Жанр: Философия
Избранное. том 2. Созерцание жизни
...ые видим вокруг
себя; подобно тому как, слушая какую-нибудь музыкальную пьесу,
мы нередко сопровождаем ее вполне бессознательно или
полусознательно пением или, увидав какое-нибудь оживленное
действие, часто сопровождаем его очень своеобразным движением
своего тела, точно так же мы повторяем чисто физически
те движения, изменения в чертах лица и т.д., в которых
обнаруживаются душевные движения окружающих нас людей.
390
Однако посредством ассоциации, образовавшейся и в нас чувством
и его выражением и действующей также и в обратном
направлении, это чисто внешнее воспроизведение вызывает,
по крайней мере отчасти, соответствующее ему внутреннее событие.
Все высшее актерское искусство основано на этом психологическом
процессе: Воспроизводя сначала лишь внешним
образом то положение и те движения, которые нужно изобразить,
актер наконец сживается с их внутренним бытием и, выходя
за пределы внешнего подражания, проникается им вполне,
так что играет, исходя исключительно из психологических
свойств данного лица. Давно уже установлено и то, что чисто
механическое подражание жестам разгневанного человека вызывает
в самой душе отзвуки гневного аффекта. Следовательно,
известное возбуждение, находящееся в пределах нашего
кругозора, вовлекает нас более или менее в свою сферу, и орудием
его являются звенья чувственного выражения аффекта и
симпатически-рефлекторного подражания ему. Это явление
будет, конечно, тем более постоянным, чем чаще один и тот же
аффект выражается вокруг нас. И если это имеет место даже
тогда, когда мы вступаем в толпу беспристрастно, то в тех случаях,
когда наше собственное настроение совпадает с настроением
толпы, оно более всего усиливается, доходя до описанного
нами взаимного увлечения, до подавления всех рассудочных
и индивидуальных моментов тем чувством, которое обще
нам с этим числом людей; взаимодействие индивидов между
собою стремится к тому, чтобы довести всякое чувство, какой
бы силой оно ни обладало, до степени еще более высокой^.
Но тем самым мы, кажется, противоречим результату предшествующих
рассуяадений, согласно которым объединение толпы
на одинаковом уровне предполагает, что последний относительно
низок, а индивиды понижают свой уровень. Но хотя
индивидуальное и находится, по сравнению с социальным уровнем,
на некоторой относительной высоте, последний все-таки
должен всегда иметь некую абсолютную высоту, которая как
раз и достигается взаимным усилением ощущений и энергий.
Кроме того, только вполне сформировавшийся индивид должен
опуститься, чтобы достигнуть общественного уровня: до тех
пор и постольку, поскольку его наклонности находятся еще в
потенциальном состоянии, ему очень может быть нужно подняться
до него". Также и подражание, устанавливающее одинаковый
уровень, представляет собою одну из низших функций,
хотя эта функция в социальном отношении имеет огромное
значение, совсем еще не оцененное по достоинству. В этом
аспекте я укажу только, что подражание есть одно из главных
средств для взаимопонимания; благодаря указанной выше ассоциации
между внешним действием и лежащим в его основании
процессом сознания подражание чужому действию нередко
дает нам впервые ключ к его внутреннему пониманию, поскольку
чувства, которые прежде вызывали это действие и у
нас, впервые воспроизводятся путем такой психологической
поддержки. В основании народного выражения, гласящего, что
для того, чтобы понять образ действия другого, нужно сначала
побыть в его шкуре, лежит глубокая психологическая правда, и
подражание другому дает нам возможность побыть в его шкуре,
по крайней мере, настолько, насколько оно означает частичное
тождество с ним; что же касается того, насколько взаимопонимание
уничтожает границы между людьми и как много
оно дает для создания общего духовного достояния, то это не
нуждается в разъяснении. Нет также никакого сомнения в том,
что в огромном большинстве случаев мы обречены в нашей
деятельности на подражание уже заранее найденным формам;
это только не осознается нами, потому что не это интересует и
нас, и других, а то, что в нас есть своеобразного и оригинального.
Настолько же достоверно и то, что дух, движения которого
скованы формами подражания, стоит на низкой ступени, ибо
при повсеместной тенденции к подражанию норму поведения
образует то, что всего чаще встречается, что всего чаще требует
подражания и что, следовательно, будет заполнено самым
тривиальным содержанием. Если, таким образом, этот вид
духовной жизни и должен по самому понятию своему, значительно
преобладать, то все возрастающее стремление к дифференциации
создало тем не менее такую форму, которая соединяет
в себе все выгоды подражания и социального примыкания
и в то же время всю привлекательность изменчивой дифференциации
- моду". В подражании моде во всех областях
индивид является социальным существом кат e^oyf\v'. Он избавлен
от муки выбора", ответственности за него перед другими;
практическое удобство соединяется с уверенностью во всеобщем
одобрении. Но так как по содержанию своему мода находится
в состоянии постоянного изменения, то она удовлетворяет
тем самым потребности в разнообразии и представляет
дифференциацию в порядке последовательности; отличие сегодняшней
моды от вчерашней и позавчерашней, сосредоточение
направленного на нее сознания в одном пункте, который
' По преимуществу (греч.).
нередко отличается самым резким образом от предыдущего и
последующего, изменения и переходы в ней, которые напоминают
об отношениях, разногласиях и компромиссах между индивидуальностями,
- все это заменяет для многих привлекательность
индивидуально дифференцированного поведения и
скрывает от их глаз тот низкий уровень, с которым они себя
связывают.
Этим способом организации массы, поскольку последняя
выступает как единство, легко объясняется одно явление, породившее
самые рискованные социологические идеи. Действия
общества отличаются, в противоположность действиям индивида,
неколебимой постоянной надежностью и целесообразностью.
Противоречивые ощущения, побуждения и мысли влекут
индивида в разные стороны, и каждое мгновение духу его предоставляется
множество возможностей действия, среди которых
он не всегда с объективной правильностью или хотя бы с
субъективной уверенностью умеет выбрать одну ; напротив,
социальная группа всегда отдает себе ясный отчет в том, кого
она считает своим другом и кого - врагом, и притом не столько
в теоретическом отношении, сколько когда речь заходит о действовании.
Между велением и действием, устремлением и достижением,
средствами и целями общности разрыв меньше, чем
между теми же моментами в области индивидуального. Это
пытались объяснить тем, что движения массы в противоположность
свободному индивиду определены естественными законами
и следуют исключительно влечению ее интересов, ввиду
чего здесь выбор и колебания возможны не более чем выбор
и колебания масс материи ввиду действия силы тяготения.
Целый ряд фундаментальных теоретико-познавательных неясностей
скрывается за таким способом объяснения. Если даже
мы согласимся, что действия массы как таковые в сравнении с
действиями отдельных лиц особенно подчинены законам природы,
то все-таки останется чудом то обстоятельство, что закон
природы и целесообразность здесь всегда совпадают. Природа
знает целесообразность только в той форме, что она
механически порождает большое число продуктов, из которых
потом случайно один может лучше других приспособиться к
обстоятельствам и тем самым обнаруживает свою целесообразность.
Но в природе нет такой области, в которой всякое
порождение удовлетворяло бы с самого начала и безусловно
известным телеологическим требованиям. Старое утверхадение,
согласно которому природа выбирает всегда кратчайший путь
к своим целям, мы не можем уже признать ни в коем случае;
так как природа вообще не имеет никаких целей, то и пути ее
относительно этих целей не могут быть охарактеризованы как
долгие или краткие; поэтому неправильным будет и перенос
этого принципа на отношение между социальными целями и
средствами. Но и в рамках такого подхода невозможно серьезно
утверждать, что выбор и заблуждения отдельных людей
представляют собой исключение из всеобщей естественной каузальности;
а если бы это и было так, и действование массы в
противоположность индивиду было бы строго определено природой,
то все-таки оставалось бы решить два вопроса: во-первых,
не могут ли и в пределах чистой естественной каузальности
иметь место выбор и колебание, а во-вторых, благодаря
какой предустановленной гармонии именно в социальных стремлениях
результат всегда совпадает с намерением. Хотя оба
момента - воление и действование - определены законами
природы, и даже именно потому, что это так, все-таки оставалось
бы чудом, что результат действования вписывается как
раз в контуры, которые воление очерчивает лишь идеально.
Между тем эти явления, поскольку их вообще можно констатировать,
легко объясняются, если предположить, что цели,
преследуемые публичным духом, гораздо более примитивны и
просты, чем цели индивида; то, в чем сходится большое число
людей, должно быть, в общем, адекватно, как мы указали выше,
уровню того из них, кто стоит на низшей ступени. Оно может
охватывать лишь первоначальные основы отдельных существований,
над которыми потом уже должно подняться то, что в них
более развито и тоньше дифференцировано. Это позволяет нам
понять надежность как воления, так и достижения социальных
целей. В той же мере, в какой отдельный человек неколебим и
безошибочен в своих, самых примитивных целях, - настолько
же неколебима и безошибочна в своих целях и социальная группа
вообще. Обеспечение существования, приобретение нового
владения, защита приобретенного, стремление к утверждению
и расширению сферы своей власти, - таковы основополагающие
влечения отдельного человека, для удовлетворения
которых он может целесообразно вступить в союз с любым числом
других людей. Так как отдельный человек не выбирает и
не колеблется в этих своих принципиальных стремлениях, то и
социальное стремление, которое их объединяет, чуждо выбору
и колебаниям. К этому присоединяется то обстоятельство,
что масса в своем целеполагании решает так же определенно
и ведет себя также уверенно, как индивид в своих чисто эгоистических
действиях; масса не знает того дуализма влечений
себялюбия и самоотверженности, заставляющего индивида беспомощно
колебаться, так часто выбирать среднее между ними
и в результате хвататься за пустоту. Что же касается того, что и
достижение целей бывает безошибочнее и удачнее, чем у отдельного
человека, то это вытекает из того факта - в настоящий
момент он лежит в стороне от наших исследований, - что
внутри целого между его частями образуются трения и помехи,
от которых целое как таковое свободно, и далее из того, что
примитивный характер социальных целей выражается не только
в более простом качестве их содержания, но и в том, что они
более очевидны; это значит, что общность не нуждается для
достижения своих целей в тех обходных и потаенных путях, на
которые так часто бывает вынужден ступить отдельный человек.
Дело тут не в мистическом характере какой-то особой естественности,
а только в том, что лишь при более высокой дифференциации
целей и средств становится необходимым вставлять
в телеологическую цепь все больше и больше промежуточных
звеньев. То, в чем соединяется между собой множество
дифференцированных существ, не может быть само столь же
дифференцированным; и подобно тому как отдельный человек
обычно не ошибается в тех сопряжениях целей, где исходный
пункт и цель близки друг к другу, а также подобно тому как он
достигает вернее всего тех целей, для которых достаточно первой
инициативы во всей ее непосредственности, - точно так
же и социальный круг, конечно, меньше будет подвержен ошибкам
и неудачам, поскольку вследствие более простого содержания
его целей они имеют только что указанный нами формальный
характер^.
У более крупных групп, которые управляют ходом своего
развития не на основании моментальных импульсов, но при
помощи обширных и прочных, постепенно сложившихся учреждений,
последние должны обладать известной широтой и объективным
характером, чтобы предоставить одинаковое место,
одинаковую защиту и покровительство всему множеству разнородных
деятельностей. Эти учреждения не только должны
быть более безошибочны, ибо за всякую ошибку при огромном
числе зависящих отсюда отношений пришлось бы поплатиться
самым тяжким образом, а потому ее следует с величайшей осторожностью
избегать, но, кроме того, безотносительно к этой
целесообразности они уже с самого начала окажутся особенно
правильными, свободными от колебаний и односторонности уже
потому, что они вообще образовались из столкновения противоположностей,
борьбы интересов, взаимной притирки содер395
жащихся в данной группе различий. Для отдельного человека
истина и надежность как в области теории, так и в области практики
возникают благодаря тому, что субъективная максима, сначала
односторонняя, сопрягается со множеством отношений;
правильность какого-нибудь более общего представления состоит
вообще лишь в том, что оно может быть проведено во
многих и притом самых разнообразных случаях; всякая объективность
возникает лишь из скрещения и взаимного ограничения
отдельных представлений, из которых ни об одном самом
по себе нельзя сказать, не есть ли оно лишь нечто субъективное:
как в реальном, так и в теоретико-познавательном отношении
преувеличение, ложная субъективность и односторонность
исправляются не благодаря внезапному вмешательству
какого-то совершенно инородного объективного, но лишь благодаря
слиянию множества субъективных представлений, которые
взаимно корригируют и парализуют односторонность друг
друга и образуют таким образом объективное как некоторого
рода концентрацию субъективного. Очевидно, что публичный
дух образуется с самого начала на том пути, который сравнительно
поздно приводит индивидуальный дух к правильности и
надежности его содержаний. Именно потому, что такие совершенно
разнородные интересы в одинаковой степени участвуют
в общественных учреждениях и мероприятиях, последние должны
находиться, так сказать, в точке безразличия всех этих
противоположностей; они должны носить характер объективности,
потому что субъективность каждого отдельного человека
уже позаботится о том, чтобы субъективность другого не оказала
на нее слишком большого влияния. Но в качестве общей
основы (что особенно важно для настоящего исследования) и
как общий результат испытания всевозможных тенденций и
предрасположений деятельность группы должна обнаружить
всеобъемлющую объективность и образовать то среднее, которое
само по себе свободно от эксцентричности факторов.
Этой надежности и этой возможности соответствуют, конечно,
известный формализм и недостаток конкретного содержания в
крупных сферах публичной жизни. Чем больше социальный круг,
тем больше интересов скрещивается в нем и тем бесцветнее
должны быть те определения, которые относятся к нему в целом
и которые должны получить свое специальное и конкретное
наполнение от более узких кругов и от индивидов. Итак,
если генетически высшей и позднейшей и является лишь та
ступень, на которой уровень общности может выступить как
нечто объективно надежное и целесообразно определенное, то
все-таки и в этом отношении мы видим, что эти преимущества
обусловлены низким уровнем его содержания.
Кажущаяся непогрешимость общности в противоположность
отдельным людям может быть связана также и с тем, что ее
представления и действия образуют норму, которая является
меркой правильности или ошибочности представлений и действий
индивида. В конце концов, у нас нет другого критерия
истины, кроме возможности убедить в ней каждый достаточно
развившийся дух. Формы, в которых это возможно, приобрели,
конечно, постепенно, такую прочность и самостоятельность, что
они в качестве логических и теоретико-познавательных законов
ведут к субъективной убежденности в истине даже и там,
где в отдельных случаях общность придерживается еще других
убеждений; но и в этих случаях всегда должна быть налицо
вера в то, что однажды и она проникнется этой убежденностью;
суждение, относительно которого было бы установлено, что
общность его никогда не признает, не имело бы характера истинности
и для отдельного человека. Это относится и к правильности
поведения; если мы вопреки всему свету убеждены
в том, что поступаем правильно и нравственно, то в основании
этого должна лежать вера в то, что более передовое общество,
такое, которое будет лучше понимать, что ему действительно
полезно, одобрит наш образ действий. В этой, хотя бы и бессознательной,
ссылке на некую идеальную совокупность, на
уровне которой лишь относительно случайно еще не стоит современное
нам общество, мы черпаем силу и уверенность, что
победят наши теоретические и практические убеждения, которые
в данный момент являются еще совершенно индивидуальными.
Уверенный в них индивид предвосхищает именно тот
уровень общности, на котором станет общим достоянием то,
что теперь дифференцировано.
Обоснование этих допущений лежит по существу в сфере
практической. Индивид может достигнуть своих целей только
путем присоединения к общности и при ее содействии, причем
это настолько необходимо для него, что изолирование от нее
отняло бы у него одновременно и во всех других отношениях
все то, что он сознает как норму, как должное, и что там, где он
все-таки себя ей противопоставляет, это происходит только благодаря
индивидуальной комбинации норм, все же исходящих
от совокупности, - комбинации, которая еще не реализована в
самой совокупности, но которая без возможности такой реализации
вообще не имела бы ценности. Каковы бы ни были родовые
психологические мотивы, мне кажется несомненным, что в
теоретическом и нравственном отношении субъективное чувство
надежности совпадает с более или менее ясным сознанием
согласия с некоторой совокупностью; при сплошном взаимодействии
этих отношений спокойное удовлетворение, душевный
штиль, источником которого является непоколебимость
убеждений, находит себе объяснение именно в том, что убеждения
являются только выражением согласия с совокупностью,
того, что она является нашим носителем. Это позволяет нам
понять своеобразную прелесть догматического как такового; то,
что дается нам как определенное, несомненное и в то же время
общезначимое, доставляет нам само по себе такое удовлетворение
и такую внутреннюю опору, в сравнении с которыми
содержание догмы является относительно безразличным.
В этой форме абсолютной надежности, которая является только
коррелятом согласия с совокупностью, заключается одна из
главных притягательных сил католической церкви; предлагая
индивиду учение, которое имеет значение кай" o\ov и от которого,
собственно говоря, невозможно никакое уклонение - во всяком
случае последнее является совершенно еретическим -
Пий IX высказался прямо, сказав, что каждый человек в каком-нибудь
смысле принадлежит к католической церкви, -
она апеллирует в сильнейшей степени к социальному элементу
в человеке и позволяет индивиду вместе с предметной
определенностью веры одновременно обрести всю ту надежность,
которую дает согласие с совокупностью; и наоборот,
так как объективность и истинность совпадают с признанием
таковых со стороны совокупности, то учение, относительно
которого имеет место это признание, обеспечивает
всю поддержку и все удовлетворение, сообщаемые первыми.
Одно вполне заслуживающее доверия лицо рассказывало
мне о беседе с одним из высших сановников католической
церкви, в ходе которой последний сказал: "Самыми искренними
и полезными приверженцами католической церкви
всегда были те люди, которые совершили прежде тяжкий грех
или впали в заблуждение". Это вполне понятно психологически.
Тот, кто сильно заблуждался, в нравственной области
или в теоретической, бросается в объятия всему, что кажется
ему непогрешимой истиной; это значит, что субъективный
индивидуалистический принцип оказался в его глазах настолько
неудовлетворительным, что он ищет теперь тот уро'
Вообще, в целом (греч.); отсюда, собственно, и "католический", т.е.
вселенский.
вень, на котором согласие с совокупностью даст ему надежность
и спокойствие.
Между тем невыгодная сторона такого преимущества состоит
не только в том, что социологический уровень, как показано
выше, .чтобы быть доступным всем, должен быть настолько
низок, что высшие вынуждены спуститься гораздо больше в
сравнении с тем, насколько он поднимает низших; помимо этого
освобождение от индивидуальной ответственности и инициативы
приводит к тому, что пропадают без дела нужные для
этого силы, причем оно сообщает индивиду беззаботную уверенность^,
задерживающую заострение и формирование его
склонностей. В царстве птиц мы находим тому замечательные
примеры; рассказывают об австралийских лорикетах,
туканах и об американских голубях, что они ведут себя очень
глупо и неосторожно, когда летят большими стаями, и, наоборот,
обнаруживают пугливость и смышленость, когда держатся
по одиночке. Каждая отдельная птица, полагаясь на
своих товарищей, избавляет себя от некоторых высших индивидуальных
функций, но от этого в конце концов страдает
и уровень совокупности.
Однако в общем и целом социальный уровень имеет тем
больше шансов на повышение, чем больше членов он насчитывает.
Во-первых, борьба за существование и за привилегированное
положение острее в тех случаях, когда она ведется
многими, чем тогда, когда ведется немногими, и отбор происходит
в первом случае с большей суровостью. На высоком уровне
культуры, доступном высшим десяти тысячам, положение
которых достаточно обеспечено для того, чтобы они могли завоевать
себе возможность существования ценою гораздо
меньшей борьбы, - на этом уровне, на котором индивид специализируется
достаточно рано, чтобы иметь возможность занять
положение, вокруг которого борьба идет сравнительно не
так ожесточенно, то и дело обнаруживаются невыгодные стороны
менее сурового отбора. Уже во внешнем отношении, думается
мне, все возрастающая физическая слабость наших
высших сословий происходит в значительной степени от того,
что слабых и едва жизнеспособных детей они всё-таки выращивают
благодаря отличному уходу и гигиене, причем, конечно,
не могут сделать их надолго нормальными и сильными людьми.
В эпохи более грубые, а также среди низших сословий, куда
не проникли еще гигиенические средства,.доступные лишь немногим,
естественный отбор уносит более слабые существа и
позволяет вырасти только более сильным. Но, кроме того, с
самого начала существует вероятность, что среди большого
числа участвующих есть больше выдающихся натур, так что
эта борьба находит благоприятный материал, и вследствие
энергичного вытеснения более слабых средний уровень становится
все более благоприятным для совокупности. Эта польза
большого числа обнаруживается во всей природе. Один знаток
говорит об овцах в одной части Йоркшира, что порода их не
может быть улучшена потому, что они обычно принадлежат
бедным людям, у которых их всегда немного; с другой стороны,
как отмечает Дарвин, садовники, работающие на продажу и
разводящие одни и те же растения в большом количестве, достигают
лучших результатов в образовании новых и ценных
разновидностей, чем простые любители; Дарвин прибавляет,
что распространенные и обыкновенные виды имеют больше
шансов произвести в данный промежуток времени положительные
изменения, чем виды более редкие. Мне кажется, что это
обстоятельство значительно проясняет органическое развитие
вообще. После того как известный вид распространился и стал
господствующим, из него благодаря особенным условиям выделяется
подвид, который, существуя в немногих экземплярах,
обнаруживает известную стабильность. Если после этого возникают
новые жизненные условия, требующие иного приспособления,
то вид, оставшийся на первоначальной ступени и
более многочисленный, будет иметь на основании указанных
выше преимуществ большой численности больше шансов хотя
бы отчасти измениться применительно к новым требованиям,
чем тот подвид, который уже выделился и, может быть, прежде
был лучше приспособленным. Вот почему аристократии, поднявшиеся
благодаря дифференциации над общим уровнем и
образовавшие на некоторое время более высокий самостоятельный
уровень, так часто теряют потом свою жизнеспособность
в противоположность уровню более низкому. Потому что
последний благодаря численному перевесу своих участников
прежде всего с большей вероятностью породит при изменившихся
условиях выдающиеся личности, особенно хорошо к ним
приспособленные; кроме того, низкая ступень развития, при
которой более резкая дифференциация существует еще в зародыше,
является для многих более благоприятным условием,
потому что она представляет мягкий, легко поддающийся формированию
материал, тогда как резко очерченные индивидуализированные
формы хотя и более соответствуют своим первоначальным
жизненным условиям, но измененным и противоположным
условиям соответствуют, нередко, меньше. Этим и
объясняется, почему классы с односторонне выраженным социальным
достоянием имеют меньше преимуществ в эпохи
изменчивые, в эпохи оживленного движения, чем те классы, у
которых совсем мало общего; так, в движениях современного
культурного общества шансы крестьянского сословия и аристократии
уступают шансам среднего промышленного и торгового
сословия, у которого нет таких прочных и определенно
дифференцированных социальных святынь.
Говоря о социальном уровне и его отношении к индивидуальности,
надо иметь в виду два его значения, которые в предыдущих
рассуждениях мы не всегда могли отделить друг от
друга. Под общим духовным достоянием некоторого числа людей
можно понимать ту часть индивидуального достояния, которая
равно наличествует
...Поділитися у соцмережах
