Жанр: Философия
Новейший философский словарь: 3-е изд
...сложное единство языковой практики и экстралингвистических факторов
(значимое поведение, манифестирующееся в доступных чувственному восприятию
формах), необходимых для понимания текста, т.е. дающих представление об
участниках коммуникации, их установках и целях, условиях производства и
восприятия сообщения. Традиционно дискурс имел значение упорядоченного
письменного, но чаще всего речевого сообщения отдельного субъекта. В последние
десятилетия термин получил широкое распространение в гуманитаристике и приобрел
новые оттенки значения. Частое отождествление текста и дискурса связано, вопервых,
с отсутствием в некоторых европейских языках термина, эквивалентного
фр.-англ. discours(e), а во-вторых, с тем, что ранее в объем понятия "дискурс"
включалась лишь языковая практика. По мере становления дискурсного анализа как
специальной области исследований выяснилось, что значение дискурса не
ограничивается письменной и устной речью, но обозначает, кроме того, и
внеязыковые семиотические процессы. Акцент в интерпретации дискурса ставится на
его интеракциональной природе. Дискурс - прежде всего, это речь, погруженная в
социальный контекст (по этой причине понятие "дискурс" редко употребляется по
отношению к древним текстам). Дискурс не является изолированной текстовой или
диалогической структурой, ибо гораздо большее значение в его рамках приобретает
паралингвистическое сопровождение речи, выполняющее ряд функций (ритмическую,
референтную, семантическую, эмоционально-оценочную и др.). Дискурс - это
"существенная составляющая социокультурного взаимодействия" (ван Дейк).
Философское звучание термин приобрел благодаря работам Фуко. "Дискурсия"
понимается им как сложная совокупность языковых практик, участвующих в
формировании представлений о том объекте, который они подразумевают. В
"археологических" и "генеалогических" поисках Фуко "дискурсия" оказывается
своеобразным инструментом познания, репрезентирующим весьма нетрадиционный
подход к анализу культуры. Фуко интересует не денотативное значение
высказывания, а, наоборот, вычитывание в дискурсе тех значений, которые
подразумеваются, но остаются невысказанными, невыраженными, притаившись за
фасадом "уже сказанного". В связи с этим возникает проблема анализа
"дискурсивного события" в контексте внеязыковых условий возникновения дискурсии
- экономических, политических и др., которые способствовали, хотя и не
гарантировали его появление. Пространство "дискурсивных практик" обусловлено
возможностью сопрягать в речи разновременные, ускользающие из-под власти
культурной идентификации события, воспроизводя динамику реального. В "дискурсии"
Фуко обнаруживает специфическую власть произнесения, наделенную силой нечто
утверждать. Говорить - значит обладать властью говорить. В этом отношении
дискурс подобен всему остальному в обществе - это такой же объект борьбы за
власть. Во многом благодаря работам Фуко, Альтюссера, Деррида, Лакана
французская школа дискурсного анализа отличается большей философской
направленностью, вниманием к идеологическим, историческим, психоаналитическим
аспектам дискурса. Сегодня анализ дискурса представляет собой междисциплинарную
область знания; теория дискурса развивается в лингвистике текста,
психолингвистике, семиотике, риторике.
А.Р. Усманова
ДИСПОЗИТИВ (франц. dispositif - порядок, расположение как "диспозиция", а также
устройство, механизм) - термин философской концепции Фуко, фиксирующий систему
стратегических ориентиров целеполагания, имплицитно задаваемую характерным для
того или иного социума комплексом "власти - знания", и выступающий матрицей
конфигурирования культивируемых этим обществом практик. Д. имплицитно
конституируется в качестве гештальтного инварианта типовых для соответствующей
культуры стратегий осуществления политической и когнитивной практик и может быть
выявлен при анализе фундирующего эту культуру комплекса "власти - знания".
Основой Д. выступает, по Фуко, "стратегический императив", сохраняющий внутри
каждой конкретной культуры свою идентичность, несмотря на возможные "игры,
перемены позиций, изменения функций", которые в процессе функционирования Д.
могут иметь место. Статус Д. может быть представлен как принципиально
амбивалентный, причем это касается как способа его существования, так и
связанных с ним отношений детерминации. Во-первых, Д. конституируется в рамках
комплекса "власти - знания", являясь не столько отдельным его компонентом -
наряду со знанием и властью, - сколько основанием общности последних, делающим
возможным их объединение в системное целое, а именно: Д. объективирует собой
гештальтно-аксиологический изоморфизм принятых данной культурой стратегий власти
и знания. Во-вторых, система детерминационных связей, в которые погружен Д.,
также может быть рассмотрена с точки зрения его амбивалентности: с одной
стороны, Д. воспроизводит в своем императиве сложившуюся в обществе конфигурацию
осуществления власти, с другой - сам, в свою очередь, выступает глубинной
матрицей конфигурирования властных отношений; аналогичными двусторонними
отношениями детерминации Д. связан и с базовой стратегией типовых для данного
социума когнитивных практик, которые "в связи с ним /Д. - М.М., А.Г./ возникают,
но не в меньшей мере его и обусловливают" (Фуко). Иначе говоря, "вот это и есть
Д.: стратегии силовых отношений, которые и поддерживают различные типы знаний
/равно как и власти - М.М., А.Г./ и поддерживаются ими" (Фуко). Власть, таким
образом, не конституируется в качестве "центрированного, субстанциального
феномена", но реализует себя именно посредством функционирования
соответствующего Д., пронизывающего собой все уровни и формы отношений: "на
самом деле власть - это... пучок - более или менее организованный, более или
менее пирамидальный, более или менее согласованный - отношений", силовой
характер которых отнюдь не предполагает "фокусировки... в определенное время и в
определенном месте на конкретном субъекте власти" (Фуко). Аналогично и
познавательные процессы (на уровне своих глубинных целеполаганий) обусловлены
выраженным в Д. изоморфизмом конфигураций властных и когнитивных полей
соответствующей культуры: "знание сплетено с властью... оно лишь тонкая маска,
наброшенная на структуры господства" (Фуко). (Ср. с анализом социокультурных и,
в частности, когнитивных аспектов феномена власти в "Диалектике Просвещения"
Хоркхаймера и Адорно.) Так, например, дедуктивизм как важнейшая характеристика
античной культуры оценивается Фуко именно в контексте его двойственных отношений
детерминации с соответствующим Д.: "Можно сказать, что в античности имеешь дело
с волей к правилу, с волей к форме, с поиском строгости. Как эта воля
организовалась? Является ли эта воля к строгости лишь выражением некоторого
функционального запрета? Или, напротив, она сама была матрицей, из которой затем
выводились некоторые общие формы запретов?". Именно в силу своей
детерминированности со стороны Д. культивируемые в конкретном обществе практики
(как в сфере политики и познания, так и в других сферах - не столь
фундаментальных) реализуются в русле вполне определенного, хотя и не
рефлексируемого мышлением повседневности, парадигмального контура. Не
объективируясь в эксплицитно сформулированный кодекс регламентаций, Д., тем не
менее, обнаруживает себя фактически во всех типичных для конкретного общества
практиках, выступая в качестве фундаментального регулятора последних и не
допуская их выхода за пределы заданной наличным комплексом "власти - знания"
рамки. Функционирование Д. в конкретных культурных сферах определяется такими
его параметрами, как: 1) стратегическая природа; 2) векторная направленность
действия; 3) силовой характер. Д. реализуется в "определенного рода отношениях
силы... рациональном и координированном вмешательстве в эти отношения силы,
чтобы либо развернуть их в определенном направлении, либо блокировать их, либо
стабилизировать" (Фуко). Специфика осуществления этого регулирования зависит от
конкретной ситуации и может безгранично варьироваться с точки зрения механизма
своей реализации. Сущность Д., однако, не может быть понята через эти его
ситуативно плюральные воплощения и исчерпывающе сведена к ним - Д. конституирует
себя за ними - как неочевидный инвариант их нормативно-ригористического
потенциала, почерпнутого из комплекса "власти - знания" (см. Фуко.) В целом,
творческий метод Фуко правомерно сводим к движению от публичных дискурсов-знаний
к скрытым, подлежащим реконструированию, дискурсам-практикам и от них обоих к
таким социальным практикам, которые позволяют понять, как интересующее
исследователя явление (например, сексуальность или безумие) конституируется,
существует, трансформируется, вступает во взаимоотношения с другими явлениями.
И, наоборот, этот метод реконструирует движение от соответствующих социальных
практик к скрытым и публичным дискурсам: "что я пытаюсь ухватить под этим
именем, - писал Ф., - так это, во-первых, некий ансамбль - радикально
гетерогенный, - включающий в себя дискурсы, интуиции, архитектурные планировки,
регламентирующие решения, законы, административные меры, научные высказывания,
философские, но также моральные и филантропические положения, - стало быть:
сказанное, точно так же, как и не-сказанное, - вот элементы диспозитива.
Собственно диспозитив - это сеть, которая может быть установлена между этими
элементами. Во-вторых, что я хотел бы выделить в понятии диспозитива - это как
раз природа связи между этими гетерогенными явлениями. Так, некий дискурс может
представать то в качестве программы некой институции, то, напротив, в качестве
элемента, позволяющего оправдать и прикрыть практику, которая сама по себе
остается немой, или же, наконец, функционировать как переосмыление этой
практики, давать ей доступ в новое поле рациональности. Под диспозитивом, втретьих,
я понимаю некоторого рода - скажем так - образование, важнейшей
функцией которого в данный исторический момент оказывалось: ответить на
некоторую неотложность. Диспозитив имеет, стало быть, преимущественно
стратегическую функцию". Употребление Фуко терминов "дискурс" и "Д." именно в
таком значении и в рамках такого подхода позволило связать в единое целое
эпистемологические планы осмысления мира (дискурсы-знания), анализ
деятельностных и общественных контекстов и условий (дискурсы-властные отношения
и дискурсы-практики), а также дескриптивное и компаративное описание текстов
(дискурсы-правила). Тем самым Фуко закладывает основания для иной, новаторской
схемы организации социально-гуманитарных дисциплин. Следует отметить, что идея
вертикальной трансляции в культурном пространстве доминантных гештальноаксиологических
форм организации смысла может быть обнаружена далеко не только у
Фуко и в этом отношении является универсальной для постмодернизма. Так, в
исходных методологических основаниях шизоанализа (см. Шизоанализ) заложена
презумпция соподчинения "работы" всех "социальных машин", основанная на их
тотально всеобщем подчинении единому стереотипу, продуцируемому особой - так
называемой "абстрактной машиной" (см. Машины желания). И хотя бытие последней
фактически виртуально (оно проявляет себя лишь в изоморфном совпадении
гештальтно-аксиологических параметров реализуемых всеми "социальными машинами"
семантических стереотипов), тем не менее, эта "абстрактная машина", по оценке
Делеза и Гваттари, реально "осуществляет связь языка с семантическими
содержаниями и прагматикой высказывания, с коллективными механизмами речи, со
всей микрополитикой социального поля" (так, например, Делез и Гваттари задаются
вопросом, "в каком отношении соизмерима книга, будучи малым устройством -
литературной машиной, с машиной войны, машиной любви, машиной ревовлюции и т.д.,
а также с абстрактной машиной, которая всех их порождает"). Иными словами,
функционирование этой "абстрактной машины", собственно, и заключается в
обеспечении функционирования Д.
М.А. Можейко, А.А. Грицанов
ДИСПОЗИТИВ СЕМИОТИЧЕСКИЙ - базовый термин концепции означивания Кристевой,
конституирующийся в единстве двух своих амбивалентных значений: 1) в системе
отсчета гено-текста - имплицитный генеративный порядок, порождающий,
пронизывающий и тем самым объединяющий плюральную вариативность соответствующих
фено-текстов; 2) в системе отсчета фено-текста - интегральный гештальтносемантический
инвариант релятивного фено-текстового массива, обусловленный
общностью генетического восхождения к определенному гено-тексту и конфигурацией
креативного потенциала последнего. Таким образом, Д.С. реализует себя в качестве
"транслингвистической организации, выявляемой в модификациях фено-текста"
(Кристева). Если гено-текст выступает как процессуальный феномен, не
блокированный дискретностью отдельного коммуникативного акта (ни на уровне
жесткой однозначности информации, передаваемой в ходе этой коммуникации, ни на
уровне жесткой целостности коммуницирующих субъектов - см. "Смерть субъекта"),
то фено-текст, напротив, представляет собой структуру, актуализирующуюся в
конкретной коммуникативной процедуре и подразумевающую наличие как субъекта, так
и адресата высказывания. Согласно Кристевой, "гено-текст выступает как основа,
находящаяся на предъязыковом уровне; поверх него расположено то, что мы называем
фено-текстом". Д.С. выступает своего рода механизмом связи как гено-текста с
соответствующим ему фено-текстовым ареалом, так и между отдельными фенотекстами.
С одной стороны, он проявляет себя как "свидетель гено-текста, как
признак его настойчивого напоминания о себе в фено-тексте", являясь
"единственным доказательством того пульсационного отказа, который вызывает
порождение текста" (Кристева). С другой стороны (на фено-уровне), Д.С.
реализуется в качестве интегрального транстекстуального инварианта означивания,
делающего возможной интеграцию соответствующих фено-текстов в единое
стратегическое поле и дистанцирование последнего от иных фено-текстуальных
полей. В общем контексте постмодернистской философской парадигмы Д.С. может быть
рассмотрен как типологический аналог таких семантически и функционально
изоморфных ему механизмов, как диспозитив комплекса "власти - знания" Фуко, как
механизмы соотношения ризомы и конкретной конфигурации ее плато, "тела без
органов" и временных органов последнего, "хроноса" и "эонов" в модели
исторического времени Делеза и т.п. Гено-текст в этом плане может быть поставлен
в соответствие процессуальной ризоморфной среде, обладающей креативным
потенциалом, или децентрированному тексту, открытому для смыслопорождения: "то,
что мы смогли назвать гено-текстом, охватывает все семиотические процессы
(импульсы, их рас- и сосредоточенность), те разрывы, которые они образуют"
(Кристева). Собственно, процедура означивания и интерпретируется Кристевой как
"безграничное и никогда не замкнутое порождение, это безостановочное
функционирование импульсов к, в и через язык; к, в и через обмен коммуникации".
- Означивание как остывающая в фено-текстах "практика структурации и
деструктурации" (Кристева) реализует себя внутри определенного гештальтносемантического
поля, задаваемого Д.С. Несмотря на то, что означивание всегда
стремится (в математическом смысле этого слова) "к субъективному и социальному
пределу", и лишь только при этом условии "является наслаждением и революцией"
(Кристева), - тем не менее фено-текст объективно не является попыткой
трансгрессии по отношению к очерченной Д.С. границе, - напротив, задавая
семантический ареал фено-текстового массива, Д.С. может быть рассмотрен в
качестве своего рода аттрактора означивания. Предложенное Кристевой в сугубо
текстологическом контексте понятие "Д.С." подвергалось позднее различным
внетекстологическим толкованиям: от понимания Д.С. в качестве механизма
процессуальной самоидентификации субъекта (Т.Мой) - до крайней феминистской
трактовки Д.С. в контексте осмысления феномена беременности (Э.Джердайн).
М.А. Можейко
ДИСЦИПЛИНАРНОСТЬ, дисциплина (лат. disciplina - учение) - совокупность процессов
и результатов организации, структурации, социализации, институционализации
теоретических знаниевых практик как предустанавливающих нормированный,
санкционированный и легитимный порядок мышления и вытекающих из этого порядка
действий (деятельности) в конкретных предметно-проблемных областях (отраслях)
познания. Как особая форма организации знания в культуре Д. впервые оформляется
в античности (Древняя Греция) в виде целостности (совокупности) философских
дискурсов и характеризует в последующем познавательные практики европейской
культуры: как "нетрадиционные" по отношению к иным типам социальности, как
автономные от непосредственной профессионально-практической деятельности по
усвоенному образцу и традиционно передаваемым нормам ("правилам") ее
осуществления, как "понятийно-универсальные", исходящие из приоритета словалогоса-номоса
(закона) над "делом". Статусом Д. обладают европейский тип
философии, теология и наука (внутри которой явно выделяются собственные
дисциплины). В философии и социологии науки сложилась тенденция ограничивать
понятие Д. только совокупностью научных способов познания и рассматривать
отдельные науки как самостоятельные дисциплины. Как реализацию знаниевого
компонента в социальной жизни можно истолковать и иное употребление термина "Д."
как фиксирующего обязательность подчинения "всех" (социум, социальные общности и
группы, индивиды) установленному порядку (нормам, правилам и т.д.),
обеспечивающему организованность, структурированность, согласованность и
ожидаемость взаимодействий внутри социальной целостности (как в ее статике, так
и в ее динамике, процессуальности), что обеспечивается как "внешними"
(принуждение), так и "внутренними" (интеоризация норм и т.д.) механизмами
поддержания Д. в обществе. В этом своем понимании Д. может истолковываться как в
том числе и компонент теоретических познавательных практик. Однако по сути это
разные употребления термина. В качестве теоретической, Д. выступает как принцип,
способ и механизм: 1) поддержания (воспроизводства и трансляции во времени)
выработанного в культуре необходимо-избыточного массива знания; 2) его
фрагментации на программы, подлежащие реализации в тех или иных социальных
деятельностях (т.е. обеспечения перевода знания из знаково-культурной в
социокультурную плоскость общественной жизни, из познавательно-коммуникационного
- в деятельностное пространство, из "внеличностной" формы существования знания -
в личностную и наоборот) с удержанием общей целостности знания внутри культуры;
3) обеспечения прироста нового знания (инноватика трансмутационного режима
существования знания, "провоцируемого" нестандартностью и многообразием
социокультурных ситуаций его "употребления"), постоянного наращивания его
"фрагментов", требующих своей институционализации и социализации в уже
существующем знании. Во многом именно неспособность традиционных культур и
социальностей (обществ "восточного" типа) справится с проблемой трансмутации
(экспонентного приращения) знания и породила феномен Д. Дисциплинарная
организация и структурация знания позволила снять ряд ограничений на
продуцирование новых когнитивных содержаний, связанных с "вместимостью" памяти
субъекта и ограниченностью возможностей существовавших каналов трансляции
знания, акцентированных на его непосредственную передачу "из рук в руки" (от
учителя к конкретному ученику), а также с запретом на нарушение "нормы",
традиции (этот запрет в Д. сменяется прямо противоположным запретом на повторплагиат,
обеспечиваемый соблюдением принципа приоритета). Фактически Д.
реализует (воплощает в себе) универсально-понятийный социокультурный код работы
со знаковой реальностью (через воплощение знания в тексты или акты речи как
конечные фрагменты, формализующие смысл), теоретически "сжимая" информациюзнание
благодаря его облечению в абстрактные формы (понятия, категории и т.д.) и
обоснованию его отсылкой ко всеобщему, абсолютному (генерирующему, порождающему)
началу-принципу (в качестве которого могут выступать Бог, природа, гипер- или
интертекст, истина или догма, авторитет и т.д.). Это исходно предполагает
отделение знаниевых практик от ситуации здесь-и-сейчас-дея-тельности (слитность
которых характерна для основных практик "классических" традиционных социумовкультур).
Теоретическое "сжатие" противопоставляется традиционным механизмам
"вытеснения" и "забывания" ненужного и избыточного для социокультурных практик
знания, что позволило освободить "место" (в "головах" субъектов и каналах
трансляции) для вводимого через ритуал нового знания. Оно переносит операции
такого рода в принципиально иное (знаковое, языковое, коммуникационное,
текстовое) пространство, в котором организуются две взаимосвязанные новые
познавательные практики: а) историческая практика, простраивающая взаимосвязь
"содержаний" в модусах прошлого-настоящего-будущего, осуществляя их селекцию,
интерпретацию и универсализацию через организацию системы отсылок на эти
"содержания" (сеть цитирования, "переживающая" владельцев "текста"); б)
ревизирующая и перестраивающая (через деконструкцию) по какому-либо
структурирующему основанию сеть цитирования концептуально-теоретическая
деятельность, различающая индивидуальные "вклады" ("творческие вставки")
конкретных субъектов, определяя их "удельный вес" в массиве накопленного знания.
Тем самым дисциплина порождает и поддерживает внутри себя (через историческую и
концептуально-теоретическую номотетику) собственный тип рациональности, служащий
основанием структурно-организационных построений той или иной дисциплины на
основе собственных критериев целостности, полноты, непротиворечивости, простоты,
определяющих, в конечном итоге, какие различения могут быть утрачены в
исторической перспективе и по каким основаниям будут генерироваться различения в
перспективе концептуально-теоретической (что в свою очередь делает некоторые
различения несущественными для временной трансляции). Таким образом, далеко не
все внутри дисциплинарных "видений" и "горизонтов" подлежит социализации и,
соответственно, институционализации. В методологии и социологии науки в качестве
инвариантных компонентов любой дисциплины рассматривают: 1) массив накопленного
в ней знания, понимаемый как сделанные в нее "вклады" - результаты (вектор в
прошлое дисциплины); 2) существующее дисциплинарное сообщество,
дифференцированное (статусно и организационно) внутри себя (настоящее
дисциплины); 3) предметно-проблемное поле поисков дисциплинарных результатов,
или предмет (вектор в будущее дисциплины); 4) механизм социализации (и
институционализации) добытых "вкладов", их признания и ввода в массив
накопленного знания (их перевод в область "решенных вопросов"); 5)
институционализированные механизмы подготовки кадров через приобщение неофитов к
наличному массиву знания и принятым в дисциплине правилам деятельности (система
университетского образования, например); 6) систему ценностей, традиций, правил
деятельности - этос дисциплины; 7) сложившуюся сеть цитирования, постоянно
деконструируемую и вновь конструируемую через вписываемые новые "вклады",
систему вновь делаемых отсылок, а наиболее радикально - через изменение
структурирующих критериев внутри массива знания; фактически она является
пространством координат, ориентиров, шкал измерения, векторов наибольшего
приложения усилий; 8) собственно дисциплинарную деятельность по воспроизводству,
сохранению, наращиванию, переструктурации дисциплинарной целостности; в
значительной степени это не деятельность как таковая, а коммуникация, частично
"мимикрирующая" и институционализированная как деятельность (именно коммуникация
прежде всего и есть "место" операций со знанием). Внутри дисциплинарной
деятельности (как коммуникации) формируются обязательные (Исследователь,
Теоретик, Историк, Учитель...) и факультативные (Эксперт, Оппонент, Рецензент,
Редактор, Референт, Популяризатор...) институционализируемые внутри сообщества
фигуры-субъекты. Фигура Теоретика в зависимости от типа Д. конкретизируется и
институциализируется как Философ, Теолог или Ученый. Взаимозависимость и
взаимообусловленность этих персонажей и символизируемых ими дисциплинарных
дискурсов впервые достаточно четко была артикулирована Контом в его "законе трех
стадий", в котором социальная история трактуется как интеллектуальнодисциплинарная
история прогрессирующей смены религии (теология) метафизикой
(философия), на смену которой в свою очередь приходит позитивизм как система
"позитивного, неспекулятивного знания" о мире (наука). Тем самым наука
провозглашалась высшим типом Д., что в сциентистски ориентированной традиции и
привело, в конечном итоге, к ее пониманию как единственно возможной дисциплины
(соответственно, вырабатываемое внутри науки представление о рациональности
отождествлялось с рациональностью как таковой). Этот тезис оппонировался как со
стороны теологии (в том числе и в своеобразном "деизме наоборот": когда
различение науки и теологии осуществлялось не для "выгораживания" места для
науки, а в ракурсе совместимости научных дискурсов с теологическими), так и в
философии (разведение неокантианцами частных научных дисциплин с философией как
предельной самореференцией культуры). Но уже в абсолютном идеализме и
неогегельянстве философия выступила с критикой науки как ограниченного типа
знания и утверждением недостаточности сциентистского типа Д. для описания
современной культуры. Линия критики науки как дисциплины в традиции философии
жизни привела, с одной стороны, к отрицанию примата знания над жизненными
практиками в целом, а с другой (у Шпенглера), к тезису о различии типов
рациональности в различных цивилизациях и постановке под вопрос исключительности
и универсальности европейских дисциплинарных практик. Первую программу синтеза
разных дисциплинарных дискурсов (научного, фило
...Поділитися у соцмережах
