Жанр: Философия
Введение в философию. Новые паралипомены. Об интересном
...я
одинаково чисто и энергично. Что бы из этого мира ни показать кому бы то ни
было, последний не может ничего отрицать, хотя бы он сам и не нашел этого.
Объяснить чужое отдельное одобрение из случайного совпадения образа мыслей можно
лишь тогда, когда человек писал в манере, по моде и в духе своей эпохи, т.е.
безо всякой оригинальности, или составлял такие же рассуждения, какие составляет
всякий и сам, т.е. был тривиален. Помимо же этого, различие одной
индивидуальности от другой слишком велико.
Итак, уже одно чужое одобрение, настоящее или компетентное, дает гарантию тому,
что самостоятельно продумано и оригинально. В противоположность этому, одно
чужое неодобрение или даже неодобрение многих ничего не значит; ибо оно, если
даже не вытекает из дурной воли, может очень часто являться плодом недостаточной
способности понимания. Но пройти путь из одной головы в другую мысль должна,
если одобрение, которое встречает ее, должно служить показателем ее ценности.
Частое исключение составляет случай, когда сообщаемые понятия уже имелись в
чужой голове, и, следовательно, данное произведение - не более как простое
повторение уже известных понятий, которые твердо установлены во многих головах.
В этом случае произведение не оригинально, а все сказанное применимо только к
оригинальному. На этом исключении и покоится одобрение того дурного, на что
существует большой спрос. Все его читатели и почитатели сравнивают его - но
никогда не с миром интуитивным, а только с господствующими понятиями.
307
§ 501
Озорий (de gloria) верно заметил, "что слава бежит от того, кто за ней гонится,
и, наоборот, следует за тем, кто не обращает на нее внимания и не ищет ее".
Ибо всякое преднамеренное стремление к славе являет людям доказательство того,
что данный человек не относится с полной серьезностью к самому делу - иначе он
не придавал бы такой большой цены тени или отзвуку этого дела, - согласно
принципу, что аффектирование какого-нибудь свойства указывает на его отсутствие.
Итак, для своей славы не следует делать ничего другого, как только заслуживать
ее: следовательно, не умалять других, чтобы этим относительно возвысить себя
[1]; не позволять друзьям хвалить себя и вообще не стремиться преднамеренно
возбуждать к себе внимание; не восхвалять своего дела и вообще не подымать шума,
а ждать, пока заслуга сама начнет говорить за себя, что она непременно в конце
концов и сделает, как и, наоборот, слава, созданная искусственно, должна будет
рано или поздно погаснуть. Ибо всем этим раздражаешь еще, помимо всего, дух
противоречия и обостряешь и без того постоянно возбужденную зависть.
1 Quoi de plus aot de se montrer petit, voulant paraitre grand (Нет ничего
глупее выказывать себя малым, между тем как желаешь показаться великим).
§ 502
Те, кто достиг настоящей и заслуженной славы, не могут придавать ей никакого
значения; ибо человеческий род представляется им как раз настолько же малым,
насколько они ему - великими, и его слабые соединенные голоса, достигая их
слуха, звучат лишь как жалкое кваканье. Но здесь и наступает то, о чем говорит
Аристотель, а именно, что хотя отдельные лица, которые составляют публику,
обыкновенно не способны к верным суждениям, но сама эта публика судит в
большинстве случаев верно и метко.
§ 503
Что Упнекхат читают и знают так мало, спустя тридцать лет после появления на
немецком языке; что "Разные сочинения" Лихтенберга, вместо того чтобы выдержать
новые издания, спустя 33 года, должны продаваться по очень пониженной цене; что
гетевское учение о цветах все еще после 22 лет везде считается ложным - все это
характерные черты немецкой публики, о которых никогда нельзя забывать, если
возлагаешь на нее известные надежды.
§ 504
Чтобы ориентироваться в интеллектуальном характере немцев и в тех надеждах,
которые можно возлагать на них, я заметил себе несколько устойчивых пунктов, на
которые в соответственных случаях я всякий раз обращаю свой взор: Вот они: 1)
Фихте, этого переходящего всякие границы шута Канта, все еще, 40 лет спустя
после его выступления, называют рядом с Кантом, как если бы он был ему ровня.
??? - 2) В течение 24 лет еще не понята истинность гётевского учения о цветах.
3) "Разные сочинения" Лихтенберга не только не дожили до второго издания, но
спустя 32 года после их появления предлагаются издателем за бесценок, в то время
как сочинения господ Залата, Круга, Гегеля и т.д. выдержали несколько изданий.
Правда, утверждают, что немцы выдумали порох - но я не могу присоединиться к
этому мнению.
На вопрос об отношении отдельных выдающихся умов к их нациям я нашел долго
искомый ответ у Бэкона.
§ 505
Нет нужды "чернить дурное": мода, которая дарит его благосклонностью, долго не
проживет, и тогда каждый увидит его в настоящем свете. А порицанием его вы
всегда спускаетесь до некоторой степени аu niveau с ним; да и трудно всегда
опережать время; а благодаря времени дурное тонет в силу собственной тяжести.
Самая попытка указать, почему данное дурное дурно, была бы сизифовым трудом.
Сказанное неверно - в силу обоих совпадающих между собою изречений Вольтера и
Гёте, которые я привел в предисловии к Этике.
§ 506
Матерьял или круг деятельности людей дела - это воля людей; они придают ей
нужное движение, и она становится орудием их деяний. Можно наверняка
рассчитывать на волю людей, коль скоро на нее надлежащим образом воздействуют
мотивами; ибо воля имеется у всех в полной мере: ведь она - субстанция человека.
Кругом деятельности людей-творцов служит интеллект людей: он должен понимать и
ценить их произведения; но он составляет лишь акциденцию человека и обыкновенно
до такой степени слаб, а притом еще и так подавлен господством, которое имеет
над ним воля со своими наклонностями и страстями, что его почти всегда
оказывается недостаточно. Вот и выходит, что нет пророка в своем отечестве, и
творцы обыкновенно не имеют другой награды, кроме как славу в потомстве.
Напротив, у людей дела для каждого деяния есть только один благоприятный момент
времени - один случай; творениям же остается неизмеримое время для их оценки, и
их создатели могут сказать: si eso no es su siglo, muchos otros lo seran.
§ 507
Никто, конечно, никогда не наслаждался больше, чем Гёте, косвенными и
второстепенными преимуществами гения (популярность, признание, слава, высокое
положение, почести и созданное всем этим личное благополучие). Но кто поверит,
что его счастие состояло в наслаждении этими благами, а не его собственным
духом, и что он не убегал охотно от хвалебного гула своих почитателей в
одиночество, к собственным мыслям?
Этих косвенных выгод достигают с помощью таланта гораздо легче и удобнее; а
гений, напротив, влечет за собою очень много косвенных невыгод, так как
одаренный гениальностью человек - совершенно иного рода, чем все остальные,
исключителен, изолирован, одинок, негоден к повседневной обыкновенной
деятельности и течению человеческой жизни, а кроме того, он отличается от других
особенностями своей организации, поскольку нервная система в нем преобладает
слишком неравномерно и поскольку еще он раздражителен, меланхоличен и
ипохондричен. Вот почему только величина непосредственных преимуществ
(наслаждение собственным духом) может вознаградить его за эти отрицательные
стороны и, несмотря на все, сделать гениальность все-таки желанной.
§ 508
Конечно, самонаслаждение, которое гений испытывает от самого себя и своих
созданий, и та незначительность, в какой предстают ему люди, настраивают его так
возвышенно, что он мог бы относиться вполне равнодушно к тому, будет ли он среди
таких существ пользоваться славой или нет. Но этот мир не вмещает в себе
идеалов: его гении остаются людьми, у них есть слабости, среди которых жажда
славы - далеко еще не самая большая.
§ 509
Кто хочет совершить что-нибудь великое, тот не должен стремиться угодить своим
творением кому бы то ни было, кроме самого себя: коль скоро он погонится за
чужим одобрением, из его произведения не выйдет ничего великого. Что создал бы
Шекспир, если бы он принимал во внимание восприимчивость и одобрение других? Как
мало, конечно, мог рассчитывать на одобрение и понимание Гёте, когда он писал
своего "Тассо"! Когда он появился, Гёшен жаловался на плохой сбыт (по Римеру).
§ 510
Журнальная критика властвует не над суждением публики, как она воображает, а
только над ее вниманием; поэтому единственный способ насилия над нею состоит в
замалчивании. Порицание же со стороны критики должно быть для всякого уважающего
себя писателя одинаково желанно, как и ее похвала: это одно и то же.
§ 511
Глупец - тот, кто думает, что люди en masse обладают способностью к объективной
участливости в чем бы то ни было, т.е. что они могут живо интересоваться
истинной красотою: коль скоро что-нибудь подобное возбуждает их волнение, вы
можете быть уверены, что за этим кроется какой-нибудь интерес воли и что
взволнованная таким образом масса представляет собою партию.
§ 512
Почти так же легко, как воздается должное писателю умершему, воздается оно и
живому, после того как вымрет то поколение, среди которого и для которого он
писал сначала.
§ 513
Они воздвигают людям памятники, с которыми потомство со временем не будет знать
что делать. А Бюргеру они памятника не ставят.
ОБ УЧЕНОСТИ И УЧЕНЫХ
§ 514
Когда негениальным людям предлагают какое-нибудь новое учение, то они не
стараются проникнуть в его смысл и глубину, точно исследовать его и затем судить
о нем путем сравнения с тем самым объектом, который должен быть с помощью этого
учения разъяснен. Нет, они выбирают более короткий и удобный путь, а именно:
ввиду своей склонности только к отрицанию, они ищут апагогического
доказательства противоположного следующим образом: они выбирают какой-нибудь
тезис, в особенности какой-нибудь логический вывод из нового учения, и смотрят,
не противоречит ли он чему-либо такому, что для них имеет значение неоспоримой
истины; если им, к счастью, удастся установить такое противоречие, то вот
нововведение и побеждено - благодаря счастливому и остроумному применению закона
противоречия. Что противоречие может быть мнимым, что оно может быть разрешено с
помощью какого-нибудь еще скрытого момента, как только он будет раскрыт, что в
конце концов может оказаться ложной та мнимая непоколебимая истина - об этом они
ничего не хотят знать.
Такой метод применил уже с свое время Аристотель против Платона (например, в
первой книге Метафизики, гл. 7); в наше время его применяет Пфафф против Гёте; и
всюду он является каким-то паразитом, который обволакивает собою всякое новое
значительное явление.
Дело сводится в конце концов к тому, что они во всяком новом тезисе взвешивают
не его основания, а его следствия.
§ 515
Кто не стремится постигнуть сущность вещей в ее целом, великом и общем, в ее
подлинно существенном, кто, наоборот, может отвлекать от этого свое внимание в
совершенно другую сторону, для того, например, чтобы проследить причинную связь
каких-нибудь отдельных явлений в природе или чтобы выяснить себе действительный
процесс и смысл какого-нибудь отдельного события, которое, в силу отдаленности
во времени, с трудом поддается истинному познанию, - тот может сделаться великим
ученым, более того - он может даже обладать хорошим умом и быть настоящим
мыслителем, но уж наверное он чужд гениальности. Учение о цветах Гёте!
§ 516
Что большая ученость и всезнайство причиняют большой вред способности отчетливо
и живо постигать мир наглядный и, следовательно, самобытно мыслить и поэтически
творить - это объясняется следующим. Ученость заключается в произвольном
воспроизведении изученного раньше, а память - это способность упражнения
интеллекта: ее служба состоит в повиновении воле. Теперь, если воспроизведение
представлений должно направляться при посредстве воли и из глубины внутреннего
мира, то это возможно только тогда, когда мы сообщаем представлениям известную
независимость от внешнего впечатления, отклоняем их от последнего и делаем их
нечувствительными к его настоятельной силе. Значит, чем больше ход представлений
управляется изнутри, тем больше замыкает он себя от внешнего впечатления; это
входит в привычку, и способность живого интуитивного постижения реального мира
гибнет, а с ней и сила оригинального мышления и поэтического творчества.
§ 517
Часто говорят о республике ученых, но не о республике гениев. В последней дело
обстоит следующим образом: один великан кличет другому через пустое пространство
веков; а мир карликов, проползающих под ними, не слышит ничего, кроме гула, и
ничего не понимает, кроме
того, что вообще что-то происходит. А с другой стороны, этот мир карликов
занимается, там внизу, непрерывными дурачествами и производит много шуму,
носится с тем, что намеренно обронили великаны, провозглашает героев, которые
сами - карлики и т.п.; но все это не мешает тем духовным великанам, и они
продолжают свою высокую беседу духов.
§ 518
Ко второму изданию я хочу прибавить критику "Leipziger Repertorium von einer
Gesellschaft Gelehrten", в качестве первого приема со стороны современников, и к
слову Gelehrten сделать следующее примечание:
Слово Gelehrter ("ученый") производило на меня всегда своеобразное и неприятное
впечатление - может быть, в силу сознания того, как незначительно в сущности то,
что может быть изучено, и как мало, следовательно, мы говорим, когда известное
лицо называем ученым. Но больше всего это чувствуешь в таких случаях, как
настоящий, где, собственно, дело заключается в judicium и где поэтому выражение
"общество умных" (Gesellschaft Gescheuter) было бы более уместно, - но эти
господа слишком скромны, чтобы решиться на такой шаг, - и они правы.
Выражения homme de lettres, letterato, a scholar никогда не производят на меня
такого фатального действия, как выражение "ученый", потому что эти названия
трактуют дело больше en bagatelle, т.е. не хотят сказать более того, что,
собственно, в них сказано, - в них есть даже легкий оттенок иронии.
Очевидно, в каждом человеке есть соединение и противоположность врожденного и
приобретенного; когда же приобретенное делают в нем главным, как это мы имеем в
слове "ученый", выдвигающем ученость, т.е. нечто приобретенное, как
отличительный признак человека, то в этом кроется инсинуация, что врожденное в
данном субъекте не имеет выдающегося характера. Я же ценю приобретенное
бесконечно мало в сравнении с врожденным.
§ 519
Если бы духовная сила увеличивалась так же, как физические силы, от прибавления
второй и третьей равной силы, в арифметической прогрессии, то академии и
общества имели бы большую ценность. Но так как ее величина - чисто интенсивная,
которая не нарастает от пространственного размещения в ряд или вместе, как
квадрат серого цвета в дюйм величиной не становится белым от прибавления 1000
других квадратов серого цвета, то...
Но Аристотель говорит, что голос публики, хотя бы она состояла из сплошных
заурядностей, все-таки, в общем хоре, верен и внушителен - все-таки, значит!
§ 520
Берлинская академия ежегодно празднует день рождения изобретателя монад,
предустановленной гармонии и identitatis indiscernibilium. Я посоветовал бы ей
дать срисовать все эти предметы умелому художнику и украсить таким изображением
свои залы, чтобы заслуги ее великого основателя были всегда перед глазами.
§ 521
Зачем лгать на живых, чтобы почтить мертвых? Зачем приписывать последним в
академических похвальных словах все те свойства, которыми они должны были бы
обладать? И притом - в такой степени, что кто знал восхваляемых, тот не может
слышать этого без смеха. Вместо слов "il ment corame une epitaphe", которые
приводит Шанфор (?), скоро будут говорить: "comme un eloge academique".
§ 522
Академии ставят своей целью разыскание фактических, т.е. всегда только частных,
истин; этой цели и соответствуют соединенные усилия многих. Наоборот, разыскание
общих истин - дело единичных и редких людей, которые не могут ни нуждаться в
сотрудниках, ни находить их.
§ 523
Исследователи, разыскивающие скрытые и потерянные учения древних философов,
затрачивают много труда и усилий на то, чтобы думать чужим умом вместо своего,
который был бы им ближе, если бы он вообще был у них. И подобным людям может ли
оказать большую помощь след чужого ума?
§ 524
Это очень характерно, что европейские ученые (например, Крейцер и многие другие)
очень усердно и обстоятельно занимаются плоскими сказками индийской народной
религии Пураны и мифологии, между тем как мудростью Веды они пренебрегают совсем
(об Упнекхате почти никогда не бывает и речи).
§ 525
Не надо думать, что ученые до такой степени слепы, нечувствительны, окостенелы
по отношению к истинному и хорошему, что у них отсутствует всякое понимание
последнего: нет, это кажется так, покуда они заседают перед нами только в
качестве его ценителей и судей и их задача заключается лишь в том, чтобы его
признать и восхвалить; а что они, наоборот, обладают самым верным пониманием
хорошего и самым тонким тактом по отношению к чужим заслугам, это становится
очевидным, как только они решаются на плагиат: тогда они уподобляются воробьям,
которые отлично умеют выбирать самые зрелые вишни, и вы с изумлением видите,
какие они тонкие знатоки. Здесь, наконец, и находится тот пункт, где чрезмерная
несправедливость обращается в свою противополож317
ность и влечет за собою, как и всякое зло, исцеление от самой себя. По отношению
ко мне это проделали господин Розас, а также (сказать правду) и Брандис;
вероятно, и некоторые другие еще, о ком я ничего не знаю. Когда вы их уличите,
то ео ipso они обращаются в ваших искренних и страстных панегиристов, и тогда
оказывается, что они поработали для нашего правого дела, а не на пользу своего
ничтожества. В этом и есть отраднейшее торжество.
Только что сделанное замечание представляет собою параллель и аналогию к
замечанию Рошфуко, р. 115, maxime 561, где он показывает, как мы хорошо замечаем
собственные проступки, когда дело идет о том, чтобы скрыть их: точно так же
сказанное мною выше показывает, как мы отлично видим чужие заслуги, когда дело
идет о том, чтобы присвоить их себе.
§ 526
Пойми ясно и отчетливо все ничтожество людей вообще, затем ничтожество твоего
века и, в особенности, немецких ученых - и тогда тебе не придется уже стоять с
твоим произведением в руках и спрашивать: "Кто же из нас помешался: человечество
или я?"
§ 527
Студентов-карьеристов порицали достаточно часто; но профессора-карьеристы - это
нечто понятное само собой.
§ 527а
Щеголять в заголовках книг своими титулами и званиями в высшей степени
непристойно: в литературе не имеют значения никакие иные преимущества, кроме
духовных; кто хочет предъявлять там другие, тот показывает этим, что не имеет
первых.
§ 528
Как низко в сравнении с древними ставит нас тот факт, что самое главное в нашей
учености заключается в том, чтобы понимать язык, на котором в то время говорил
каждый носильщик!
§ 529
В республике ученых во все времена старались в каждом отделе подчеркнуть все
посредственное, умалить истинно ценное, даже - великое, а где можно, то и совсем
устранить его как неудобное.
О ПИСАТЕЛЬСТВЕ И СТИЛЕ
§ 530
Когда мысль возникает у меня в неясной форме и витает предо мной слабыми
очертаниями, мною овладевает невыразимое желание схватить ее: я все отбрасываю
прочь и гонюсь за нею, как охотник за дичью, по всем изгибам, выслеживаю ее со
всех сторон и пересекаю ей дорогу, пока не поймаю ее, не сделаю ясной и не
перенесу ее, побежденную, на бумагу. Но иногда она все-таки ускользает от меня,
и тогда мне приходится ждать, пока другой какой-нибудь случай снова не вспугнет
ее; и как раз те мысли, которыми я овладел после нескольких напрасных попыток,
обыкновенно - самые лучшие. А когда при такой охоте за мыслью меня прерывают, в
особенности ревом животных, который врезается в мои мысли, как секира палача -
между головой и туловищем, тогда я испытываю одно из тех страданий, каким мы
подвергаем себя, спускаясь в один мир с собаками, ослами, утками.
§ 531
Самый подходящий, т.е. истинно философский, стиль для истории - это иронический.
Стиль Тацита - горько-иронический.
§ 532
Кто намеревается совершить далекое путешествие к потомству, тот не должен тащить
с собою бесполезного багажа - ибо надо быть налегке, чтобы можно было плыть вниз
по длинному потоку времени. Кто хочет писать для всех времен, тот должен быть
краток, сжат и ограничен существенным: он должен до скупости задумываться над
каждой фразой и над каждым словом - нельзя ли обойтись и без них, подобно тому
как, укладывая дорожный сундук для дальнего путешествия, мы раздумываем над
каждой мелочью - нельзя ли не брать и ее [1].
1 [Позже: ] То же самое говорит Вольтер в своих Pensces par... in 12, которые
тогда еще не появлялись.
Это чувствовал и делал каждый, кто писал для всех времен. Широковещательным,
конца не знающим болтунам, которые кидают публике непереваримые вещи, например
Фихте, никогда и в голову не приходила эта мысль: да и к чему бы это послужило?
§ 533
Большая трудность всякого изъяснения заключается в том, что, с одной стороны,
богатство и полнота выражения и мыслей доводит впечатление от речи до высшей
степени силы, а с другой стороны, каждая лишняя мысль и выражение ослабляет силы
мыслей и слов надлежащих и метких - как подлитая вода ослабляет напиток. Поэтому
Вольтер и сказал: l'adjectif est l'ennemi du substantif. Искусство живого
изложения состоит в том, чтобы соблюсти надлежащую меру и метко выделить
существенное и особенно характерное, все же несущественное и более слабое -
отбросить. Оттого не меньше мудрости требуется для того, чтобы отвергнуть, чем
для того, чтобы употребить. В этом отношении с искусствами словесными дело
обстоит точно так же, как и с архитектурой.
Гердер обыкновенно употреблял три слова там, где можно было обойтись одним.
§ 534
Когда читаешь Гамана, то это содействует смелости выражения и изложения; но в
наши дни чувствуется больше нужды в ограничении такой смелости, чем в поощрении.
§ 535
Быть записанными и напечатанными, чтобы действительно составить некую часть в
литературе известной нации и жить века, заслуживают только те мысли, которые
способен мыслить совершенно необыкновенный индивидуум, и то лишь в совершенно
исключительные моменты. Ибо только они и есть те мысли, которые человечество
могло развить из себя лишь один раз - и может быть, никогда больше - и которые
поэтому заслуживают, чтобы их удержали и сохранили.
Записать факты и их ближайшую связь может почти каждый, а способный человек
может сделать это во всякое время. Но на собственные творения духа, на мысли,
которые, как такие и сами по себе, обладают вечной ценностью, обыкновенный
человек не способен никогда, а гений - только в редкие мгновения. Поэтому всякое
творение духа, притязающее на такую объективную ценность, неудачно и обречено
гибели, если автор его обладает только нормальными духовными силами, а также,
хотя оно в таком случае и менее неудачно и позднее погибает, - если он писал его
как очередную работу, к которой он, как всегда, приступил с мыслью: "Ну, а
теперь я засяду писать". Ибо в таком случае пишет он только по воспоминанию, и
притом по воспоминанию совершенно общему, добытому абстракцией из многих
разновременных интуиции. У него налицо одни только понятия; в минуты же
вдохновения человек пишет под влиянием наличной интуиции, нового свежего
appercu, перед которым для него исчезает весь остальной мир. Всякое другое
мышление - это простое перетасовывание уже законченных, готовых понятий,
разделение и соединение их, как это делается в уравнениях с алгебраическими
величинами. Подобно такому алгебраическому вычислению, оно представляет собою
только выяснение того, что было уже дано в самой задаче: превращение implicite
данного в explicite познанное; а таким путем не возникает, собственно, никакое
новое знание на свете. Подобное знание вытекает только из интуитивного
постижения вещей с какой-нибудь новой стороны. Оно создается само собою, а не
так, как мышление, т.е. не путем напряжения, которое в конечном счете все-таки
исходит из воли - последняя же в интуитивном познании совсем не участвует.
§ 536
Всякий, кто писал гениально, видел духов. Ибо если бы он воспринимал
действительность, то он приспособился бы к человеческому мнению вообще или к
заблуждениям своего времени, не выражался бы метко в каждом слове, совершенно
наперекор и этому мнению, и этим заблуждениям, и не проходил бы часто мимо
господствующего заблуждения, не удостаивая его заметить, хотя бы в форме
противоречия.
§ 537
Обилие цитат увеличивает наше притязание на ученость, но уменьшает притязание на
оригинальность, а что такое ученость в сравнении с оригинальностью! Оттого
цитатами надо пользоваться только там, где мы действительно нуждаемся в чужом
авторитете. Иначе же, когда мы подтверждаем свое мнение аналогичным изречением
какого-нибудь прежнего великого писателя, то зависть же представит дело так,
будто мы и самую мысль почерпнули только из этого источника (так поступил,
например, Ретце с одним словом Якоба Бёме). Итак, если мы находим, что великие
прежние авторы держатся одного мнения с нами, то это очень пригодно для того,
чтобы укрепить и поощрить нас в нашей уверенности, что наши мысли верны. Но
цитировать этих авторов не следует, исключая особые случаи - например,
"Физиологию" Шталя, и вообще цитировать надо больше из тех специальностей,
которые нам совершенно чужды, чем из нашей собственной. Ибо если мы правы, то
право останется на нашей стороне и без ссылок на прежние сходные изречения. Ведь
коль скоро с нами истина, то какое же значение може
...Закладка в соц.сетях
