Жанр: Философия
Новейший философский словарь: 3-е изд
... просмоленный кошмар протестантизма, в монумент".
Т.Тцара противопоставляет в этом контексте фигуры "художника-поэта" и
"художника, нанятого газетами": согласно позиции Т.Тцары, до дна "понятное
произведение создается только журналистом", который всенепременно "удостоверяет
понятность своего произведения" ("жалкого и дряблого... размножающегося с
помощью типографических микробов"). Напротив, "художник-поэт", носитель П.М.,
претендует, согласно позиции Х.Балля, на возможность своего, индивидуального и
не подчиненного универсальной системе метафизического порядка (см. Метафизика),
видения мира: "я не хочу слов, которые были изобретены другими. Все слова
изобретены другими. Я хочу совершать свои собственные безумные поступки, хочу
иметь для этого собственные гласные и согласные". Применительно к процедуре
восприятия художественного произведения, также неизмеримо возрастает "роль
смутного поэтического чувства" (Арто). Смысловой рубеж между модернистским и
постмодернистским истолкованиями П.М. фиксирует собой концепция П.М. Хайдеггера.
Согласно Хайдеггеру, в рамках европейского рационализма идеал поиска истины
оказывается замещенным сциентистским идеалом аналитической вивисекции и
формально-логической строгости: там, где техника становится инструментом "снятия
завес с тайн бытия", там человек оказывается не субъектом, "вслушивающимся" в
имманентное и "потаенное" звучание Бытия, но субъектом, претендующим на
предписывание нормы, фиксацию меры, формулировку претендующих на исчерпывающий
статус дефиниций. Полагая возможным постижение истины посредством языка,
Хайдеггер противопоставляет деформированный грамматикой (в пределе - логикой)
язык как язык "неподлинный" - и язык поэзии. В этом контексте Хайдеггер
конституирует статус П.М. как единственной процедуры, в рамках которой возможно
внерациональное схватывание сущности, никогда не открывающейся в процедурах
логико-рационального, сциентистски ориентированного препарирования. Концепция
П.М. Хайдеггера оказала основополагающее влияние на формирование
постмодернистской трактовки П.М. Последняя опирается на следующие содержательные
презумпции: 1) в контексте "постметафизического мышления" (см.
Постметафизическое мышление) оказывается в принципе невозможным конституирование
познавательного процесса как реконструкции имманентного бытию логоса (см.
Логоцентризм, Онто-тео-телео-фалло-фоно-логоцентризм), в силу чего логически
артикулированные средства познания оказываются методологически
неоперациональными. Соответственно этому, стиль мышления должен быть, согласно
постмодернистской программе, подвергнут радикальной логотомии (см. Логотомия,
Логомахия): ни на мыслительные, ни на вербальные структуры не следует возлагать
надежды с точки зрения какой бы то ни было возможности выражения в них так
называемого "общего" или "имманентного" смысла: "не следует рассматривать...
слова как универсальные понятия" (Делез). Не в последнюю очередь именно в силу
того, что "логоцентризм европейского предложения" налагает запрет на свободную
ассоциативность мышления (Кристева), постмодернизм и формулирует программу
"демонтажа логоцентризма" (Деррида); 2) в контексте культивируемой
постмодернистской философией "метафизики отсутствия" (см. Метафизика отсутствия)
теряет смысл задачи построения исчерпывающе полной концепции, формулировки
исчерпывающе полного определения и т.п., бывшие столь актуальными в классическом
(сциентистки артикулированном) естествознании и европейском рационализме в
целом: так, например, Дж.Д.Аткинс полагает основополагающим в процессе
конституирования текстовой семантики тот самопроизвольно наступающий "момент,
когда текст начнет отличаться от самого себя... становясь неопределимым с точки
зрения своей явной системы смысла /выделено мною - М.М./". Финальная полнота
смысла оказывается не только принципиально не достижимой, но и не искомой целью:
не претендующее ни на полноту смысла, ни на семантическую завершенность "письмо
суверенности" (см. Письмо) конституируется "не для того, чтобы что-то желать
сказать, что-то изложить или обозначить, но для того, чтобы заставить смысл
скользить" (Деррида); 3) в контексте программной постмодернистской ориентации на
идиографизм (см. Идиографизм) понятийное мышление (с его интенцией на
универсализм и неизменными попытками конституировать метаязык) интерпретируется
как неспособное зафиксировать в жестко универсальных средствах то, что Батай
называет "суверенными моментами" человеческого бытия и опыта. Уже ранняя версия
постмодернизма выдвигает программное требование отказа от попыток выразить
последние в понятийном языке: поскольку содержание опыта в принципе не может
"устоять... под натиском понятийного языка?", постольку "язык (понятийный)
делает бессмысленными учение и поиск моментов суверенности" (Клоссовски).
Фактически в проблемном поле постмодернизма "больше невозможно пользоваться
общими понятиями: они табуированы" (М.Саруп). По мысли Клоссовски,
осуществленный постмодернизмом отказ от понятийного универсализма, исход из
задаваемого понятийным мышлением "рабства идентичностей" может быть оценен как
аналогичный по своей значимости библейскому; 4) в рамках парадигмы
"постмодернистской чувствительности" (см. Постмодернистская чувствительность)
принципиально не может быть конституировано сугубо концептуальное мышление,
тотально фундированное принципом рационализма. Основополагающим программным
требованием постмодернизма становится радикальный отказ от любых попыток
построения сциентистски артикулированных когнитивных и мыслительных стратегий: с
постмодернистской точки зрения, "наука не обладает универсальным метаязыком, в
терминах которого могут быть интерпретированы и оценены другие языки" (Лиотар).
П.М. обретает актуальность именно как мышление "поэтическое", т.е. фундированное
презумпцией отказа от логико-рационально артикулированного сциентизма,
претендующего на тотально исчерпывающую полноту познания и обязательную
логическую артикуляцию результатов когнитивных процедур. Развивая модернистскую
установку на то, что "образ, аллегория, фигура, которая маскирует то, что
стремится проявить, имеет для духа большее значение, чем ясные положения,
создаваемые анализом речи" (Арто), постмодернизм выдвигает на передний план
такую характеристику мышления (и, соответственно, выражающего его результаты
текста), как метафоричность (см. Метафора). Согласно позиции Деррида, "категории
являются фигурами (skhemata), посредством которых бытие, собственно говоря,
выражается настолько, насколько оно вообще может быть выражено через
многочисленные искажения, во множестве тропов. Система категорий... соотносит
проблематику аналогии бытия - во всей своей неоднозначности и однозначности - с
проблематикой метафоры в целом. Аристотель открыто связывает их вместе,
утверждая, что лучшая метафора устанавливается по аналогии с
пропорциональностью. Одного этого уже было бы достаточного для доказательства
того, что вопрос о метафоре является для метафизики не более маргинальным, чем
проблемы метафорического стиля и фигуративного словоупотребления являются
аксессуарными украшениями или второстепенным вспомогательным средством для
философского дискурса". При таком подходе уместным оказывается вопрос,
сформулированный Ф.Лаку-Лабартом и заложивший фундамент постмодернистской
текстологии: "хотелось бы задать философии вопрос о ее "форме", или, точнее,
бросить на нее тень подозрения: не является ли она в конце концов просто
литературой...". В данном контексте неизбежно оказывается актуализированной
позиция П.Валери, столь охотно цитируемого - по этому и по другим поводам -
постмодернистскими авторами: "философия, определяемая всем своим корпусом,
который представляет собой корпус письма, объективно является особым
литературным жанром... который мы должны поместить неподалеку от поэзии
/подчеркнуто мною - М.М./". В итоге постмодернизм приходит к необходимости
трактовки философии как видовой спецификации письма как такового, - в этом
контексте любая философская аналитика сводится к текстовому анализу, и ее задача
может быть определена, согласно позиции Деррида, следующим образом: "исследовать
философский текст в его формальной структуре, его риторическую организацию.
Специфику и разнообразие его текстуальных типов, его модели экспозиции и
порождения - за пределами того, что некогда называлось жанрами, - и, далее,
пространство его мизансцен и его синтаксис, которые не просто представляют собой
артикуляцию его означаемых и их соотнесенность с бытием или истиной, но также
диспозицию его процедур и всего с ними связанного". Таким образом, это означает,
что, согласно позиции постмодернизма, философию необходимо "рассматривать... как
"особый литературный жанр", который черпает свои резервы в лингвистической
системе, организуя, напрягая или изменяя ряд тропологических возможностей, более
древних, чем философия" (Деррида). В рамках такого подхода методология понимания
текста утрачивает строгость предметной специфицикации, - и философский анализ
текста, в предельной своей реализации, оказывается анализом лингвистическим (не
случайно философские текстовые аналитики Деррида в методологическом отношении
близки литературоведческим текстовым аналитикам американской "новой критики").
Вместе с тем, единство философского и лингвистического анализа текста
артикулируется постмодернизмом не столько как снимающее какое бы то ни было
содержательное различие между философским и лингвистическим подходами к языковым
средам, сколько как реализующееся посредством функционального расщепления
аналитики текста в контексте философии языка: объективирующий П.М. "поэтический
язык", постулирующий "свой собственный процесс как неопределимый между смыслом и
бессмыслицей", "может быть изучен через его значение и означивание/см.
Означивание - M.M./- открывая, в зависимости от метода, структуры или процесс"
(Кристева). В целом, по оценке Д. Халлибуртона, идея П.М. обретает в современном
ментальном пространстве фундаментальный статус.
М.А. Можейко
ПРАВДА - в русской народной и философской культуре - узловое синтетическое
понятие, обозначающее абсолютную истину, дополнительно фундируемую предельной
персональной убежденностью ее автора. Конституируя дополнительные "измерения" к
истине, "П." в русскоязычной традиции выступает синонимом слов: "закон",
"справедливость", "правосудие", "обет", "обещание", "присяга", "правило",
"заповедь" и т.п. (например, "Русская П." как правовой кодекс древней Руси; "П."
у П.И.Пестеля). Понимаемая и принимаемая как итог и результат общения человека и
Бога, "П." артикулирует собственное божественное начало, в отличие от истины как
действительности, как начала человеческого, - см. Псалтырь: истина "от земли
восходит", П. же "с небес принимается". (Ср.: В.Даль, Флоренский выводили
"истину" от "естины" - "есть", т.е. принадлежит самому сущему.) Выступать
("стоять") за П. в России, как правило, означало защищать, отстаивать истину,
которой необходимо добиваться. Постижение истины (при условии осмысления
существования еще и "П.") выступает процедурой жизнедеятельности, компонентом
цельного человеческого бытия (а не функцией "познающего субъекта"): гносеология
становится "гносеургией", предполагая одновременную трансформацию самого
постигающего. Истина оказывается в этом контексте в известном смысле
"подчиненной" П. (П. нормативна: задает модель-стратегию действиядолженствования
- ипостась должного; истина дескриптивна: задает модель сущего.)
Сложность и неоднозначность статуса истины в культуре порождали в историкофилософской
и культурной традициях ряд проблем, не находивших адекватного
разрешения. Еще Юм отмечал нетрадиционность взаимосвязи дескриптивного и
нормативного: как оказалось, посредством логики невозможно перейти от
утверждения со связкой "есть" к утверждению со связкой "должен"; дополнительно
необходимы внелогические процедуры. Согласно Канту, человеку неизбывно
свойственны симуляция и притворство, приобщающие его к массиву культуры.
Различая "ложь" и "не-П.", Кант полагал, что процедура "умалчивания" может
результироваться либо ложью, либо не-П. По мысли Канта, когда мы обещаем открыть
некую истину и формулируем ложное утверждение - мы творим ложь; в том же случае,
когда нас принуждают открыться, побуждают к откровению, не имея на это
соответствующего права, - наше умолчание или уклончивый ответ явятся всего лишь
не-П. (По поводу мыслей Канта о том, что голос категорического императива - глас
Божий, а голос "вещи-в-себе" может быть верно понят человеком лишь тогда, когда
он будет трансформирован в язык принципов всеобщего законодательства, Флоренский
писал: "Платон в "Законах" все думает об организации жизни ради духа, а Кант в
"метафизических началах естествознания" говорит о внешнем знании, в сущности,
ради внешней жизни, ибо техника и есть продукт науки... Платон - богач и
аристократ. Кант - бедняк и плебей; но Платон вращался во всех кругах, ища
достойных, а Кант искал состоятельных и аристократических знакомств... Платон -
поэт, весь пронизан эротическим волнением и борется со своей чувственностью,
одухотворяя ее; Кант - сух, чужд эросу, скопец, но весьма заботится о комфорте,
столе и состоянии. В пределе - Платон ищет Богочеловечества, а Кант -
человекобожник. Платон всегда и во всем благороден... Кант же... всегда
филистер. Платон ищет святости, Кант же - корректности".) С точки зрения Ницше,
ложь - атрибут жизни как таховой; истина, по Ницше, - всего лишь "стадная ложь",
живущая и вне условий, ее породивших. Задавая ряд ключевых философских вопросов
20 в., Ницше утверждал "ложь" и в статусе этической, и в качестве риторической
фигуры: используя язык, человек у Ницше "необходимо" лжет (см. Аналитическая
философия, Рассел, Язык, Языковые игры). В рамках русской философии и в пределах
российской ментальности поиск П. выступает несущей конструкцией всего
философского творчества и социально-политической деятельности. Совмещающая в
себе идеал теоретической (научной) истины, требование социальной (а не только
персональной) справедливости, а также горизонт высокой актуально-активистской
нравственности ("жить по совести", "жить не по лжи" у Солженицына), П. может
быть правомерно истолкована как центральный регулятивный мировоззренческий,
гносеологический и нормативный принцип русской духовности. Ориентация на П. (в
контексте ее неизбывного противостояния то ли государственной власти, то ли
различным воплощениям Великого Инквизитора) в существенно значимой мере присуща
русским христианским мыслителям и философам (протопоп Аввакум, Бердяев и др.);
русским социологам-рационалистам (например, Михайловский); русским социалистам
(Герцен, Плеханов и др.); русско-российским анархокоммунистам (Бакунин,
Кропоткин, Н.И.Махно, в значимой степени - вайнахское освободительное движение
19- 20 вв.). Безусловно, особняком в этом ряду стоит понимание П. как продукта
идеологического препарирования и мировоззренческой возгонки истины в интересах
тоталитарного режима: феномен ленинской "Правды" как официально-культовой газеты
1920-1980-х в СССР, неукоснительно отражавшей с середины 1920-х немыслимо
широкий диапазон реальных колебаний "генеральной линии" партии большевиков (см.
Марксизм-ленинизм). (Ср. у О.Ю.Мандельштама: "жесткая партийная девственница -
Правда - Партия".) Историческую неоднозначность замещения установкой на П.
процедур коммуникации в режимах диалога и полилога, только и способных
гармонизировать социальные отношения и минимизировать общественные конфликты
(см. Открытое общество) отмечал еще Розанов. Он писал: "Во всем славянофильстве
и бесчисленных его полемиках нельзя найти ни одной злобной страницы, - и бедные
славянофилы только именно "вскрикивали", когда палачи - поистине палачи! -
западнического и радикального направления жгли их крапивой, розгой, палкой,
колом, бревном... Да, это мученики русской мысли: в полемике со Страховым
"торжествующий" Соловьев со своим тоном "всегдашнего победителя" был мучителем.
Страхов - спорил, строил аргументы; Соловьев хорошо знал, что дело "в
настроении", и, не опровергая или слегка опровергая аргументы, обжигал
противника смехом, остроумием и намеками на "ретроградность" и "прислужничество
правительству" как покойного Данилевского, так и "недалеко уже до могилы"
Страхова. Во всей этой полемике, сплетшей наиболее лучший, т.е. наиболее
либеральный венок Соловьеву, он был отвратителен нравственно... Жажда потушить
чужое лицо (воистину "человекоубийца без искони") была пожирающа в Соловьеве...
В нем глубочайше отсутствовало чувство... радости о другом и о достоинстве
другого". [Ср. с выводом Флоровского, согласно которому "основной недуг русского
"Ренессанса" состоял в "деперсонализации человека" и фетишизме "свободных
понятий" ("Пути русского богословия")]. Историческая и контекстная подвижность
границы между истиной и ложью сделала очевидным эвристическое преимущество триад
типа "П. - истина - ложь" перед бинарной оппозицией "истина - ложь" как для
представителей европейской гуманитарной традиции, так и для космополитически
ориентированных интеллектуалов всего мира. Так, по версии В.П.Руднева, оппозиции
"П. - не-П.", "истина - ложь" и т.д. предпочтительнее (что особо заметно на
примере современной России) рассматривать в интервале вербальных оборотов "на
самом деле" и "как бы". Согласно Рудневу, "на самом деле" - это понятие,
присущее поколению 1960-х, преуспевшему в 1970-е, - генерации позитивно
мысливших физиков, кибернетиков, семиотиков-структуралистов. Они веровали в
истину "в последней инстанции", которую было осуществимо описать адекватно. Их
идеалом выступали логический позитивизм и верификационизм; внешняя реальность
наделялась самодовлеющей ценностью; эта реальность и описывающие ее тексты
полагались разведенными в бинарную оппозицию и изоморфными. (См., например,
Верификация, Фальсификация, Венский кружок, Шлик.) "Как бы", по Рудневу, -
атрибут словесной палитры поколения 1980-х, не реализовавшегося в 1990-е, -
современников (с учетом задержек в процедурах меж-культурной трансляции
соответствующих произведений) постструктурализма и постмодернизма, явивших собой
продукт и (в известном смысле) жертву концептуального манипуляционизма. (Ср. с
зафиксированной В.Е.Кемеровым "сослагательной метафизикой" середины 1990-х,
конституирующей менталитет на постсоветском культурном пространстве в парадигме
"как бы".) Культовыми фигурами этой возрастной генерации выступали Р.Барт,
Деррида и Фуко; ее привлекали и манили семантика возможных миров, стратегии
неуверенности и неопределенности, сулившие большую интерпретационную глубину. С
точки зрения представителей данного поколения, текст и реальность тесно
переплетены; реальность менее фундаментальна, нежели тексты; к универсуму
приложимы лишь многозначные логики, сопряженные с многозначностью смыслов; ими
отрицается процедура отрицания как таковая, ибо сомнение само по себе -
избыточно фундаментально. Вероятно, справедливо предположить, что П. в
"подлинном" смысле не может и не должна рассматриваться и - более того, - в
принципе, не может отыскиваться вне структур общения и коммуникации. Так, сам
Бог, с одной стороны, есть "истина" (Иерем. 10:10), с другой - Иисус Христос как
Сын Божий, как Слово Бога, ставшее плотью, несет людям слово П.: "Слова, которые
говорю Я вам, говорю не от Себя; Отец, пребывающий во Мне, Он творит дела.
Верьте Мне..." (Ин. 14: 10-11). Абсолют в своих "посюсторонних" явлениях вряд ли
вправе каждый раз требовать Божественной санкции, он "ныне, присно и во веки
веков" будет "вспыхивать" в глазах Другого, когда контакт с ним будет обретать
заповеданный в Евангелиях культурно-интимный градус. В ракурсе постмодернистских
представлений соотношение "истина - П." в контексте текстуально-коммуникативной
природы подобных феноменов оценивается, в частности, так: "Как можно писать
иначе, как не о том, чего не знаешь или плохо знаешь? ...Восполнить незнание -
значит лишь отложить письмо на завтра или, вернее, сделать его невозможным"
(Делез).
А.А. Грицанов
ПРАВО - многоаспектное понятие гуманитарных дисциплин. Кант определял П. как
совокупность условий, при которых произвол одного может быть согласован с
произволом другого по общему для них правилу свободы. Таким образом, П. можно
определять как норму свободы. Существует множество научных направлений,
формирующих представления о П.: теория естественного П.; историческая школа П.;
психологическая теория П.; материалистическая теория П.; нормативистское
направление его исследования. В литературе, исходя из множественности взглядов
на П., называют следующие основные его признаки: 1) П. - это система правил
поведения людей, которая устанавливается или санкционируется государством; 2) в
силу того, что П. имеет общеобязательный характер, его применение и реализация
при необходимости обеспечивается государственным принуждением; для этих целей
может быть использован специальный аппарат (полиция, суд, армия и др.). В силу
своей общеобязательности П. отличается от других социальных норм (морали,
обычаев, религии и др.); 3) П. выражается в официальной форме (имеет свои
источники, например законы). П. имеет определенные принципы - основные идеи его
существования и развития. Есть принципы, которые распространяются на всю систему
П. (общие принципы) - справедливости, равноправия, гуманизма, демократизма и
другие; межотраслевые, охватывающие две или более отраслей П.; отраслевые
(например, в трудовом П. принцип свободы трудового договора и др.). П. тесно
связано с экономикой. Экономическое развитие того или иного государства
предопределяет соответствующее содержание П. П. может быть как тормозом
общественного развития, так и важнейшим регулятором прогрессивных экономических
и социальных преобразований. В П. выражается политика государства, так как
правовые нормы издаются государством. П. имеет как общее, так и различия с
моралью. Единство П. и морали обусловливается их нормативностью. Различие
состоит в форме выражения (нормы морали обычно не фиксируются в специальных
актах), в способе защиты от нарушений и т.д. Среди важнейших источников П. могут
быть названы следующие: 1) правовые обычаи; 2) нормативно-правовые акты
государственных органов; 3) судебные прецеденты. Формы П. зависят от правовой
системы того или иного государства. Правовым обычаем является санкционированное
государством, сложившееся в результате многократного повторения правило
поведения. Нормативными правовыми актами являются решения уполномоченных на то
государственных органов, в которых содержатся нормы П. Система нормативноправовых
актов в государстве, как правило, определяется Конституцией и изданными
в соответствии с ней подконституционными актами. В них определены органы,
имеющие П. принимать нормативные акты, и порядок издания таких актов.
Нормативный правовой акт - это письменный официальный документ установленной
формы, принятый правотворческим органом в пределах его компетенции и
направленный на установление, изменение или отмену правовых норм, то есть
общеобязательных предписаний постоянного или временного характера, рассчитанных
на многократное применение. В систему нормативных актов государства, согласно
названному закону, входят, в частности, Конституция, законы, а также имеющие
нормативный характер указы Президента. Нормативными актами являются акты,
принятые уполномоченными на то государственными органами, общественными
объединениями, должностными лицами, иными субъектами нормотворчества, состоящие
в целом или частично из общеобязательных норм, то есть правил поведения,
распространяющихся на индивидуально неопределенный круг лиц и рассчитанных на
неоднократное применение. Одни и те же органы могут издавать как нормативные,
так и индивидуальные акты. К нормативно правовым актам тесно примыкают акты
толкования правовых норм. Нормативно правовые акты различаются по своей
юридической силе. В зависимости от этого может быть определена иерархия, то есть
со-подчиненность нормативных актов. Иерархия нормативных актов (на примере
Республики Беларусь) может быть определена следующим образом: 1) Конституция (в
том числе и акты толкования Конституции); 2) международные договоры, действующие
на территории Республики Беларусь; 3) законы, декреты и указы Президента (особое
место здесь должны занимать программные законы); 4) указы Президента, изданные
на основе закона; 5) постановления Правительства; 6) нормативные акты
министерств и ведомств. Замыкают эту иерархию нормативные акты, принимаемые
местными органами государственной власти, в том числе и в порядке делегирования
им некоторых полномочий вышестоящими органами. Определяя иерархию нормативных
актов, нельзя забывать о норме, закрепленной в статье 8 Конституции, согласно
которой Республика Беларусь признает приоритет общепризнанных принципов
международного П. и обеспечивает соответствие им законодательства. По существу,
эта норма является вектором развития правовой системы Беларуси. Высшее место в
иерархии законодательных актов обычно занимает Конституция. Конституция
отличается от иного закона как по юридической силе, так и по форме и содержанию.
Конституция является таким Основным Законом государства, который регулирует
главные стороны государственной, общественной жизни, допуская и прямо
предполагая процесс правового, в том числе законодательного, регулирования,
стимулируя и направляя его. Все остальные законы в той или иной форме, тем или
иным способом развивают и конкретизируют конституционные положения. Никакой
другой акт не может стать высшей юридической нормой по отношению к Конституции.
Приоритет Конституции - неотъемлемый и непременный признак правового
государства. Интерпретация как Конституции, так и основоположений закона в
юриспруденции понимается как деятельность по установлению точного содержания
правовог
...Поділитися у соцмережах
