Жанр: Философия
Новейший философский словарь: 3-е изд
...вают друг друга
или компенсируют, образуя сложную решетку, которая постоянно изменяется". По
оценке Фуко, наиболее "зарешеченными" сферами современной культуры являются
сексуальность и политика (см. Власть, Секс), - именно применительно к этим
областям "решетка запретов" оказывается "наиболее уплотнена", в ней "растет
число черных клеточек". При этом для Фуко принципиально важно, что дискурс в
этом контексте оказывается не просто тем механизмом, который "подавляет (или
прячет) желание", но и реально сам "является объектом желания" (см. Желание,
Машины желания); 2) процедуры "разделения и отбрасывания", которые представляют
собой социокультурное средство дифференциации и дистанцирования друг от друга
таких феноменов, как разум и безумие ("я думаю о противопоставлении разума и
безумия"), а также социальной селекции индивидов по соответствующему критерию.
По наблюдению Фуко, западная культура, собственно, и определяла безумца как
субъекта, чьи дискурсивные практики по основным своим параметрам не совпадали с
дискурсивными практиками большинства и, следовательно, не могли вплетаться в
коммуникативные процессы внутри данной традиции, поэтому, "начиная с глубокого
средневековья, сумасшедший - это тот, чей дискурс не может циркулировать, как
дискурс других". Вместе с тем, Фуко отмечает, что феномен безумия является
амбивалентным, и несовпадение дискурса безумца с общераспространенными формами
дискурсивной деятельности может означать как отсутствие смысла, так и его своего
рода чистоту, т.е. свободу от конкретно данных (заданных данной культурой)
ограничений, - иными словами, смысл "более здравый, чем у людей здравомыслящих"
(см. Безумие, Абсурд, Нонсенс); 3) и наконец, "оппозиция истинного и ложного",
которая также рассматривается Фуко в ряду механизмов социокультурной регуляции
дискурса. Наряду с перечисленными внешними механизмами ограничения дискурса,
введения со стороны культуры определенной рамки ("порядка") разворачивания его
процессуальности, могут быть выделены и внутренние (имманентные) механизмы
ограничения потока дискурсивности. К таковым внутренним механизмам он относит
"процедуры, которые действуют скорее в качестве принципов классификации,
упорядочивания, распределения, как если бы на этот раз речь шла о том, чтобы
обуздать другое измерение дискурса: его событийность и случайность /фактически
нелинейность - М.М./. В контексте этого анализа Фуко подвергает детальному
аналитическому рассмотрению такие формы организации, регламентации и
контролирования процессуальности дискурса, как "принцип комментария" (см.
Комментарий), "принцип автора" (см. Автор, "Смерть Автора") и "принцип
дисциплины", которые оцениваются им как "правила дискурсивной полиции". По
оценке Фуко, европейская мысль, собственно, "никогда не переставала заботиться о
том, чтобы для дискурса оставалось как можно меньше места между мыслью и речью,
о том, чтобы дискурс выступал только как некоторая вставка между "думать" и
"говорить", - в конституируемом посредством такого подхода ментальном
пространстве дискурс может существовать в двух (равно неадекватных) формах: "как
если бы дискурс был мыслью, облеченной в свои знаки, мыслью, которая становится
видимой благодаря словам", или же - наоборот - "как если бы дискурс был самими
структурами языка, которые, будучи переведены в действие, произвели бы эффект
смысла" (ср. с парадигмальной фигурой "эффекта реальности" в контексте
постмодернистской текстологии - см. Эффект реальности). Такая ситуация чревата
фактическим "стиранием реальности дискурса". К способам "стереть реальность
дискурса" Фуко относит такие фундаментальные для классической философии "темы"
(=презумпции), как 1) "тема основополагающего субъекта", которому философией
"вменяется в обязанность непосредственно своими намерениями вдыхать жизнь в
пустые формы языка", обретая в интуиции смысл, изначально заложенный в сущности
вещей (см. Автор, "Смерть Автора", "Смерть субъекта"); 2) "тема изначального
опыта", вводящая в систему оснований философствования идею о том, что "если и
наличествует дискурс, то чем еще он может быть на законном основании, как не
скромным чтением? Вещи уже шепчут нам некоторый смысл, и нашему языку остается
лишь подобрать его..." (см. Метафизика); и наконец, 3) "тема универсальной
медиации", задающая такую картину мира, в рамках которой "повсюду обнаруживается
движение логоса, возводящего единичные особенности до понятия и позволяющего
непосредственному опыту сознания развернуть, в конечном счете, всю
рациональность мира" (см. Логоцентризм); и несмотря на то, что, на первый
взгляд, кажется, будто "в центр этого умозрительного построения ставится именно
сам дискурс", на самом деле ("если говорить всю правду") "сам этот логос
является... не чем иным, как уже сказанным /кем-то, трансцендентальным субъектом
- M.M./ дискурсом, или, скорее, быть может, это сами вещи и события незаметно
становятся дискурсом, раскрывая секрет своей собственной сущности...". В этой
ситуации дискурс - фактически "не более чем отсвет истины, которая в этот-то
момент и рождается на собственных глазах". С точки зрения Фуко, подобный
спекулятивизм классики не позволяет раскрыть ноуменальной сущности бытия, ибо
"если все... можно принять за дискурс, если все может быть сказанным и дискурс
может говорить обо всем, - то это потому, что все вещи, обнаружив свой смысл и
обменявшись им, могут вернуться в свое безмолвное внутреннее". Формулируя
интегральную характеристику классического истолкования дискурса, Фуко отмечает:
"итак... дискурс - это всегда не более чем игра", - игра письма (тема 1), чтения
(тема 2) или обмена (тема 3), - но в любом случае "этот обмен, это чтение, это
письмо /см. Письмо, Чтение - M.M./ всегда имеют дело только со знаками", а это
реально означает, что "попадая, таким образом, в разряд означающего (см.
Означающее, Означаемое), дискурс аннулируется в своей реальности". В отличие от
перечисленных презумпций классической и неклассической философии, философия
постклассическая (см. Постмодернизм) отказывается от традиционного логоцентризма
метафизического мышления (см. Логотомия, Логомахия, Постметафизическое
мышление), что освобождает процессуальность дискурса от всех выше названных форм
его метафизической регуляции ("полицейского ограничения" со стороны оснований
классической культуры) и всех перечисленных способов "старания реальности"
дискурса, открывая новые горизонты разворачивания дискурсивной сферы (см.
Трансдискурсивность). В отличие от классической традиции, современная культура,
по мысли Фуко, стоит перед задачей реабилитации дискурсивности как способности
дискурса к спонтанной смыслопорождающей самоорганизации. Для этого необходимо,
согласно предлагаемой Фуко программе, осуществить следующие шаги. Во-первых,
необходимо "подвергнуть сомнению нашу /подчеркнуто мною - M.M./ волю к истине"
как исторически заданную и детерминированную (ограниченную) конкретными
культурными парадигмами, актуальными в настоящее время. Во-вторых, следует
"вернуть дискурсу его характер события", т.е. освободить дискурсивные практики
от культурных ограничений, пресекающих возможность подлинной новизны
(событийности) мысли, связанной со случайным (не заданным исходными правилами)
результатом. И наконец, в-третьих, необходимо "лишить, наконец, означающее его
суверенитета", подвергнув его процедурность рефлексивному анализу. Фуко
формулирует конкретные принципы метода, призванные претворить в дело
обозначенную программную стратегию по освобождению дискурса от социокультурных
канонов его "порядка". К таковым принципам он относит: 1) "принцип
переворачивания", согласно которому то, что прежде считалось источником дискурса
(т.е. фигуры автора, дисциплины, комментария и т.п.), необходимо рассматривать в
качестве негативных инструментов его ограничения; 2) "принцип прерывности",
требующий, чтобы любое исследование дискурса было фундировано презумпцией
отрицательного ответа на вопрос, "не нужно ли допустить виртуальную полноту
некого особого мира - мира непрерывности дискурса"; 3) "принцип специфичности",
запрещающий "полагать, что мир поворачивает к нам свое легко поддающееся чтению
лицо, которое нам якобы остается лишь дешифровать: мир - не сообщник нашего
познания, и не существует никакого предискурсивного провидения, которое бы
делало бы его благосклонным к нам", - по Фуко, дискурс в этом контексте следует
скорее понимать как "насилие, которое мы совершаем над вещами, во всяком случае
- как некую практику, которую мы им навязываем"; 4) "правило внешнего", задающее
магистральный вектор постмодернистской аналитики дискурса как феномена культуры
и заключающееся в том, чтобы идти не "от дискурса" к его якобы наличествующему
внутреннему смыслу, а "от проявлений дискурса" - к условиям его возможности. В
качестве базисных концептов аналитики, которая должна осуществляться по
указанным правилам, Фуко называет (в соответствии с перечисленными правилами)
понятия "события" (1), "серии" (2), "регулярности" (3) и "условия возможности"
(4). Таким образом, речь фактически идет о том, чтобы рассматривать дискурс не в
аспекте его "порядка", но в аспекте его спонтанной способности к
смыслопорождающей самоорганизации (см. Дискурсивность). Согласно Фуко, "так
понимаемый анализ дискурса - это не разоблачение универсальности какого-то
смысла; он выводит на свет игру навязанной разреженности /т.е. ограниченности
дискурса со стороны культуры, собственно, П.Д. - M.M./ при основополагающей
способности утверждения /т.е. дискурсивности - М.М./, что приводит постмодернизм
к констатации того, что в каждой конкретной культурной ситуации анализа дискурса
мы неизбежно будем вынуждены описывать его следующим образом: "разреженность и
утверждение, разреженность, в конечном счете, утверждения", а вовсе не
"нескончаемые щедроты смысла", которые могли бы быть реализованы при
нестесненной свободе дискурсивности. (См. также Дискурс, Дискурсивность,
Трансдискурсивность.)
М.А. Можейко
ПОСТИСТОРИЯ - понятие философии постмодернизма, сменившее собою традиционный
концепт "истории" и задающее новое видение социальных процессов, фундированное:
1) отказом от линейного видения социальной динамики; 2) отказом от презумпции
наличия имманентной логики истории - в общем контексте отказа от логоцентризма
(см. Логоцентризм); 3) отказом от презумпции трансцендентального означаемого
(см. Трансцендентальное означаемое), предполагающего в данном случае наличие
автохтонной социальной реальности; 4) общей постмодернистской презумпцией
артикуляции настоящего как лишенного возможности новизны (давление со стороны
феноменов past-perfect на любое событие, свершающееся в неэлиминируемом
контексте "все уже было" - см. Deja-vu, Событие). Термин "П." как таковой был
введен уже в рамках неклассической философии (А.Гелен); одну из первых его
концептуальных разработок осуществил Беньямин; в собственно постмодернистском
смысле использован Дж.Ваттимо в работе "Конец современности" (1991), где
"преодоление истории" понимается как "преодоление историцизма" в целом. Если при
переходе от традиционной культуры к классической - осевой семантический вектор
развития представлений о времени разворачивается как переход от циклической
временной модели к линейной, то современный переход к культуре постмодерна
знаменуется радикальным отказом философии от линейной концепции времени.
Последняя оценивается в качестве метанаррации (см. Закат метанарраций) и в этом
качестве подвергается десакрализации: так, в оценке Бодрийяра, "история - это
наш утраченный референт, то есть наш миф"; согласно видению Джеймисона,
современное общество характеризуется "последовательным ослаблением
историчности... в нашем отношении к общественной Истории". Подобная установка во
многом была зафиксирована уже Аренд, предвосхитившей в своем творчестве многие -
ныне базисные - идеи постмодернизма (см. Аренд): "нить традиции оборвана, и...
мы не будем в состоянии восстановить ее. Что утрачено, так это непрерывность
прошлого. То, с чем мы оставлены, - все же прошлое, но прошлое уже
фрагментированное". Понимание истории как линейного разворачивания событийности
из прошлого в будущее, предполагающее усмотрение в последовательности событий
однозначной принудительной каузальности и вытекающей из этого возможности одного
(так называемого правильного) прочтения события, сменяются в постмодернизме
установкой на интерпретационную плюральность нарративной истории (см. Нарратив):
как пишет Бодрийяр, "история была могучим мифом... который поддерживал
одновременно возможность "объективной" связности причин и событий и возможность
нарративной связности дискурса", - не случайно "век истории - это также и век
романа". Постмодернистское же видение социальной процессуальности принципиально
нелинейно: по оценке Деррида, "чему... не следует доверять, так это
метафизическому концепту истории", который "привязан не только к линейности, но
и ко всей системе импликаций (телеология, эсхатология, выявляющая и
интерпретирующая аккумуляция смысла, известный тип традиционности, известный
концепт преемственности, истины и т.д.). Важнейшим основанием ведения концепта
П. выступает для постмодернистской философии презумпция "конца истории",
получающая в постмодерне - наряду с традиционными оптимистической ("Конец
истории?" Ф.Фукуямы) и пессимистической (С.Хантингтон) своей аранжировками - и
сугубо нетрадиционную свою артикуляцию. Речь идет именно об отказе от линейного
осознания времени, предполагающего понятия минувшего и грядущего, и от
основанного на нем линейного прочтения истории как необратимо развернутой из
прошлого через настоящее в будущее. Как пишет Лиотар, "сегодня мы можем
наблюдать своеобразный упадок того доверия, которое западный человек на
протяжении последних двух столетий питал к принципу всеобщего прогресса
человечества. ...Не существует позитивной ориентации, которая могла бы открыть
перед нами какую-то новую перспективу /именно линейную перспективу, а не
панораму жизни в ее стереофонии - М.М./". - Постмодерн осознает себя как постсовременность,
процессуальность, которая разворачивается "после времени": по
оценке Кожева, "как бы то ни было - История закончена". Разворачивая
процессуальность своего бытия в ситуации "пост-истории", современность тем самым
"переписывает время", разворачивая линейный вектор истории и ломая его. Таким -
парадоксальным - образом постмодернистская презумпция "конца истории" фактически
имеет смысл переоткрытия времени. Как пишет Бланшо, "мы в большей или меньшей
степени живем под знаком завершившейся истории, уже на берегу текущей мимо
реки", иными словами - "обитаем", по выражению Джеймисона, "скорее в синхронном,
чем в диахронном мире". В этом плане, перманентное настоящее культуры
постмодерна принципиально нелинейно: современная культурная прагматика
описывается Лиотаром как "монстр, образуемый переплетением различных сетей
разнородных классов высказываний (денотативных, предписывающих, перформативных,
технических, оценочных и т.д.). Нет никакого основания полагать, что возможно
определить метапредложения, общие для всех этих языковых игр, или что временный
консенсус... может охватить все метапредложения, регулирующие всю совокупность
высказываний, циркулирующих в человеческом коллективе". В контексте сказанного
концепция П. резко оппозиционна метафизике (см. Метафизика) как совмещающей в
себе все характерные для линейного детерминизма посылки: "помещая настоящее в
происхождение, метафизика заставляет поверить в тайную работу предназначения,
которое стремилось бы прорваться наружу с самого начала". - Базовой презумпцией
постмодернистской П. выступает, таким образом, отказ от фундировавшего западную
философскую традицию логоцентризма: в качестве предмета своего когнитивного
интереса генеалогия постулирует "не столько предусмотрительное могущество
смысла, сколько случайную игру доминаций" (Фуко). И если линейной версией
истории создана особая "Вселенная правил, предназначенная... для того, чтобы
утолить жажду насилия", своего рода интерпретативного своеволия в отношении
спонтанной событийности, то, согласно постмодернизму, "грандиозная игра истории
- вот кому подчиняются правила". - Моделируемый философией постмодернизма
событийный процесс подчинен детерминизму (см. Неодетерминизм) принципиально
нелинейного типа: "мир - такой, каким мы его знаем, - в итоге не является
простой фигурой, где все события стерты для того, чтобы прорисовались постепенно
существенные черты, конечный смысл, первая и последняя необходимость, но,
напротив, - это мириады переплетающихся событий... Мы полагаем, что наше
настоящее опирается на глубинные интенции, на неизменные необходимости; от
историков мы требуем убедить нас в этом. Но верное историческое чувство
подсказывает, что мы живем, без специальных разметок и изначальных координат, в
мириадах затерянных событий" (Фуко). Сосуществование в едином пространстве не
только семантически несоединимых и аксиологически взаимоисключающих друг друга
сколов различных культурных традиций порождает "невозможность единого зеркала
мира", не допускающую, по мнению К.Лемерта, конституирования такой картины
социальности, которая могла бы претендовать на статус модели истории как новой
большой наррации: в отличие от эпохи "больших нарраций", постмодерн - это, по
определению Фуко, "эпоха" комментариев, которой мы принадлежим". В этом
контексте событие определяется Фуко, Делезом, Гваттари как феномен, обладающий
особым статусом, не предполагающим ни артикуляции в качестве причины, ни
артикуляции в качестве следствия, - статусом "эффекта" (см. Событийность).
Ориентация на "повествовательные стратегии" - в их плюральности - оценивается
современными постмодернистскими авторами (Д.В.Фоккема, Д.Хейман и др.) как
основополагающая для современной культуры, в чем проявляется усиление в
современной философии истории позиции историцизма, строящего свою методологию на
презумпции неповторимой уникальности каждого события, чья самобытность не может
быть - без разрушающих искажений - передана посредством всеобщей дедуктивной
схемы истории. В общем контексте отказа от метафизической презумпции наличия
универсально единого и рационально постигаемого смысла бытия (см. Метафизика,
Постметафизическое мышление) постмодернистское видение истории фундировано
презумпцией отсутствия так называемой "логики истории", т.е. программным отказом
от веры "в абсолютную автономию истории как истории философии в смысле
конвенционального гегельянства" (Деррида). История как теоретическая дисциплина
конституируется в постмодернизме в качестве нарративной: рефлексия над прошлым,
по оценке Х.Райта, - это всегда рассказ, нарратив, организованный извне,
посредством внесенного рассказчиком сюжета, организующего повествование.
"История" как таковая может мыслиться в пространстве постмодернистской философии
не иначе, нежели в качестве "формы словесного дискурса", жанрово варьирующейся в
диапазоне от "романса" и "трагедии" до "комедии" и "сатиры" (Х.Уайт). - История,
таким образом, не более чем "дескриптивный анализ дискурсивных трансформаций"
(Фуко), а историография в этом контексте может быть конституирована лишь в
качестве нарратологии. В рамках постмодернистской концепции истории (Дж.Каллер,
А.Карр, Ф.Кермоуд и др.) фундаментальной становится идея основополагающего
значения финала для конституирования "истории" как нарратива о том или ином
событии. Аналогичные рассуждения могут быть обнаружены и у Ш.Пеги, чья модель
истории фундирована представлениями о том, что "у событий есть... состояния
перенасыщения, которые осаждаются, кристаллизуются и устанавливаются только
посредством введения фрагмента будущего события". Подобная установка проявляет
себя в рефлексивно осознанном постмодернистской культурой феномене "обратной
апокалиптичности" (an inveted millenarianism); по определению Джеймисона, в
культуре постмодернизма "предчувствия будущего, катастрофического или
спасительного, заместились ощущениями конца того или этого (конец идеологии,
искусства или социального класса; "кризис" ленинизма, социальной демократии или
общества всеобщего благоденствия и т.д. и т.п.); взятые все вместе они,
возможно, составляют то, что все чаще обозначается постмодернизмом". В русле
этой традиции смысл исторического события трактуется постмодернизмом следующим
образом: "точка совершенно удаленная и предшествующая всякому позитивному
познанию, а именно истина, делает возможным знание, которое, однако, вновь ее
закрывает, не переставая, в своей болтливости, не признавать ее" (Фуко). В
контексте общего критического отношения постмодернизма к любым попыткам создания
онтологии (см. Онтология) социальная концепция постмодернизма (Бодрийяр,
Дж.Ваттимо, Р.Виллиамс и др.) постулирует программный отказ от попыток создания
единой и исчерпывающей картины социальной реальности, практически постулируя
несостоятельность концептов "история" и "общество" как претендующих на фиксацию
внеположенного дискурсивным практикам социологии "трансцендентального
означаемого" социологических текстов. Даже в рамках концепций социологически
ориентированных мыслителей, относящих себя к методологии постмодернизма
(З.Бауман, С.Бест, Дж.Ваттимо, Р.Виллиамс, Д.Келлер, Д.Лион, Б.Смарт и др.),
обнаруживается полное исключение соответствующих понятий ("история", "общество",
"прогресс", "социальный прогресс" и т.п.) из концептуальных контекстов.
Моделирование социальной динамики в парадигме П. находит свое выражение в
"генеалогии" Фуко, в концепции исторической темпоральности Делеза и др. (См.
также Генеалогия, История, Событие, Событийность.)
М.А. Можейко
ПОСТКОЛОНИАЛЬНЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ, постколониальные штудии - совокупность
методологически и дисциплинарно гетерогенных, но тематически взаимосвязанных
концептуальных дискурсов, осознающих себя в единой рамке (сети) критических
проектов и программ, направленных на преодоление последствий экономической,
политической, но прежде всего культурной и интеллектуальной зависимости
"незападного мира" от "западных" образцов и прототипов. В странах Западной
Европы и Северной Америки П.И. локализированы по-преимуществу в академических и
университетских границах и принимают форму научной теории - "постколониальные
штудии". В "незападном мире" они реализуются прежде всего через литературное
творчество и эссеистскую критику. Исследовательские группы, ориентирующиеся на
постколониальные типы дискурсов, существуют и в "постсоветском пространстве" - в
Беларуси и Украине. Принято считать, что "взрыв постколониальности" произошел в
1979, после выхода в свет книги Э.Саида "Ориентализм". Дискурс ориентализма,
согласно Саиду, представляет собой сложный комплекс знания-власти, выработанный
на протяжении нескольких веков в европейской традиции ("Западом") относительно
"Востока" и тесно связанный с (нео)колониальными практиками,
синхронизированными, в конечном итоге, с ним. Контролируя процессы производства
знания, страны "Запада" смогли выработать и навязать "Востоку" такой образ его
идентичности, в которой ему изначально отводилось зависимое и подчиненное
положение. Несмотря на чуть ли не всеобщее возмущение и развернутую критику
книги Саида учеными-ориенталистами, она сразу же заняла место "культового
текста" в П.И. Тем самым был задан основной вектор концептуального развития
последних - объединение "высокой западной теории" (в случае Саида - идеи знаниявласти
Фуко) и незападной реальности, причем такое объединение, которое давало
бы возможность оборачивать теории "Запада" против его же властно-знаниевых
стратегий. "Запад" превращается в П.И. в объект рассмотрения, анализа и
деконструкции. Другим основателем П.И. считается Г.Спивак, которая в 1985
адресовала западным интеллектуалам радикальный вопрос "Can the subaltern speak?"
- "Может ли угнетенный (подчиненный) говорить?" - в одноименном тексте, который
также стал постколониальной классикой. Этот вопрос вызревал с начала 1980-х в
небольшой исследовательской группе, которая обозначила себя как Subaltern
Studies group - группа исследований угнетения (подчинения). Ответ Спивак был
абсолютно прозрачен: угнетенный (подчиненный) говорить не в состоянии, он не
имеет возможности "пробиться", "возвысить" свой голос до уровня репрезентации. В
силу этого, за него и от его имени всегда говорят-репрезентируют Другие. Третьим
основателем П.И. стал Г.Бгабха. В своих работах, собранных в книге "Локализации
культуры", он сформулировал несколько идей, которые оказались стержневыми для
понимания "постколониальности". Это идеи гибридности и различия (различности) -
разнообразия. Являясь методологически и дисциплинарно гетерогенным, дискурс
постколониальности объединен тематизацией и актуализацией разнообразных
различаемых Инаковых (Иных), которым в западной традиции отказано в праве
голоса, анализом опыта подчинения (угнетения), а тем самым и колонизации
(которая и есть по сути подчинение-угнетение), а также признанием современного
интеллектуального состояния "постколониальным". Формально слово
"постколониальный" означает временной период - период "после колониализма", что
обычно интерпретируется как "период после получения независимости той или иной
страной или территорией". Это достижение независимости, как отмечала Л.Гандги,
часто сопровождается "волей к забыванию" колониального прошлого, попыткой вместо
истории подчинения (угнетения) выдвинуть на авансцену историю героического
сопротивления или даже самодостаточный, замкнутый нарратив национального, в
котором колонизатор или занимает маргинальное место, или вообще не существует. В
этом контексте П.И. можно рассматривать как теоретическое сопротивление такого
рода амнезии, как проект "вспоминания" ("припоминания") и переосмысливания
колониального прошлого, как реконструкцию всей амбивалентности взаимоотношений
колонизатора и к
...Поділитися у соцмережах
