Жанр: Философия
В поисках утраченного времени 7. Обретенное время
...не находил. Как соискатель степени бакалавра,
приковывая взгляды к лицу экзаменатора, тщетно пытается найти там ответ, который
следовало бы поискать в собственной памяти, так, всг еще улыбаясь ей, я приковал
свои взоры к чертам крупной дамы. Мне показалось, что это были черты г-жи Сван,
и моя улыбка оттенилась почтительностью, в то время как моя нерешительность
убывала. Тут, секундой позднее, я услышал, как крупная дама сказала мне: "" Вы
приняли меня за мать, действительно, я стала сильно на нее похожа "". И я узнал
Жильберту. Мы порядком поговорили о Робере, Жильберта вспоминала о нем с
уважением, — как о замечательным человеке, которым, как она хотела показать
мне, она восхищалась, которого она понимала. Мы напомнили друг другу, сколь
часто идеи, высказывавшиеся им некогда о военном искусстве ( ибо зачастую он
пересказывал ей в Тансонвиле те же постулаты, что излагал он мне в Донсьере и
позднее ), да и по целому ряду вопросов, были подтверждены последней войной.
"" Я даже не могу сказать, как простейшие вещи, о которых он мне говорил в
Донсьере, поражают меня теперь, да и поражали меня во время войны. Последние его
слова, когда мы расставались, чтобы уже никогда не встретиться, были о том, что
он ожидает от Гинденбурга, как от генерала наполеоновского склада, одного из
типов наполеоновских баталий, имеющей целью разделить двух противников, может
быть, добавил он, англичан и нас. Но не прошло и года после смерти Робера, как
критик, к которому он испытывал глубокое почтение, и который, видимо, оказал
большое влияние на его военные идеи, г-н Анри Биду, написал, что наступление
Гинденбурга в марте 1918-го333 было "баталией разделения сосредоточенными силами
противника двух связанных противников, маневр, который получился у Императора в
1896-м на Апеннинах, но не удался в 1815-м в Бельгии". А незадолго до того Робер
сравнивал баталии с такими пьесами, где не всегда легко узнать, чего же хотел
автор, где сам он изменяет план по ходу написания. Впрочем, по поводу этого
немецкого наступления в 1918-ом, Робер, наверное, не согласился бы с таким
толкованием г-на Биду. Другие критики считают, что продвижение Гинденбурга в
амьенском направлении, затем вынужденная остановка, продвижение во Фландрию,
затем еще одна остановка, в целом, случайно сделали из Амьена, а затем из Булони
цели, которых заранее Гинденбург не намечал334. И если любой может переделать
пьесу в своем стиле, есть такие, кто видит в этом наступлении начало
молниеносного марша к Парижу, другим видятся беспорядочные мощные удары, чтобы
разбить английскую армию. И даже если распоряжения, отданные командиром, не
подходят под ту или иную концепцию, критики всегда вольны сказать, как
Муне-Сюлли Коклену, уверявшему его, что "Мизантроп"335 не был пьесой грустной и
драматической, как Муне-Сюлли хотел сыграть ( ибо Мольер, по свидетельству
современников, давал ей комическую интерпретацию и смешил ею ): "Ну, значит,
Мольер заблуждался".
И об авиации, — помните, что он говорил ( как он, кстати, замечательно
выражался ): "Нужно, чтобы каждая армия была Аргусом с сотней глаз"? Увы! ему не
довелось увидеть подтверждения своим словам "". — "" Вы ошибаетесь, — ответил
я, — битва на Сомме, — и он об этом хорошо знал, — началась с ослепления
противника: ему выкололи глаза, уничтожив самолеты и привязанные аэростаты "".
— "" Действительно! "". И так как с тех пор, как ее жизнь подчинялась
исключительно Разуму, она стала несколько педантичной, она добавила: "" И он
настаивал, чтобы мы вернулись к старым средствам. Знаете ли вы, что
месопотамские походы в эту войну ( она, должно быть, читала об этом в свое время
в статьях Бришо ) постоянно повторяли, без изменений, ксенофонтов анабазис?
Чтобы переправиться из Тигра на Евфрат, английское командование использовало
беллоны, длинные и узкие лодки, гондолы тех мест, — а их, кстати, использовали
и древние халдеи "". Мне пришло на ум, благодаря этим словам, что в некоторых
местах можно наблюдать некоторый застой прошлого, которое, своего рода особенным
тяготением, неопределенное время недвижимо, и оно пребывает без изменений. Но,
быть может, благодаря тем страницам, которые я прочел в Бальбеке, когда Робер
был рядом, больше меня впечатлило — как если бы я нашел во французской деревне
ров, описанный у г-жи де Севинье, — увидеть на Востоке, в связи с осадой
Кут-Эль-Амары ( "" Кут-эмир, как мы говорим Во-ле-Виконт и Байо-л'Евек "", --
как сказал бы комбрейский кюре, если бы в своей этимологической жажде дошел до
восточных языков ), как вернулось, подле Багдада, имя Басры, столько раз
упоминаемой в "Тысячи и одной Ночи", куда так часто попадает, каждый раз, как
отправляется из Багдада или возвращается туда, чтобы сесть на корабль или сойдя
с него, — задолго до генерала Таунсенда и генерала Горринджера336, — во
времена халифов, Синдбад-Мореход.
"" У меня такое ощущение, что он уже замечал, как в войне, — сказал я ей, --
стало проявляться что-то человеческое, что она питает себя, как любовь или
ненависть, что ее можно рассказывать, как роман, — и стало быть если кто-то
возьмется утверждать, что стратегия — это наука, это ему не поможет понять
войну, потому что война теперь не стратегична. Врагу не более известны наши
планы, чем нам понятны намерения нашей возлюбленной, и эти планы, быть может,
неизвестны и нам самим. Собирались ли немцы, когда они наступали в марте
1918-го, взять Амьен? Мы об этом ничего не знаем. Может быть, они того не знали
и сами, и сам ход событий, их продвижение на запад к Амьену, определял замысел.
Предположив, что война научна, еще следовало бы изобразить ее, как Эльстир
рисует море, — но в другом смысле, исходя из иллюзий, верований, исправляемых
мало-помалу, примерно так, как Достоевский рассказывает жизнь. Впрочем,
очевидно, что война подпадает вовсе не под стратегию, но, скорее, под медицину,
включая непредвиденные обстоятельства, которых клиницист надеется избежать, типа
русской революции "".
По ходу этого разговора Жильберта говорила мне о Робере с почтением, которое,
казалось, относилось скорее к моему старому товарищу, чем к ее почившему
супругу. Словно бы она говорила этим: "" Я знаю, как вы им восхищались. Знайте
же, что я сумела понять этого замечательного человека "". И однако, любовь,
которой она определенно уже не испытывала к своему воспоминанию, была, может
быть, еще и далекой причиной некоторых особенностей ее теперешней жизни. Так,
Жильберта теперь была неразлучна с Андре. Хотя последняя, в первую очередь
благодаря таланту супруга, а также собственному уму, проникла, — конечно, не в
среду Германтов, — но в намного более значительное общество, чем то, где она
доселе вращалась, удивительно было, с чего бы это маркиза де Сен-Лу решилась
стать ее лучшей товаркой. Дело же скорее означало склонность Жильберты к тому,
что она считала артистической жизнью, и к некоторому социальному вырождению. Это
объяснение вполне вероятно. Однако мне на ум пришло нечто другое, — я всегда
понимал, что образы, которые видимы нами вкупе, как правило, являются только
частичным отражением, подчас воздействием первого, довольно отличного
соединения, хотя и симметричного последующим, но крайне от них удаленного. Я
подумал, что если каждый вечер можно встретить вместе Андре, ее мужа и
Жильберту, то, может быть, потому, что намного раньше стало известно, что
будущий муж Андре жил с Рашелью, затем оставил ее ради Андре. Вероятно,
Жильберта тогда, находясь в своем слишком далеком и высоком обществе, ничего об
этом не знала. Но она должна была узнать об этом позднее, когда Андре достаточно
поднялась, а сама она опустилась, чтобы они друг друга заметили. Тогда, должно
быть, на нее и оказал воздействие авторитет женщины, ради которой Рашель была
оставлена мужчиной, — наверное, обольстительным, раз она предпочла его Роберу.
Так что, быть может, Андре напоминала Жильберте юношеский роман, ее любовь к
Роберу, и Жильберта испытывала сильное уважение к Андре, в которую с завидным
постоянством был влюблен мужчина, любимый этой Рашелью, которую, чувствовала
Жильберта, Сен-Лу любил намного сильнее, чем ее саму. А может быть, напротив,
подобные воспоминания не играли никакой роли в предрасположенности Жильберты к
этой артистической чете, и следовало здесь видеть, как то бывает у многих,
просто несоотносимые наклонности светских женщин — и обучиться, и
опуститься337. Жильберта, может быть, настолько забыла Робера, насколько я
Альбертину, и если даже ей и было известно, что писатель оставил Рашель ради
Андре, то она никогда об этом не думала, встречаясь с ними, и это не сыграло
никакой роли в ее пристрастии. Решить, было ли мое первое предположение не
только возможным, но и истинным, можно было только благодаря свидетельству
заинтересованных лиц, — это единственное средство, которое в подобных случаях
остается, если бы в их доверии можно было обнаружить и проницательность, и
искренность. Но первое встречается там редко, а второе никогда. В любом случае,
встреча с Рашелью, ставшей теперь знаменитой актрисой, не могла доставить
особенного удовольствия Жильберте. Так что я был раздосадован, когда узнал, что
она будет читать стихи на этом утреннике, как обещали, "Воспоминание" Мюссе и
басни Лафонтена.
Слышалось, как принцесса де Германт повторяет — с некоторой экзальтацией и
полязгиванием, объяснявшимся ее вставными челюстями: "" Да это же наш кланчик!
наш клан! Как я люблю эту юность, такую умную, такую деятельную, ах! как вы
мужикальны! "" И она воткнула крупный монокль в круглый глаз, слегка
улыбающийся, слегка извиняющийся, что не может сохранить живость надолго, но
решилась вторить "деятельности", чтобы "быть в кланчике" до самого конца.
"" Но что вас тянет на такие людные мероприятия? — спросила меня Жильберта. --
Вот уж не представляла, что встречу вас на этой живодерне. Само собой, я
рассчитывала встретить вас где угодно, но не на одном из гульбищ моей тетки --
раз уж тетка в наличии "", — добавила она с лукавинкой, ибо, будучи г-жой де
Сен-Лу несколько дольше, чем г-жа Вердюрен — принцессой, она считала себя одной
из Германтов от рождения и была поражена мезальянсом, совершенным дядей при
женитьбе на г-же Вердюрен, — мезальянсом осмеянным, к тому же, тысячу раз при
ней в семье; естественно, лишь за спиной Жильберты говорилось о мезальянсе,
совершенным Сен-Лу при женитьбе на ней. Она испытывала, впрочем, тем больше
презрения к этой поддельной тетке, что, в связи с некоторой извращенностью,
благодаря которой интеллигентная публика избегает обиходных манер, также из
потребности пожилых людей в воспоминаниях, ну и, наконец, чтобы попытаться
придать прошлому свою новую изысканность, принцесса де Германт любила говорить о
Жильберте: "" Я скажу вам, что для меня это не новые знакомства, я так дружила с
матерью этой милашки; знайте же, это была большая подруга моей кузины Марсант.
Именно у меня она познакомилась с отцом Жильберты. Что до бедного Сен-Лу, то я
уже давно знала всю его семью: его дядя некогда был моим близким другом в
Распельер "". — "" Видите, Вердюрены — это не совсем богема, — говорили мне
люди, наслушавшиеся подобных речей принцессы де Германт, — они всегда были
друзьями семьи г-жи де Сен-Лу "". Может быть, один я знал, благодаря дедушке,
что Вердюрены и на самом деле не были богемой. Но если они и не были ею, то
вовсе не оттого, что дружили с Одеттой. Рассказы о прошлом, никому уже
неизвестном, приукрашиваются с той же легкостью, как рассказы путешественников о
странах, куда никто никогда не ездил. "" В конце концов, — заключила Жильберта,
— раз уж вы иногда сходите со своего столпа, не больше ли подошли вам скромные
вечеринки у меня в узком кругу, куда я пригласила бы симпатичных и умных людей?
Такие столпотворения, как здесь, всг-таки, вам противопоказаны. Я видела, что вы
болтали с моей теткой Орианой, — у нее, конечно, много достоинств, но не правда
ли, мы не ошибемся, если скажем, что она не принадлежит к мыслящей элите "".
Я не мог поведать Жильберте о мыслях, пришедших мне на ум за последний час, но
мне показалось, что в плане развлечений она могла бы мне кое в чем помочь --
хотя я понимал, что литературные разговоры с герцогиней де Германт развлекли бы
меня не больше, чем подобного рода разговоры с г-жой де Сен-Лу. Конечно, с
завтрашнего дня я собирался возобновить, хотя на этот раз и не так бесцельно,
жизнь в одиночестве. Во время работы я не позволю даже приходить ко мне, ибо
долг исполнить произведение возобладал над обязанностью быть вежливым, даже
приветливым. Наверное, они будут настойчивы, потому что не виделись со мной
очень долго; встретившись со мной, они решат, что я выздоровел; когда житейские
дневные заботы кончатся или прервутся, они потянутся ко мне, как когда-то я
тянулся к Сен-Лу; потому что — как я об этом догадался уже в Комбре, когда я
намеревался было, не отчитываясь родителям, следовать самым похвальным
намерениям, и именно в тот момент на меня сыпались упреки, — данные людям
внутренние циферблаты не совпадают на одном и том же часе. На одном бьет час
отдыха, на другом час работы, у судьи — час наказания, а час раскаяния и
глубокого перерождения у виновного прозвонил уже давно. Но у меня хватило бы
смелости ответить тем, кто придет или пришлет за мной, что у меня, — по поводу
существенных предметов, в которых незамедлительно надо разобраться, --
неотложная, архиважная встреча с самим собою. Хотя, однако, и мало связи между
нашим подлинным "я" и тем вторым, но из-за их омонимичности и общего тому и
другому тела, самоотречение, заставляющее нас приносить в жертву более легкие
обязанности, и даже удовольствия, кажется другим эгоизмом.
И всг-таки, не для того ли я буду жить вдали, чтобы заняться ими, сетовавшими,
что не видятся со мною, — чтобы заняться ими основательней, что у меня не
выйдет в их обществе, чтобы попытаться раскрыть, осуществить их? Что принесло
бы, если б, еще много лет, я тратил вечера, подталкивая в ответ на эхо их едва
выдохнутых слов настоль же напрасное звучание моих, ради бесплодного
удовольствия светского общения, исключающего всякое вдохновение? Не лучше ли
будет, если я попытаюсь описать кривую их жестов, слов, их жизни, характера,
выведу их функцию? К несчастью мне, по-видимому, пришлось бы бороться с
привычкой ставить себя на место других, которая, хотя и благоприятствует
разработке произведения, тормозит его исполнение. Благодаря ей мы из излишней
вежливости жертвуем другим не только своими удовольствиями, но и долгом, и наш
долг, — даже если он заключается для того, кто не смог бы принести никакой
пользы фронту, в том, чтобы оставаться в тылу, где он как раз полезен, — стоит
нам поставить себя на место других, противу действительности представляется
нашим удовольствием. И так как, в отличие от стольких великих людей, в жизни без
друзей и болтовни я не находил ничего трагического, я ясно понимал, что
экзальтация товарищеских отношений — это ложная дверь, ведущая к личной дружбе
( не ведущей ни к чему ) и отвращающая от истины, к которой эта возбужденность
могла бы нас привести. Но затем, когда перерывы отдохновения и общества станут
для меня необходимы, на крайний случай я, наверное, подобно известной лошади,
питающейся исключительно розами, прописал бы своему воображению не столько
интеллектуальные разговоры, которые в свете считают полезными для писателей,
сколько, как отборную пищу, легкие увлечения юными девушками в цвету. Внезапно
мне по новой захотелось именно того, о чем я страстно мечтал в Бальбеке, когда,
еще не перезнакомившись с ними, я видел, как шествуют морской кромкой
Альбертина, Андре и их подружки. Но увы! мне уже не получится встретиться с
теми, кого в этот момент я так сильно вожделел. Действие лет, изменившее
встреченных мною сегодня, и саму Жильберту, конечно же сотворило бы и из тех,
кто уцелел, в том числе и из Альбертины, если бы она не погибла, довольно
отличных от моих воспоминаний женщин. Мне было бы мучительно встретиться с ними,
ибо время, изменяющее людей, оставляет в целости их сохранившийся образ. Нет
ничего печальней, чем это несогласие между порчей и незыблемостью воспоминания,
когда мы понимаем, что девушка, которая в нашей памяти так свежа, уже не будет
такой в жизни, что мы не можем приблизиться вовне к той, которая внутри нас
кажется такой прекрасной, к той, которая возбуждает наше, вопреки всему --
интимное желание снова повидаться с нею, и нам приходится искать ее в существе
где-то тех же лет, то есть в другом существе. Дело в том, что, — как я уже
догадывался иногда, — то, что в вожделенной женщине кажется неповторимым, в
действительности ей не принадлежит. Но истекшее время еще сильнее уверило меня в
этом положении, поскольку спустя двадцать лет я инстинктивно намеревался искать
встреч не с теми девушками, которых я знал, но с теми, которые были юны теперь,
как те — тогда. ( Впрочем, это не только пробуждение наших плотских желаний, не
сообщающихся с какой-либо реальностью, потому что оно не принимает в расчет
истекшее время. Я когда-то алкал, чтобы, каким-то чудом, ко мне вошли, живые,
несмотря на то, что мне было известно, бабушка, Альбертина. Я верил, что их
увижу, мое сердце устремлялось к ним. Я забыл только, что, если бы они
действительно были живы, теперь Альбертина выглядела бы примерно как г-жа Котар
в Бальбеке, что я не увидел бы больше красивого, спокойного, улыбающегося лица
бабушки, — ей было бы уже за девяносто пять, — с которым я представлял ее и
теперь — с тем же самоуправством, с каким Богу Отцу навесили бороду, или в
XVII-ом веке облачали гомеровских героев в дворянские одеяния, не помышляя об их
древности ).
Я посмотрел на Жильберту и не подумал: "" Я хочу ее снова увидеть "", но сказал
ей, что она доставила бы мне огромное удовольствие, пригласив меня вместе с
очень юными девушками, среднего достатка, если это возможно, чтобы я мог
обрадовать их небольшими подарками, — ничего, впрочем, не требуя от них взамен,
помимо возрождения во мне былых мечтаний, былой грусти, может быть, — в
какой-нибудь невозможный день, — целомудренного поцелуя. Жильберта улыбнулась и
серьезно о чем-то задумалась.
Эльстир видел перед собой, в жене, воплощение венецианской красоты, и часто
изображал этот идеал в своих полотнах, — и я извинял себя за то, что меня
влекло, из некоторого эстетический эгоизма, к прекрасным женщинам, которые
смогли бы причинить мне страдание, что во мне было некоторое чувство
идолопоклонства к будущим Жильбертам, будущим герцогиням де Германт, будущим
Альбертинам, которых я смогу еще встретить, и которые, казалось мне, вдохновят
меня, как скульптора, отправившегося на прогулки среди прекрасных античных
статуй. Мне бы стоило, однако, подумать, что каждой из них предшествовало,
обволакивая их, чувство тайны338, и вместо того, чтобы просить Жильберту
познакомить меня с юными девушками, лучше было бы отправиться в те места, где
ничто не может связать нас с ними, где между ними и тобой чувствуется что-то
непреодолимое, где, в двух шагах, на пляже, собираясь купаться, ты чувствуешь,
что отделен от них невозможностью. Только так это чувство тайны могло
последовательно накладываться на Жильберту, герцогиню де Германт, Альбертину,
стольких других. Конечно, неизвестное и недосягаемое становится известным,
близким, безразличным или мучительным, — но при этом в нем что-то сохраняется
от былого очарования. И как на календарях, которые почтальон, желая получить
вознаграждение339, приносит нам на новый год, не было ни одного года моих лет,
где на фронтисписе, или затерявшись во днях, не хранился бы образ женщины,
которую я тогда хотел; образ подчас тем более произвольный, что, бывало, я
никогда и не видел эту женщину, как, в частности, камеристку г-жи Пютбю, м-ль
д'Орженвиль, ту или иную девушку, имя которой встретилось мне в газетном
светском отчете среди роя очаровательных вальсорок. Я угадывал, что она
прекрасна, я влюблялся в нее, лепил ей идеальное тело, возносящееся всей своей
высотой над провинциальным пейзажем, где, как я прочел в "Ежегоднике Поместий",
находились угодья ее семьи. Что до женщин, мне известных, эти пейзажи были, по
меньшей мере, двойными. Каждая из них восставала в разных точках моей жизни,
возвышаясь, как покровительствующее местное божество, поначалу посреди одного из
этих вымышленных пейзажей, наслоение которых разграфляло мою жизнь, к которому
я, мечтая о ней, ее причислил; затем следовал вид со стороны памяти, окруженной
местами, где я впервые ее увидел, которые она напоминала мне, оставаясь
привязанной к ним; ибо если наша жизнь — это кочевье, наша память оседла, и
сколь бы мы, без передыху, не убегали, наши воспоминания, прикованные к местам,
из которых мы удалились, всг еще увязывают с ними свою домоседную жизнь, подобно
временным друзьям путешественника, появившимся у него в каком-нибудь городе,
которых ему придется покинуть, когда он оттуда уедет, потому что именно там для
них, не уезжающих никогда, кончится жизненный путь, — словно он всг там еще, у
подножия церкви, перед гаванью и под деревьями бульвара. Так что тень Жильберты
падала не только на паперть церкви в Иль-де-Франс, где я представлял ее, но
также на аллею парка неподалеку от Мезеглиза; тень г-жи де Германт на влажную
тропку, где поднимались в рогозах фиолетовые и красноватые кисти, или на
утреннее золото парижского тротуара. И эта вторая особа, ведущая свое
происхождение не от желания, но от воспоминания, не была, для каждой из этих
женщин, неповторима. Ибо я смотрел на каждую с разных сторон, в разные времена,
когда они становились для меня другими, и сам я становился другим, погруженный в
мечтания другого цвета. Но закон, управлявший мечтами каждого года, собирал
вокруг них воспоминания о женщине, тогда мне известной, и всг относящееся,
например, к герцогине де Германт времен моего детства, силой притяжения было
сгущено вокруг Комбре, а всг касавшееся герцогини де Германт, собиравшей
пригласить меня на обед, вокруг совершенно отличного чувства; много было
герцогинь де Германт, как, начиная с дамы в розовом, много было мадам Сван,
разделенных бесцветным эфиром лет, и у меня не лучше получалось перескочить от
одной к другой, чем если бы мне должно было покинуть планету и переправиться на
другую, разделенную эфиром. Не только разделенные, но и отличные друг от друга,
украшенные моими мечтами разных лет, словно особой флорой, несуществующей на
другой планете; до такой степени разной, что решив уже, что я не пойду обедать
ни к г-же де Форшвиль, ни к г-же де Германт, я не мог и вообразить себе ( если
бы я подобное представил, то оказался бы в другом мире ), — хотя некто
осведомленный во мне утверждал об этом с авторитетом ученого, уверявшего, что
млечный путь возник от дробления одной звезды, — что первая не была отлична от
г-жи де Германт, ведущей свое происхождение от Женевьевы Брабантской340, а
вторая от дамы в розовом. Так и Жильберта, у которой я просил, не отдавая себе в
том отчета, позволения дружить с девушками, такими, какой некогда была и она,
стала для меня только г-жой де Сен-Лу. Я не помышлял больше, глядя на нее, о
значении, которое сыграло в моей любви ( оно было забыто и ею ) восхищение
Берготом, снова ставшим для меня просто-напросто автором своих книжек, даже не
памятуя ( помимо редких и случайных воспоминаниях ) о смятении, когда меня ему
представляли, разочаровании, изумлении от особенности его речи, — в гостиной с
белыми обшивками, уставленной фиалками, куда приносили столь рано, на множество
разных столиков, много ламп. В действительности воспоминания, составившие первую
м-ль Сван, были отрезаны от Жильберты теперешней, — овеваемые ароматом
боярышника, они были удержаны вдали силами тяготения другого универса: фразы
Бергота, с которой у них было одно тело. Сегодняшняя отрывочная Жильберта
выслушала мою просьбу с улыбкой. Затем она погрузилась в серьезные размышления.
И я был очень этому рад, потому что это помешало ей заметить группу, вид которой
ей навряд ли был очень приятен. Это была герцогиня де Германт, воодушевленная
беседой с жуткой старухой, — я разглядывал ее и никак не мог понять, кем она
была: она не напоминала мне никого. На самом деле герцогиня де Германт, тетка
Жильберты, болтала в этот момент с Рашелью, прославившейся актрисой,
собиравшейся прочесть на этом утреннике стихи Виктора Гюго и Лафонтена.
Герцогиня еще очень давно удостоверилась в том, что она занимает лучшее
положение в Париже ( не понимая, что подобное положение существует только в
душах признающих его таковым, что большинство новых лиц, никогда о ней ничего не
слышавших, не встречавших ее имя в отчете о каком-либо блестящем празднестве,
полагает, что в действительности она не занимает никакого положения ), как
только можно реже, с большими промежутками, превозмогая скуку, посещала
Сен-Жерменское предместье, наскучившее, по ее словам, до смерти, — но зато
позволяла себе причуды, например, обед с той или иной актрисой, которую она
считала восхитительной. В новой ее среде, оставшись однако всг той же, — хотя
сама она так не считала, — она по-прежнему считала, что "слегка скучать"
свидетельствует об интеллектуальном превосходстве, но выражалось ею это с
некоего рода грубостью, и в ее голосе слышалась хрипотца. Стоило мне заговорить
о Бришо, как она ответила: "" Он меня извел за эти двадцать лет "", а когда г-жа
де Камбремер сказала: "" Перечитайте, что Шопенгауэр пишет о музыке "", она
отметила эту фразу, хмыкнув: "" Перечитайте — это шедевр! Ну, это, пожалуй,
будет тяжело "". Старый д'Альбон улыбнулся, признав проявление духа Германтов.
Жильберта, как женщина более современная, осталась бесстрастна. Хотя и будучи
дочерью Свана, она, словно утка, высиженная курицей, была романтичней, и
сказала: "" Я нахожу, что это славно; в этом есть трогательное чувство "".
Я расск
...Поділитися у соцмережах
