоих аспектах;
явления мира не дают ему покоя, пока он не сведет их к
таким общим законам, что всякая обособленность совершенно
исчезнет и ни одна, даже самая отдаленная, комбинация явлений
не воспротивится разложению на эти законы. Но как бы ни
были случайны и мимолетны эти комбинации, сейчас они всетаки
в наличии, и кто способен довести до своего сознания всеобщие
и вечные элементы бытия, тот должен четко воспринимать
и ту форму индивидуального, в которой они сочетаются
друг с другом, потому что именно только самое точное постижение
отдельного явления дает возможность познать те всеобщие
законы и условия, которые в нем скрещиваются". Рас373
плывчатость мышления мешает и тому и другому, так как составные
части явления для него не разделяются с достаточной
ясностью, чтобы можно было познать как индивидуальное своеобразие
явления, так и ту высшую закономерность, которая
присуща ему наравне с другими. Глубоко связано с этим то обстоятельство,
что антропоморфизм уходит в мировоззрении на
задний план по мере того, как для познания на передний план
выходит естественно-закономерное равенство людей со всеми
другими существами; ибо если мы познаем то высшее, которому
подчинены мы сами и все другое, то мы тем самым отказываемся
представлять себе и рассматривать и все остальные
существа в мире согласно особенным нормам того случайного
сочетания, которое составляем мы сами. Самостоятельное значение
и оправдание других явлений и событий в природе пропадают
при антропоцентрическом способе рассмотрения и окрашиваются
всецело в тот колорит, который лежит на человечестве.
Только восхождение к тому, что стоит и над ним самим,
к наиболее всеобщей естественной закономерности создает ту
справедливость в мировоззрении, которая познает и признает
каждый предмет в его для-себя-бытии, в его индивидуальности.
Я убежден в этом: если бы все движения мира были сведены
к господствующей надо всем закономерности, присущей
механике атомов, мы узнали бы яснее, чем когда-нибудь, чем
отличается каждое существо от всех других.
Это теоретико-познавательное и психологическое отношение
расширяется, хотя и сохраняя ту же самую форму развил
тия, коль скоро дело коснется не законов природы, а общих
положений метафизики. Здесь, наряду с абстрагирующей способностью
рассудка, именно теплотой души взращивается в его
сокровенных глубинах цветок метафизики, именно интимная
сопричастность явлениям мира заставляет нас предощущать
самые всеобщие, надэмпирические движущие силы, внутренние
скрепы мира'*. И часто та же самая глубина вместе с накоплением
ощущений внушает нам ту священную робость перед
индивидуальностью внутренних или внешних явлений, которая
как раз и не позволяет нам искать в трансцендентных
понятиях и образах как бы убежища от затруднения или хотя
бы только от необъяснимости данного переживания. Нам важно
не то, откуда эта судьба взялась и куда она движется, но то,
что она является такой своеобразной, несравнимой ни с чем
другим в данной комбинации. В то время как высшие метафизические
обобщения обязаны своим происхождением утонченной
жизки чувства, именно она достаточно часто слишком зах374
вачена восприятием и созерцанием всех частностей эмпирического
мира и организована достаточно тонко, чтобы замечать
все эти колебания, противоположности и странности в отношениях
индивидуального, мимо которых проходит, не ощущая их,
тот, чьи чувства более притупленны, кто довольствуется лишь
тем, что смотрит на эту изменчивую игру отдельных моментов
и удивляется ей. Едва ли нужно говорить, что именно эстетическое
дарование с наибольшей законченностью демонстрирует
такую дифференциацию; с одной стороны, оно старается
восполнить земное несовершенство, выстраивая идеальный
мир, в котором живут чистые типические формы^; с другой стороны,
оно старается погрузиться в то, что наиболее своеобразно,
наиболее индивидуально в явлениях и их судьбах. Точно
также в практически-этической сфере, при исполнении обязанностей,
сердечный интерес с наибольшей теплотою связывает
себя с самыми узкими и затем и с самыми широкими кругами: с
одной стороны, с самым узким кругом семьи, с другой - с отечеством;
с одной стороны, с индивидуальностью, с другой - с
мировым гражданством; обязанности по отношению к промежуточным
кругам, как бы ни были эти последние тесны и сплоченны,
не вызывают того теплого и искреннего чувства, которое
приковано к этим полюсам социальной жизни и которое обнаруживает
и с этой стороны их внутреннюю сопринадлежность.
И подобно тому как обстоит дело с оптимистической настроенностью
преданности, точно так же и с настроенностью скептически-пессимистической:
она легко соединяет отчаяние в своем
собственном Я с отчаянием в самой широкой общности,
слишком часто проецирует чувство внутренней бесценности,
проистекающее из чисто субъективных моментов, на мир как
целое. То, что в промежутке, отдельные стороны и области мира
могут при этом обсуждаться объективно и даже оптимистически.
И наоборот, пессимизм, который относится только к этим
отдельным частям, может не затрагивать ни самого Я, ни мира
в целом.
Социальный уровень
Положительная оценка редкого как такового,
теоретические и практические поводы для нее.
Распространенное есть более низкое: оно есть более древнее
и сводится к унаследованию от более первобытных эпох.
Этим определяется уровень широких масс.
Отношение между духовным содержанием группы
и духовным содержанием отдельного человека.
Многообразные связи между этим отношением
и абсолютной высотой содержания.
Усиление единства группы и ее уровень.
Перевес чувственных процессов в сознании.
Своеобразие коллективистского образа действий.
Двоякое значение социального уровня: в смысле индивидуального,
но однородного достояния, и в смысле коллективного достояния;
соотношение обоих уровней. Выравнивание индивидуального уровня;
психологический источник социалистических требований
Повсеместно можно наблюдать, что оценка редкого, индивидуального,
отклоняющегося от нормы связана с его
формой как таковой и во многом не зависит от его специфического
содержания. Уже в языке "редкость" означает одновременно
преимущество, а нечто "совершенно особенное"
как таковое имеет значение чего-то особенно хорошего, тогда
как обыкновенное (das Gemeine)^, т.е. свойственное самому широкому
кругу, неиндивидуальное, обозначает одновременно чтото
низкое и ценности не имеющее. Легче всего для объяснения
этого способа представления указать на то, что все хорошее,
все то, что вызывает сознательное чувство счастья, встречается
редко; потому что удовольствие притупляется необыкновенно
скоро, и по мере того, как оно повторяется, появляется привычка
к нему; она, в свою очередь, образует тот уровень, который
должно превысить новое приятное возбуждение, чтобы оно
было осознано как таковое. Если поэтому понимать благо как
причину осознаваемых приятных жизненных возбуждений, то
не нужно особого пессимизма, чтобы признать редкость его
необходимым предикатом. Но если уяснить себе это, то психологически
естественно обратное суждение: также и все редкое
- хорошо; как ни ошибочно это с логической точки зрения (если
все "а" суть "Ь", то и все "Ь" должны быть "а"), но фактически
и мысль, и чувство проделывают бесчисленное множество раз
это неверное заключение: известный стиль в предметах искусства
или действительности нравится всем нам, и прежде, чем
мы дадим себе в этом отчет, он становится для нас мерилом
всего, что нам вообще нравится. Положение: "стиль "М" хорош"
превращается для нас на практике в другое: все хорошее
должно быть в стиле "М"; известная партийная программа кажется
нам правильной, и очень скоро мы уже считаем верным
только то, что в ней содержится и т.д. То предпочтение, которым
всюду пользуется более редкое, вытекает, быть может, из
такого обращения суждения, что все хорошее редко.
К этому присоединяется практический момент. Хотя тождество
с другими, как факт и как тенденция, не менее важно, чем
отличие от других, хотя и то^и другое являются в самых разнообразных
формах великими принципами всякого внешнего и
внутреннего развития, так что историю человеческой культуры
можно рассматривать сплошь как историю борьбы между ними
и попыток их примирения, однако для деятельности отдельного
человека в пределах его отношений отличие от других представляет
все же гораздо больше интереса, чем равенство с
ними. Именно дифференциация относительно других существ
побуждает нас в большинстве случаев к деятельности и определяет
ее; нам приходится наблюдать их различия, если мы
хотим их использовать и занять среди них правильное положение.
Предметом практического интереса является то, что приносит
нам в сравнении с ними выгоду или ущерб, а не то, что у
нас есть с ними одинакового; скорее последнее и образует самоочевидную
основу прогрессирующего поведения. Дарвин
рассказывает, что он, много общаясь с животноводами, не нашел
ни одного, который верил бы в общее происхождение видов;
интерес к тем отличительным особенностям, которые характеризуют
разводимую им породу и придают ей практическую
ценность в глазах животновода, настолько заполняет его
сознание, что в нем уже не остается места для признания того,
что эта порода обнаруживает во всем существенном сходство
с другими породами или видами. Этот интерес к дифференцированности
того, чем мы владеем, распространяется, понятно,
и на все другие отношения Я. В общем, можно сказать, что при
одинаковой объективной важности, с одной стороны, тождества
с некоторой общностью, с другой стороны, индивидуализации
по отношению к ней, для субъективного духа первое будет существовать
больше в форме бессознательной, а последняя - в
форме сознательной. Органическая целесообразность экономит
осознание в первом случае, потому что оно нужнее во втором
случае для практических жизненных целей. Но до какой
степени представление о различии может затемнить представление
о тождестве-этого ни один пример не показывает, быть
может, более поучительно, чем споры о вероисповедании между
лютеранами и реформатами, а именно в XVII столетии. Едва
состоялось великое отпадение от католицизма, как все отпавшие
раскалываются по самым ничтожным предлогам на партии,
которые нередко высказываются в том смысле, что скорее можно
было бы иметь общение с папистами, нежели с теми, кто
принадлежит к другому исповеданию^! Вот насколько из-за дифференциации
может быть забыто главное; из-за того, что разъединяет,
- то, что соединяет! Легко понять, что этот интерес к
дифференцированности, образующий, таким образом, основу
сознания своей собственной ценности и практической деятельности,
психологически перерастает в высокую оценку самой
дифференцированности, а также и то, что этот интерес оказывается
достаточно практическим, чтобы произвести дифференциацию
даже там, где, собственно говоря, для этого нет реального
основания. Так, было замечено, что объединения - начиная
с законодательных собраний и кончая комитетами по организации
увеселений,- члены которых имеют совершенно единые
точки зрения и цели, по прошествии некоторого времени
разделяются на партии, относящиеся друг к другу примерно так
же, как все это объединение в целом относится к объединению,
движимому радикально иными стремлениями. Получается
так, как будто каждый отдельный человек настолько сильно
чувствует свое значение лишь в противоположность другим и
притом эта противоположность искусственно создается там, где
ее сначала не'было, и даже там, где вся та общность, в пределах
которой отыскивается противоположность, основана на
единстве в противовес другим противоположностям.
Если первая указанная нами причина, по которой ценится
дифференциация, была индивидуально-психологической, а
вторая представляла собой смешение индивидуальных и социологических
мотивов, то теперь можно установить третью
причину чисто эволюционного характера. А именно, если мир
организмов в постепенном развитии через низшие формы восходит
к высшим, то более низкие и примитивные свойства являются,
во всяком случае, старейшими; но если они - старейшие,
то они - и более распространенные, потому что родовое
наследие тем надежнее передается каждому индивиду, чем
дольше оно сохранялось и укреплялось в прошлом. Недавно
приобретенные органы - а такими до известной степени явля378
ются всегда высшие и более сложные - постоянно оказываются
более изменчивыми, и нельзя сказать определенно, что каждый
экземпляр данного вида будет наделен ими. Таким образом,
именно благодаря давности наследования некоторого свойства
устанавливается реальная и синтетическая связь между
низким уровнем и распространенностью этого свойства. Поэтому,
если нам кажется, будто индивидуальное и более редкое
свойство заслуживает большего предпочтения, то это, конечно,
оказывается и с этой точки зрения индуктивным умозаключением,
часто ошибочным, но часто и верным. Дифференциация
может, конечно, идти и в сторону безобразного и дурного.
Но более глубокий анализ часто показывает здесь, что если
нравственно или эстетически дурное имеет характер высоко
дифференцированный, то дифференциация больше касается
средств и способов выражения, а значит, чего-то, что само по
себе хорошо и целесообразно, и только по причине дурной конечной
цели, для которой им воспользовались и которая сама
по себе дифференцированности не обнаруживает, бывает оправдано
негативное оценивающее суждение о нем; это имеет
место при всех утонченностях сибаритства и безнравственности.
С другой стороны, мы видим как раз, что нас приковывают к себе
явления совершенно безобразные, следовательно, возвращающиеся
на примитивную ступень развития, и достигают они этого
тем, что сюда примешиваются очень индивидуальные черты; так
называемая beaute du diable' служит тому частым примером.
Мы встретим еще больше оценочных суждений такого рода,
если обратимся к положительной оценке не редкого, а нового.
Все новое есть в то же время и редкое, если и не всегда по
отношению к актуальному содержанию сознания, то все-таки
по отношению к тотальности опыта вообще, не всегда по отношению
к тому, что находится рядом, но во всяком случае по
отношению к тому, что было до него и что в той или другой психологической
форме еще должно наличествовать, чтобы новое
можно было от него отличить. Новое - это то, что путем дифференциации
выделилось из массы привычного, это в форме
времени то, что по содержанию своему является редким. Достаточно
только упомянуть, сколь ценится новое чисто как таковое,
независимо от своего специфического содержания. Новое,
по существу, обязано этим нашей способности ощущать различия,
связывающей некоторое возбуждение только с тем, что возвышается
над прежним уровнем ощущений. Однако свою
' Свежесть молодости (фр.).
роль здесь, несомненно, играет и то обстоятельство, известное
нам по опыту, что старое (распространенное во временном
ряду, подобно тому, как то, о чем мы говорили выше, распространено,
в пространственном ряду) представляет собой примитивное
образование в противоположность позднейшему, которое
существует еще в продолжение более ограниченного промежутка
времени. Так, мы видим, что в Индии распределение
занятий по социальным ступеням зависит от их древности: как
правило, те из них, которые возникли позднее, пользуются большим
уважением, - и это, мне кажется, потому, что они должны
отличаться большей сложностью, тонкостью и трудностью. И
если, в противоположность этому, мы часто встречаемся с позитивной
оценкой старого, закрепленного, давно испытанного,
то это, со своей стороны, покоится на очень реальных и ясных
основаниях, которые, конечно, ограничивают для отдельных
явлений значение оснований для позитивной оценки нового и
редкого, но не могут их вполне уничтожить. В этих вопросах
легче всего вводит в заблуждение то обстоятельство, что такие
общие тенденции, как положительная оценка нового и редкого
или старого и распространенного
...Поділитися у соцмережах
