Жанр: Философия
Введение в философию. Новые паралипомены. Об интересном
...у, что эти так называемые люди требуют с
уверенностью и упорством продолжения в вечность их жалкой индивидуальности;
между тем ведь они очевидно не что иное, как человекообразно повитые камни, и ты
ощущаешь радость, что их поглощает Кронос, в то время как только настоящий,
бессмертный Зевс безопасен от него и возрастает для вечного господства.
§ 285
У человека есть единственный свидетель его самых сокровенных движений и мыслей:
это - сознание; но сознание он должен когда-нибудь потерять, и он знает это; и,
может быть, это больше всего и влечет его к вере в то, что есть еще другой
свидетель его самых сокровенных движений и мыслей.
§ 286
Символ - это центр, из которого исходит бесчисленное количество радиусов, образ,
в котором каждый, смотря по своей точке зрения, видит что-либо иное и по
отношению к которому тем не менее все согласны, что он представляет одно и то
же.
208
"Волшебная флейта" - символическая вещь. Скоро смерть отзовет меня: тот, кто
привел меня в эту жизнь, - незнакомый вожак; я не колеблюсь последовать его
зову: ничто не заставляет меня медлить; он неизвестен мне - тем не менее я
следую доверчиво за ним: его имеют в виду в "Волшебной флейте", как
священнослужителя, приносящего повязку на глаза, которою он повязывает героев и
страдальцев, прежде чем поведет их дальше.
"Волшебная флейта" - символическая вещь. La mort, mon cher, n'est autre chose,
qu'un changement de deco ration.
§ 287
Всякий раз, как умирает человек, погибает некий мир, а именно тот мир, который
он носит в своей голове; чем интеллигентней голова, тем этот мир отчетливее,
яснее, значительнее, обширнее, - тем ужаснее его гибель. Вместе с животным
погибает только скудная рапсодия или набросок известного мира.
§ 288
В смерти эгоизм подвергается, вследствие уничтожения собственной личности
человека, полнейшему расстройству и раздроблению. Отсюда - боязнь смерти. Смерть
поэтому представляет поучение, которое дается эгоизму ходом естества.
§ 289
После омертвения воли в смерти тела не может быть уже ничего горького.
Отсюда также открывается нам снова вечная справедливость. Чего дурной человек
боится больше всего на свете, этого ему не миновать: это - смерть. Последняя,
правда, так же неизбежна и для лучшего из людей, но для него она - желанная
гостья. Так как вся злоба заключается в пылком и безусловном хотении жизни, то
смерть горька, или легка, или желанна соответственно мере злобы или доброты
человека. Конечность индивидуальной жизни - зло или благодеяние, смотря по тому,
дурен или хорош человек.
§ 290
То, что вещи видимы, эта единственная невинная сторона мира, чистое
представление, в котором обособленные и разнообразные формы, в каких проявляется
воля, даны такими явственными и полными значения, - все это так прекрасно, что
неминуемо приковывает нас к существованию в этом мире, как к месту света и
ясности. И мы содрогаемся перед смертью, может быть, главным образом потому, что
она стоит перед нами как тьма, из которой мы когда-то вышли и в которую должны
теперь возвратиться. Но я думаю, что, когда смерть смыкает наши очи, мы обретаем
свет, в сравнении с которым свет нашего солнца - только тень.
§ 291
Труп каждого животного или человека действует на нас так меланхолически потому,
что он в самой явственной форме говорит нам, что этот образ был не идея, а
только ее явление.
§ 292
Пламя, которое светит из глаз всех животных, - вечное пламя, хотя мы и должны
познавать его как временный продукт преходящего организма и его соков, которые
находятся в непрерывном переходном состоянии.
§ 293
Человек - монета, на одной стороне которой вычеканено: "Меньше, чем ничто", - а
на другой: "Все во всем".
Точно таким же образом все - материя и в то же время все - дух (воля и
представление).
Точно таким я был спокон веков и буду всегда таким - и в то же время я преходящ,
как полевой цветок.
Точно так же истинно существующее - только материя и одновременно только форма.
Схоластическое forma dat esse rei надо исправить таким образом: (rei) dat forma
essentiam, materia - existentiam.
Так же существуют собственно только идеи, и вместе с тем - только индивидуумы.
(Реализм, номинализм.)
Так же у Бога смерти Яма два лица: одно - суровое, а другое - бесконечно
приветливое.
Возможно, что существует еще несколько таких противоречий, которые находят свое
примирение только в истинной философии.
§ 294
Возможно, что есть существа, которым наша ограниченность этой жизнью
представляется в таком же виде, как нам - ограниченность животных настоящим.
§ 295
Ни одна пылинка, ни один атом материи не может обратиться в ничто - а
человеческий дух внушает себе страх тем, будто смерть - уничтожение его
сущности!
§ 296
Утешение, понятное во всякое время и для всякого, заключается в следующем:
"Смерть так же естественна, как жизнь; а там увидим!"
§ 297
Если бы мы могли заглянуть во времени так же ясно вперед, как и назад, то день
нашей смерти представился бы нам таким близким, как теперь, часто, стоит перед
нами обманчиво близко далекое прошлое нашей юности.
§ 298
Основание того, что мы стареем и умираем, не физического, а метафизического
характера.
§ 299
Если я прихлопну муху, то ведь, конечно, ясно, что я убил не вещь в себе, а
только ее явление.
§ 300
Из тысяч человеческих существ, которые выводит на этой планете (и, без сомнения,
также на бесчисленном количестве других) каждое мгновение, в то же время
уничтожая столько же им подобных, каждое требует после нескольких лет своей
жизни еще и бесконечного продолжения ее в иных (один Господь знает в каких!)
мирах, причем оно закрывает глаза на мир животных. Очевидно - смешное
требование; тем не менее оно правильно и исполняется, но только таким путем, что
индивидуальность представляет собою простое явление, порожденное в силу
principii individuationis: они все продолжают жить - в той сущности, которая
является во всех них, и притом целиком в каждом. В этом смысле, собственно, это
требование и предъявляется - только оно не понимает самого себя.
К УЧЕНИЮ О НИЧТОЖНОСТИ СУЩЕСТВОВАНИЯ
§ 301
И как это может удивлять нас, что этот мир - царство случая, ошибки и глупости,
которая наголову разбивает мудрость, что в нем бушует злоба, а всякий отблеск
вечного находит себе в нем место только как бы случайно и зато тысячи раз
вытесняется вон? Как может это удивлять нас, говорю я, когда именно этот мир
(т.е. наше эмпирическое, чувственное, рассудочное сознание в пространстве и
времени) обязан своим возникновением только тому, что согласно приговору нашего
высшего сознания не должно было бы быть, а представляет собою путь извращенный,
возврат с которого дается добродетелью и аскетизмом, а полное освобождение от
которого, в результате последних, - блаженная смерть (как освобождение зрелого
плода от дерева). Платон поэтому (Федон) называет всю жизнь мудреца долгим
умиранием, т.е. отрыванием от такого мира.
§ 302
Можно было бы сказать: вся наша греховность не что иное, как основная ошибка,
состоящая в желании измерить вечность временем, как бы вечная попытка найти
квадратуру круга. Ибо она направлена единственно на то, чтобы продлить временное
существование, частью в индивидууме (жадность, корыстолюбие, вражда), частью - в
виде (половое влечение). Желать временного существования, и желать все дальше, в
этом - жизнь. Ошибочность этого заключается в том, что мы не замечаем, что это
временное существование, когда оно достигнуто, снова и расплывается, что оно по
своей природе скоропреходяще, непостоянно, неустойчивая тень, нить без толщины,
без субстрата, математическая линия, которая и при бесконечной длине не
приобретает толщины. Мы этого не замечаем; не зная утомления, мы наполняем бочку
данаид, уподобляемся белке в колесе. Мы мним путем постепенности поймать то, что
может быть схвачено только одним взмахом - путем перехода из времени в вечность,
из эмпирического в высшее сознание. Мы без передышки бежим по периферии, вместо
того чтобы пробиться к неподвижному центру.
Названная выше основная ошибка создает практически греховность, теоретически -
недостаток гениальности, полиматию вместо философии.
§ 303
Преступление, грех представляют не что иное, как симптом и признак того, как
крепко воля данного человека схватила жизнь, как крепко он всосался в нее. Для
жизни существенны страшные страдания, которые расточает случай. Наказания,
которые неотвратимо вызываются преступлением и грехом (вечные адские муки), -
это та величина страданий, которая потребуется, прежде чем воля данного лица
отвернется от жизни, оторвется от нее [1]. Индивидуум, который совершил такой
грех, может все
же быть пощажен страданиями - до своей смерти. Но не злая воля в нем
искореняется смертью, а только отдельное явление ее - то тело, которое умирает.
Сама же воля продолжает жить во все времена, ибо она существенна для времени,
как время для нее. Миллионы лет постоянного возрождения существуют только в
понятии (как и все прошлое и будущее существует только в понятии); для
индивидуума время всегда ново, он всегда чувствует себя как бы вновь созданным:
наполненное время сплошь - настоящее. Время похоже на прикрепленное колесо: оно
вертится с быстротой молнии, не двигаясь с места, и его периферия остается
всегда на одинаковом расстоянии от центра. Вечно неразрешимый вопрос, почему же
"теперь" существует именно теперь, возникает благодаря тому, что мы
рассматриваем время как нечто независимое от нашего существования, а последнее
как вброшенное в него: мы предполагаем два "теперь" - одно, которое принадлежит
объекту, и другое, которое принадлежит субъекту, и удивляемся их совпадению: но
ведь только это совпадение, это соприкосновение объекта и субъекта (которые оба
опять-таки, в свою очередь, существуют только в этом соприкосновении, а не вне
его) и представляет "теперь"; и уже тут, конечно, оно должно быть тождественно с
самим собой, "теперь" = теперь, определенное теперь есть всегда именно теперь.
Люди, побуждаемые разумом, спрашивают себя, были ли они до этой жизни и будут ли
существовать после нее. Кант учил, что время присуще не вещам в себе, а только
явлению. Но они этого не поняли, хотя Платон 2200 лет назад сказал это иными
словами - чего они тоже не знают.
1 Откуда берется скрытый ужас преступника перед собственным деянием? Оттуда, что
в сокровенной глубине своей души он сознает, что мученик и мучитель разъединены
только пространством и временем; а то, что главным образом подвержено муке - это
жизнь; между тем он именно путем своего деяния утвердил эту жизнь с такою силой,
что его ожидает равная этой силе степень мучения, прежде чем умрет в нем воля к
жизни. (Это пришло мне в голову при созерцании Иродиады у Леонардо да Винчи.)
Преступник видит сразу, как ужасна жизнь и как крепко сросся он с этой жизнью,
тем, что самое ужасное исходит именно от него самого.
Более того. Всякий, кто не отрекается добровольно, в силу уразумения ничтожества
и гибельности воления или жизни, что одно и то же, от чувственных наслаждений и,
следовательно, не стремится умертвить свои похоти, - такой индивидуум говорит,
что он хочет предоставить мукам и смерти сделать то, что сам он не в состоянии
сделать с помощью высшего познания, а именно: умертвить в себе желание (которое
представляет ядро жизни). Он уподобляется Мессалине, которая, хотя и видит, что
она погибла, и хотя ее мать увещевает ее положить конец своей жизни, не в
состоянии сделать этого, напрасно обращает сталь против своей груди и ждет,
чтобы трибун совершил то, на выполнение чего у нее нет силы (Taciti, Anales, XI,
37, 38).
А я прибавляю к этому: время - это только наипростейший вид закона достаточного
основания, а весь закон основания свойствен только явлениям, не вещам в себе:
только объекту, не субъекту.
§ 304
Платонова идея, вещь в себе, воля (ибо все это - одно и то же) ни в каком случае
не основание явления; ибо таким образом они (идеи) были бы причиной, а в
качестве последней - силой, а как сила они были бы истощимы. Но для идеи нет
никакой разницы, выражается ли она в одной вещи или миллионах вещей. Например,
представляется ли идея дуба в одном дубе или в тысячах, выражается ли идея зла в
одном или в миллионах людей и животных - это для идеи одно и то же, и различие
это лежит уже внутри явлений и принадлежит явлению; ибо оно обусловлено временем
и пространством. Принимая во внимание этот факт, я сказал бы: идея - магического
характера, чем обозначают нечто такое, что, не будучи силой природы и,
следовательно, не обладая границами естественной силы, тем не менее пользуется
властью над природой, каковая власть поэтому неистощима, вечна, т.е.
вневременна. Но слово магический возникло из суеверия, неопределенно и
пользуется дурною славой.
И вот, именно потому, что количество индивидуумов для идеи совершенно
несущественно, бытие индивидуумов вполне подчинено случаю, и их гибель лишена
значения для идеи и реальна только в явлении [1]. В качестве причины и действия
(вообще, как основание и следствие) стоят между собою во взаимной связи только
явления, но не идея или вещь в себе - с явлением. Наоборот, явление не что иное,
как сама идея, поскольку она познается.
Воля есть идея [2]: если надо познать ее, то она является в виде органического
тела, а потому и вообще как тело; т.е. она становится представлением первого
класса и вступает во время, пространство и во все формы этого класса. Самые эти
формы - существенные выражения того, что есть воля. Например, основой выражения
ее ничтожества, тщеславия, пагубности служат время и пространство как
бесконечные, в которых воля является в качестве одушевленного тела во времени и
пространстве и в качестве конечной, - следовательно, в сравнении с упомянутой
раньше бесконечностью - совершенно незаметной величиной. Дальше это ничтожество
находит свое выражение в лишенном длительности настоящем (из которого между тем
и состоит вся жизнь), в зависимости и относительности всех вещей, в постоянном
становлении без бытия, в постоянном желании без удовлетворения, в постоянном
задерживании умирания, что и представляет жизнь, пока наконец не отпадет и эта
задержка, и т.д.
1 Только проходимость вообще принадлежит идее и должна поэтому находить себе
место в ее выражении.
2 [Позже:] Это неверно: адекватная объектность воли - вот идея. А явление
представляет идею, вошедшую в principium individuations. Сама же воля - это
кантовская вещь в себе.
Ведь вся жизнь должна отражать как в зеркале не что иное, как волю; ведь она -
только ее познание: какова воля, такой должна быть неизбежно и жизнь; но сама
воля свободна.
А что рядом с хотением существует и познание (а оно всегда только познание
хотения) - это единственно хорошая сторона жизни, истинное евангелие спасения;
оно все-таки гарантирует воле, как бы плоха она ни была, конечное освобождение,
т.е. вхождение в себя. Отсюда утешительность познания, утешительность созерцания
природы [1], а тем более утешительность искусства, которое представляет собою
как бы познание во второй инстанции - познание, ближе подходящее к нам и уже
очищенное художником от несущественного. Познание художественного произведения
относится к познанию природы, как животная пища - к растительной.
1 А в последней - утешительность света и красок больше всего.
§ 305
Вы жалуетесь на бег времени: оно не текло бы так неудержимо, если бы что-нибудь,
что находится в нем, было достойно остановки.
§ 306
Как продолжительна ночь бесконечного времени в сравнении с коротким сновидением
жизни!
§ 307
Ретроспективный взгляд на нашу прошедшую жизнь никогда не доставляет нам полного
удовлетворения. Или мы видим боли, или радости, которых у нас не было, или
наслаждения, которых мы не замечали. Это значит: наше я составлено из двух
различных часов, которые редко или никогда не идут, вполне совпадая между собою,
- т.е. из воли, которая представляет нашу подлинную и изначальную сущность и не
знает ничего, кроме своего "удовлетворена" или "не удовлетворена" (так она
проста!), и из познания, которое показывает ей эту простую тему в миллионах
пестрых и разнообразных картин! Воспоминание о различных временах передает,
собственно, только различные картины познания; ибо тема воли всегда была старая
и монотонная.
§ 308
Мы в продолжение всей нашей жизни полны тоски или по далекому будущему, как это
бывает особенно в первой половине жизни, или по далекому прошедшему, как это
бывает особенно во второй половине нашей жизни; настоящее же, в котором одном
лежит действительность, нас не удовлетворяет никогда. Таким образом, мы наконец
замечаем, что мы всегда гонимся за лишенной существования и сущности тенью и не
можем найти ничего, что удовлетворило бы эту тоску, т.е. было бы так реально,
что могло бы удовлетворить в нас волю. Все это известно и уже давно сказано. Не
так известно то соображение, почему это не может быть иначе. А потому, что жизнь
и ее реальный мир не что иное, как простой образ, отображение воли, простое
явление, а не вещь в себе. Поэтому она не обладает ни субстанцией, ни
реальностью, но, как всякая картина или образ, она - простая поверхность,
лишенная плотности, простая тень, простая видимость. Не такова воля, которая
неустанно стремится к удовлетворению; она - реальность, вещь в себе; поэтому ее
никогда не может удовлетворить никакое простое явление, никакая простая картина.
Оттого и жизнь никогда не может удовлетворить волю, потому что жизнь - только ее
собственная тень.
§ 309
До некоторой степени самое нелепое в жизни - это завершенность каждого
мгновения, будет ли оно наслаждением или болью, поскольку оно не забросило в
будущее определенного якоря или гарпуна. Что же остается от такого мгновения?
[1] - Воспоминание. - Но оно охватывает не волю, реальное, а представление,
производное; я хочу сказать: оно охватывает не полученное наслаждение, а только
то, что было при этом в представлении, т.е. второстепенное обстоятельство; ибо
сущность, реальное в наслаждении - это воля; точно так же воспоминание
охватывает не боль, а только то, что было при этом в представлении, т.е.
оболочку; ибо сущность, реальное в боли - это воля.
1 (NB. Вся жизнь представляет агрегат таких мгновений.)
Поэтому мы не понимаем как следует ни наших прошедших болей, ни наших улетевших
наслаждений, а у нас есть только их засохшая мумия, представления, которые, как
оболочки, сопровождали их в холодном воспоминании.
§ 310
Корень нашего существования лежит вне сознания, но само наше существование лежит
целиком в сознании. Существование без сознания не было бы для нас совсем
существованием .
Далее, время - форма сознания. Но у него только одно измерение. Поэтому-то и у
всего нашего существования только одно измерение, благодаря чему оно очень
близко подходит к несуществованию; оно получает, следовательно, сплошь характер
ничтожности. Ибо, таким образом, ведь прошлое совершенно ничтожно, будущее
также, на219
стоящее - без протяжения; не остается ничего от всего существования. Это -
существование без ширины и глубины: это - явление, которое выражает только такую
же претензию на существование, как геометрическая линия - на заполнение
пространства. Кто, как Гоббс, отвергает линию без ширины, пусть всмотрится в ход
своей собственной жизни.
§ 311
Оглянись на печальные периоды твоей жизни и воспроизведи снова перед твоими
духовными очами сцены огорчения, многие часы одинокой скорби. Что видишь ты?
Простые картины, которые равнодушно стоят перед тобой. То мучение, которое
оживляло их, ты не можешь воскресить вместе с ними. Картины стоят теперь перед
тобой, бездушные и равнодушные. Почему? Потому что все это - простая скорлупа
без ядра, все это существует только в представлении, потому что видимое и
представляемое - простая оболочка, которая приобретает значение только от того,
что в ней заключается, - от воли и ее движений. Мир представления со всеми его
сценами, печальными и радостными, не реальное, а только зеркало реального.
Реальное - это воля, твоя воля: после всей печали и радости, через которые она
прошла, она все еще налицо в неуменьшенной реальности. Те сцены печали и радости
стоят перед нами как простые, мертвые, равнодушные картины, потому что они и
раньше, да и вообще, не были ничем иным.
Короче - можно сказать так:
Что отличает пустую картину прошлого от настоящей действительности?
В области одного представления - ничто; ибо в качестве представления одно так же
совершенно, как другое.
А отличает их то, что в последней заключается, кроме всего, еще и сильное или
слабое движение воли; оно вложено в нее действием, завернуто в нее и дает ей
таким путем реальность, наподобие того, как зернышко соли придает безвкусной
воде известный вкус.
§ 312
Ut mundus, sive homo, summam ac veram felicitatem adipisceretur, ante omnia
oporteret, tempus sistere [1].
1 Чтобы мир или человек обрел высшее и истинное счастье, нужно было бы прежде
всего исчезнуть времени (лат.).
§ 313
Если толком подумать, то придешь к заключению, что все, что погибает, собственно
никогда взаправду и не было.
К УЧЕНИЮ О СТРАДАНИИ МИРА
§ 314
На одном из предшествовавших листов я разъяснил, до какой степени этот мир
должен быть полон горя, вражды с самим собою, ошибки, глупости, злобы, потому
что он существует благодаря тому, чего не должно бы быть. Именно потому
рассудок, который тоже обусловлен тем, чего не должно бы быть, а именно
временем, - никогда не может познать истинное существо вещей.
§ 315
Чтобы человек сохранил в себе возвышенный образ мыслей, направлял свои мысли от
временного к вечному, одним словом - чтобы в нем жило высшее сознание, ему
необходимы боль, страдание и неудачи так же, как кораблю - отягчающий его
балласт, без которого он не измерит глубины, станет игрушкой волн и ветров, не
пойдет по определенному пути и легко перевернется.
§ 316
1) Что мы вообще хотим - в этом наше несчастие; а чего именно мы хотим, это
совершенно безразлично. Но хотение (основная ошибка) никогда не может быть
удовлетворено; поэтому мы никогда не перестанем хотеть, и жизнь представляет
собою длительную ошибку; ибо она ведь только явление хотения, объективированное
хотение. Мы постоянно мним, что желанный объект может положить конец нашей воле,
между тем как, наоборот, только мы сами можем сделать это [1] - тем именно, что
мы перестанем хотеть. Это (освобождение от воли) происходит в силу высше222
го познания; поэтому Oupnekhat, vol II, p. 216 говорит: tempore quo cognitio
simul advenit amor e medio supersurrexit; под amor здесь имеется в виду майя
(Maja), которая именно и представляет собою хотение, любовь (к объекту),
объективирование чего, или явление и есть мир, и которая в качестве основной
ошибки одновременно как бы является началом и зла, и мира (что, собственно, одно
и то же). Из последнего ясно, что несравненно больше истины сказать: дьявол
создал мир, чем: Бог создал мир; точно так же больше истины в утверждении: мир
одно с дьяволом, чем: мир одно с Богом. Ведь высшее сознание не принадлежит к
миру, а противостоит ему, не хочет его.
1 Ибо желанный объект, как только он достигнут, принимает только иной вид и
стоит перед нами снова: это - истинный дьявол, который дразнит нас каждый раз
под новой внешностью. Бесконечно разнообразны меняющиеся мотивы - мотивыпримеры,
из совокупности которых мы должны путем абстракции найти сущность нашей
воли. Без мотивов нельзя было бы прийти ни к какому познанию воли - как глаза не
видят без раздражения света. Глаза и солнце, воля и ее мотивы, короче говоря -
весь мир дается сразу. Ведь они и представляют только явление единой воли.
Индусы считают, что солнце возникло из глаза, а пространство - из уха.
2) То, что у нас есть вообще объект, делает нас субъектом и благодаря этому -
конечным существом: что за объект, это безразлично. Какая разница между тем, что
я теперь рассматриваю дерево, и тем, что кто-нибудь тысячу лет тому назад
рассматривал какое-нибудь дерево? - Никакой! В обоих случаях в сознании субъекта
находится объект - дерево; то же, что не знает и не понимает времени, это - идея
дерева.
Время не может ни помочь нам, ни вредить, ибо оно - бесконечное ничто.
§ 317
Our life is a scrape we got into not knowing how [1].
1 Наша жизнь - это лоскуток, в который мы закутываемся, сами не зная как
(англ.).
§ 318
Жизнь каждого человека, если ее обозреть в целом, представляет собою трагедию; а
рассматриваемая в частностях, она - комедия.
Жизнь дня, мука мгновения, желания и страхи недели, невзгоды каждого часа - все
это сплошь сцены из комедии. Но тщетные стремления, разбитые надежды, роковые
ошибки всей жизни и в заключение смерть - вот трагедия.
Отсюда и происходит то, что для трагедии годятся только такие деяния, которые
касаются жизни во всем ее целом, а не частностей; поэтому в ней могут выступать
почти только князья и полководцы, т.е. люди, которые представляют собою многих и
деяния которых простираются далеко; поэтому и мещанская трагедия удается не
легко, ибо жизнь en detail всегда комедия, как бы печальна она ни была. Оттого
комедия с героями-князьями удалась бы не легко, ибо их деяния направлены на
великое, - разве, впрочем, если трактовать героев пьесы не как князей, а только
как членов их семьи.
Что касается того, что мы таким образом в одно и то же время играем и комедию, и
трагедию, то это вполне соответствует сомнительному, двойственному характеру
этой жизни, которую только эвфемистически и par courtoisie называют бытием,
тогда как она сплошь уничтожение [1]. Ибо прошедшие сцены так же не обладают
реальностью, как приснившиеся, а сегодня будет завтра прошедшим.
1 Необыкновенно хорошо показывает скорбность нашего существования то
обстоятельство, что мы должны и
...Закладка в соц.сетях
