Жанр: Философия
В поисках утраченного времени 7. Обретенное время
...рафии Рашели, даже имени которой она не знала, старалась подражать
некоторым привычкам актрисы, чтобы понравиться Роберу — так, в частности,
постоянным красным бантам в волосах, черной бархотке на руке, и еще она
выкрасила волосы, чтобы казаться брюнеткой. Затем, чувствуя, как огорчения
портят лицо, она решилась исправить и это. Подчас она не знала меры. Однажды
вечером в Тансонвиль должен был на сутки приехать Робер, и в облике Жильберты,
вышедшей к столу, меня что-то чрезвычайно поразило, — я увидел, как сильно она
отличается не только от той, кем она была когда-то, но и от себя теперешней, --
и застыл, изумленный, словно бы предо мной сидела некая актриса, разновидность
Феодоры17. Я чувствовал, что, вопреки своей воле, из любопытства узнать, что же
она изменила, я слишком пристально ее рассматриваю. Впрочем, этот интерес вскоре
был удовлетворен, когда, несмотря на предпринятые ею меры предосторожности, ей
пришлось высморкаться. На платке осталась богатая гамма, — эта палитра
свидетельствовала, как сильно Жильберта накрашена. Вот отчего был окровавлен ее
рот, и она пыталась веселиться, полагая, что это делает ее краше, — в тот час,
когда к Тансонвилю подходил поезд и Жильберта не знала, действительно ли ее муж
приедет, или же она получит одну из телеграмм, образец которых был остроумно
закреплен герцогом де Германт18: "" Приехать невозможно, преследую измышление
"", — вот отчего бледнели ее щеки, покрытые фиолетовой испариной грима, чернели
провалившиеся глаза.
"" Ты понимаешь, — говорил он мне нарочито мягко ( тоном, так контрастировавшим
с его мягкостью прежней, спонтанной ), голосом алкоголика с модуляциями актера,
— Жильберта счастлива, и нет ничего, что я не сделал бы для ее счастья. Я
стольким ей обязан. Ты не можешь себе представить "". Самым неприятным во всем
этом было опять-таки самолюбие, — любовь Жильберты льстила ему, и, не
осмеливаясь рассказать о любви к Чарли, он изыскивал в любви, которую скрипач
питал к нему якобы, какие-то особые проявления, несколько преувеличенные, а то и
выдуманные целиком, как было известно самому Сен-Лу, — ему, у которого Чарли
что ни день просил больше денег. Именно поэтому, поручив мне Жильберту, он
возвращался в Париж. Однажды ( забегу слегка вперед, потому что я еще в
Тансонвиле ) я наблюдал за ним со стороны, и его речь, несмотря ни на что
обворожительная и живая, напомнила мне былое; меня поразило, как сильно он
изменился. Он всг больше и больше походил на свою мать, унаследовав от нее ту же
высокомерную изысканность обхождения, и благодаря превосходному воспитанию это
свойство у него стало даже ярче еще и застыло; пронзительный взгляд,
свойственный всем Германтам, сообщал ему вид экскурсанта, осматривающего
достопримечательности, в средоточии которых он оказался, — но это проявлялось у
него в какой-то мере неосознанно, инстинктивно и по привычке. Даже если он
замирал, свойственный более ему, нежели остальным Германтам цвет, бывший раньше
только солнечным светом золотого дня, но окаменевший теперь, — словно бы
украшал его оперением, превращая его в редкую и драгоценную породу, внушая
желание приобщить его к какой-нибудь орнитологической коллекции; и когда этот
свет, превращенный в птицу, начинал двигаться, действовать, — как, например, на
том приеме, где я оказался вместе с Робером де Сен-Лу, — он вскидывал голову
столь радостно и гордо — хохлатую, под золотым хохолком слегка ощипанных волос,
— движения его шеи были настоль более гибки, более горды, кокетливы, чем это
бывает у людей, что из любопытства и восхищения, внушаемого им, наполовину
светского, наполовину зоологического, уместно было спросить себя, находишься ли
ты в Сен-Жерменском предместье или же в Зоологическом саду, наблюдаешь ли
пересечение гостиной или прогулку по клетке, знатного барина или птицы. Стоило
только разыграться воображению, и щебет подошел бы к этому толкованию не меньше,
чем пух. Он декламировал фразы, казавшиеся ему "гранд сьекль"19, подражая этим
манерам Германтов. Но нечто необъяснимое делало эти манеры манерами де Шарлю.
"" Я оставлю тебя ненадолго, — сказал он, стоило госпоже де Марсант отойти. --
Я хотел бы уделить немного внимания матери "". — Что касается любви, о которой
он мне говорил беспрестанно, это была любовь не только к Чарли, хотя только она
и была для него значима. Каков бы ни был род любви, мы всегда ошибаемся в числе
лиц, с которыми имеются связи, ложно толкуя как связь всякую дружбу ( это ошибка
сложения ), но также оттого, что полагаем, что доказанная связь исключает другую
( это вторая ошибка ). Двое могут сказать: "" Любовница такого-то, я ее знаю "",
и привести два разных имени; не ошибется ни тот, ни другой. Женщина, которую мы
любим, редко справляется со всеми нашими потребностями, и мы ее обманываем с
другой, которую не любим. А касательно рода любви, унаследованного Робером от
г-на де Шарлю, муж, питающий склонность такого рода, как правило, приносит
счастье своей жене. Это общее правило, но Германты и здесь изыскали средство
составить исключение, ибо те, у которых была эта наклонность, стремились
показать, что, напротив, у них она к женскому полу. Они выставлялись с женой
того или иного и приводили в отчаяние собственную. Курвуазье же поступали более
мудро. Юный виконт де Курвуазье считал себя единственным человеком на земле от
сотворения мира, испытывающим влечение к представителям своего пола. Полагая,
что это пристрастие внушено ему дьяволом, он боролся с ним, сочетался браком с
очаровательной женщиной, делал ей детей. Затем один из кузенов просветил его,
что эта наклонность довольно распространена, — он простер свою доброту до того,
что отвел его в те места, где эту наклонность могли удовлетворить. Г-н де
Курвуазье еще сильнее полюбил жену, удвоил плодовитое прилежание, и их ставили в
пример, как лучшую пару Парижа. Такого, правда, нельзя было сказать о Сен-Лу,
потому что Робер, вместо того, чтобы довольствоваться гомосексуализмом, изводил
жену ревностью, безрадостно содержа любовниц.
Возможно, необычайно смуглый Морель был необходим Сен-Лу, как сумрак нужен
солнечному лучу. Легко было представить себе в этой — столь древней — семье
золоченого умного и обаятельного блондина, укрывающего в глубине трюма неведомую
свету тайную наклонность к неграм.
Впрочем, Робер никогда не позволял затрагивать в разговорах род любви, которому
он оказывал предпочтение. Стоило об этом обмолвиться, и он перебивал: "" Ну, я
не знаю, — с таким глубоким равнодушием, что ронял монокль, — я и не
подозревал такого. Если тебе нужны сведения об этом, милейший, то я советую тебе
обратиться по другому адресу. Что до меня, то я солдат, и всг тут. Вот уж
насколько меня эти вещи не интересуют, настолько я охвачен страстью к балканской
войне. Когда-то тебя это заинтересовало — "этимология" сражений. Я тогда
говорил тебе, что одни и те же типические битвы повторяются в совершенно
отличных условиях, — взять хотя бы замечательный опыт флангового окружения в
битве при Ульме20. Ну так вот — сколь бы своеобразны ни были эти балканские
сражения, битва при Люлебургазе21 — это повторение того же самого Ульма, то же
самое фланговое окружение. Вот предметы, о которых со мной можно говорить. Что
до упомянутых тобою вещей, то я в этом разбираюсь так же, как в санскрите "".
Жильберта же напротив, этими материями, которыми Робер так брезговал, очень
интересовалась, и в беседах со мной по его отъезде довольно охотно их
затрагивала. Разумеется, безотносительно к мужу, потому что она не знала ( или
притворялась, что не знает ) всего. Но поскольку подобные истории были приложимы
к другим, она охотно распространялась на эту тему, либо находя в этом своего
рода косвенное оправдание Роберу, либо оттого, что последний, раздираемый, как и
его дядя, между полным умолчанием и потребностью изливать душу, сплетничать, во
многом мог ее наставить. Между остальными не был пощажен и барон де Шарлю;
безусловно, это объяснялось тем, что Робер, не упоминая о Чарли в беседах с
Жильбертой, всг-таки не мог при ней удержаться и не повторять его речи в той или
иной форме, — а последний преследовал былого благодетеля ненавистью.
Приверженность Жильберты к подобного рода разговорам позволила мне ее спросить,
не было ли ( в некотором параллельном роде ) у Альбертины, само имя которой я
впервые услышал от Жильберты, когда они были подружками по курсам, этой
наклонности. Жильберта не могла дать мне таких сведений. Впрочем, всг это уже
давно перестало вызывать во мне интерес. Но я механически продолжал
осведомляться, подобно старику, потерявшему память и спрашивающему новостей от
умершего сына.
Интересно, — и в этом я не могу разобраться, — что к этому времени все те
люди, которых любила Альбертина, все те женщины, которые могли заставить ее
сделать, чего они хотели, что они просили, — клянчили, осмелюсь сказать --
вымогали, если не дружбы, то каких-либо отношений со мной. Больше бы не
понадобилось посылать деньги г-же Бонтан, чтобы она вернула мне Альбертину. Это
обратное движение жизни, проявлявшееся, когда оно уже ничему не служит, сильно
печалило меня, — не из-за Альбертины, которую я встретил бы без радости,
вернись она теперь уже не из Турена, но с того света, но из-за девушки, которую
я любил и которую мне никак не удавалось увидеть. Я подумал, что если она умрет
или я разлюблю ее, все, кто мог бы меня к ней приблизить, упадут у моих ног.
Пока же я напрасно пытался влиять на них, меня не излечил опыт, которому пора бы
меня научить ( если он вообще хоть кого-нибудь учит ), что любовь — это как раз
та самая дурная судьба из сказок, с которой ничего не сделаешь, пока волшебство
не прекратится.
"" Есть тут у меня одна книга, и там о чем-то подобном говорится, — сказала
Жильберта. — Это старина Бальзак, "Златоокая девушка"22 — я в нем копаюсь,
чтобы дорасти до дядьев. И это бессмысленно, невероятно, это просто кошмар!
Впрочем, женщина, наверное, и может оказаться под таким присмотром у другой
женщины, но никогда — мужчины "". — "" Вы ошибаетесь, я слышал об одной
девушке, которую человеку, любившему ее, действительно удалось заточить; она ни
с кем не встречалась и выходила из дому только с преданными слугами... "" — ""
О, это, наверное, внушает вам ужас, ведь вы так добры. Мы как раз говорили с
Робером, что вам необходимо жениться. Жена вылечила бы вас, а вы принесли бы ей
счастье "". — "" Нет, у меня невыносимый характер "". — "" Какой вздор! "" --
"" Правда. Впрочем, я был обручен, но я не решился на брак с ней ( и она
отказалась от этого сама ) из-за характера моего, и придирчивого, и
нерешительного "". Так, под этой упрощенной формой, я сам расценивал теперь мой
роман с Альбертиной, — теперь, когда я смотрел на него только со стороны.
Поднимаясь в комнату, я грустил, думая, что так ни разу и не добрался до
комбрейской церкви, — мне казалось, что она ждала меня в зеленной гуще за
окном, залитая фиолетом. Я говорил себе: "" Ничего не поделаешь, как-нибудь в
другой раз, если к этому времени я не умру "", — не видя других помех, кроме
смерти, и не представляя гибели церкви, которая, казалось мне, простоит столь же
долго после моей смерти, как она долго стояла там до моего рождения.
Но однажды я заговорил-таки с Жильбертой об Альбертине и спросил, любила ли та
женщин. "" Да нет, отнюдь "". — "" Но вы ведь как-то сказали мне, что она была
дурного тона "". — "" Я так говорила? Вам, должно быть, померещилось. Во всяком
случае, даже если я так и говорила, то вы всг перепутали, — напротив, я
говорила о похождениях с молодыми людьми. В таком возрасте, вероятно, это далеко
не заходило "". — Может быть, Жильберта сказала так, чтобы скрыть от меня, что
и сама она, судя по словам Альбертины, любила женщин и даже делала Альбертине
двусмысленные предложения? Или же ( ибо другие зачастую лучше осведомлены о
нашей жизни, чем мы предполагаем ) она знала, что я любил, что я ревновал
Альбертину ( другие могут знать больше правды о нас, чем мы предполагаем, и
ошибаться, слишком далеко простирая свои познания и производя слишком смелые
предположения, тогда как мы надеемся, что они далеки от истины из-за отсутствия
каких-либо предположений ) и, полагая, что всг это тянется до сих пор, по
доброте душевной покрывала мне глаза повязкой, всегда готовой для ревнивца? Во
всяком случае, слова Жильберты, начиная с прежних о "дурном тоне" и кончая
сегодняшним сертификатом благопристойности жизни и деяний, соответствовали
обратному изменению утверждений Альбертины, которая кончила, по сути, признанием
полусвязи с Жильбертой. Альбертина удивила меня этим, и неменьшее удивление
вызвали во мне рассказы Андре, ибо поначалу всю их стайку, еще не
перезнакомившись с ними, я считал развращенной, а затем убедился в ложности моих
первых предположений23; такое часто случается, когда вполне приличную девушку,
далекую от каких-либо амурных делишек, мы встречаем в компании, которую ошибочно
считаем испорченной. Затем моя мысль проделала обратный путь, снова приняв на
веру первоначальные предположения. Но, быть может, Альбертина сказала так, чтобы
казаться опытней, чем она была, чтобы оглушить меня в Париже авторитетом своей
порочности, как некогда в Бальбеке авторитетом своей добродетели; и всг для
того, чтобы, когда я сказал ей о женщинах, любящих женщин, сделать вид, что она
знает, что такое бывает, — как в разговоре пытаются проявить осведомленность,
еще не понимая, что это такое, когда заходит речь о Фурье или Тобольске24. Быть
может, она жила рядом с подругой мадемуазель Вентейль и Андре, будучи отделена
от них глухой стеной, а те считали, что она "не такая", — и, не будучи
осведомлена потом, — так женщины выходят замуж за писателя, чтобы повысить свое
общекультурное развитие, — чтобы угодить мне, проявляя свое понимание,
рассказывала о них, пока не поняла, что это раздувает мою ревность и не дала
обратный ход. В том случае, если не лгала Жильберта. Лгала из-за того, пришло
мне на ум, что она ее к этому и приобщила, по ходу флирта на курсах, флирта
вполне в ее вкусе, потому что она не чуждалась женщин, и именно поэтому Робер на
ней и женился, предвкушая радости, с ней не связанные, ибо он получал их с
другими. Любая из этих гипотез не была абсурдна, ибо девушкам, подобным дочке
Одетты, девушкам из стайки, могла быть свойственна такая развращенность, такое
совмещение альтернативных наклонностей во всем их неподобии, что они легко
вступали в связь с какой-либо женщиной, испытывая сильные чувства к мужчине, и
распознать реальную и господствующую страсть было сложно.
Я не взял у Жильберты "Златоокую девушку", раз уж она эту книгу читала. Но в
последний вечер, проведенный в ее доме, она дала мне почитать перед сном книгу,
вызвавшую живое, но смешанное впечатление, — хотя, впрочем, ненадолго. Это был
том неизданного дневника Гонкуров25.
И когда, прежде чем затушить свечу, я прочитал отрывок, приведенный мною ниже,
нехватка во мне литературных дарований, о которой я догадывался уже на стороне
Германтов, в которой я уверился в этот приезд, — вечером предотъездной
бессонницы, когда ( ибо оцепенение гибнущих привычек разбито ) мы пытаемся
размышлять о себе, — нехватка эта показалась мне чем-то не столь горестным,
потому что, подумал я, глубокие истины литературе не открыты; и в то же время
меня печалило, что литература не была предметом моей веры. С другой стороны, не
столь горька показалась мне болезненность, из-за которой вскоре я попаду в
клинику, — раз уж прекрасные вещи, о которых говорят книги, прекрасны не более,
чем то, что я вижу. Но из странного противоречия, теперь, когда книга говорила о
них, мне захотелось снова на них посмотреть. Вот те страницы, что я прочел,
покамест усталость не смежила мои глаза:
"" Позавчера залетает26 сюда Вердюрен, чтобы пригласить меня на ужин к себе,
давнишнему критику "Ревю", автору книги об Уистлире27, где воистину мастерство,
артистическая колористика американца по происхождению зачастую подается с
великой тонкостью этим поклонником всех этих изысканностей, всех этих изящностей
нарисованного, что собственно и есть Вердюрен. И, пока я одеваюсь, чтобы
следовать за ним, я от него слышу цельный рассказ, где временами прорывается
сбивчивая, посложная, запуганная исповедь о том, как он отказался писать сразу
же после женитьбы на "Мадлен" Фромантена28, отказе, вызванном, вроде, привычкою
к морфину, и приведшем, по словам Вердюрена, к тому, что большая часть
завсегдатаев салона его жены и не подозревает, что муж когда-то что-то писал, и
ей говорят о Шарле Блане, о Сен-Викторе, о Сент-Бгве, о Бурти как о личностях,
которым, думают они, он, — он, Вердюрен! — бесконечно уступает. "Ну, Гонкур,
вы-то знаете, да и Готье29 это знал, что мои "Салоны" — это нечто совершенно
иное, чем эти жалкие "Старые мастера", почитаемые шедевром в семье моей жены".
Затем, сумерками, когда башни Трокадеро охвачены как бы последним воспламенением
закатных бликов, благодаря чему эти башни уже не отличить от башенок, обмазанных
смородинным желе старыми кондитерами, беседа продолжается в коляске, что должна
отвезти нас на набережную Конти, где и находится их особняк, по словам хозяина,
— бывший дворец венецианских послов, где, он говорит, есть курительная комната,
которая на манер "Тысячи и одной ночи" перемещена в нетронутом виде из одного
знаменитого палаццо, название которого я забыл, палаццо, где был колодец, на
краю которого изображено венчание Богоматери, как утверждает Вердюрен, — из
прекраснейших работ Сансовино30, и которая, как он говорит, пригодилась их
гостям, дабы стряхивать с сигар пепел. И честное слово, когда мы приехали, в
серо-зелености и неопределенности лунного света, воистину подобного тому, в
который классическая живопись помещает Венецию, в котором силуэттированный купол
Института31 наводит на мысли о Salute32 на картинах Гварди33, меня охватила
иллюзия, что я у парапета Канале Гранде. И эту иллюзию укрепила конструкция
особняка, второй этаж которого не виден с набережной, и напоминательное
высказывание хозяина дома о том, что, как он утверждает, название улицы дю Бак34
— дурак я, что сам не додумался, — произошло от слова "барка", барки, на
которой монахини прежних лет, Мирамьенки35, переправлялись к службам в Нотр-Дам.
Вот он, квартал, где бродило мое детство, когда тетка моя де Курмон здесь
обитала, и что за возлюбовь36 охватывает меня, когда я вижу чуть ли не впритирку
к вердюренову особняку вывеску "Маленького Дюнкерка"37, одной из редких
лавчонок, сохранившихся лишь в виньетках и карандашных набросках да лессировках
Габриеля де Сент-Обена38, где любопытный XVIII-й век отпечатлел моменты
праздности, торгуя себе французскими и заграничными изяществами и "всем тем, что
производится новейшего в искусстве", как написано в одном счете "Маленького
Дюнкерка", счете, гравированным оттиском которого одни мы, я полагаю, Вердюрен
да я, обладатели, и который все-таки — один из редких шедевров украшенной
бумаги, на которой царствование Людовика XV-го делало подсчеты, с шапкой,
представляющей море полностью неясненное, судами нагруженное, море волнистое,
похожее на иллюстрацию одну в Издании Фермье Женеро39, к "Устрице и Сутягам"40.
Хозяйка дома, что сейчас усадит меня рядом с собою, говорит мне любезно, что она
украсила стол лишь японскими хризантемами, и хризантемы расставлены в вазы, а
вазы — редчайшие шедевры, и каждая в своем роде; сделанные из бронзы, они
листками красноватой меди кажут как бы живой листопад цветка. Были там доктор
Котар и жена его, польский скульптор Вырадобетски, коллекционер Сван, знатная
русская дама, княгиня, имя которой на -оф я забыл, и Котар шепнул мне на ухо,
что это вроде бы она в упор палила в эрцгерцога Родольфа41, по словам которой
выходит, что я, вроде бы, в Галиции и на севере Польши так известен, так
известен, что девушка не оставляет надежды на руку свою, если не уверена, что ее
воздыхатель не является поклонником "Фостен"42. "У вас на западе этого совсем не
понимают, — бросила в заключение княгиня, произведя на меня впечатление
совершенно превосходного ума, — этого проникновения писателя в интимность
женщины". Мужчина с бритыми губами и подбородком, бакенбардами, как у
метрдотеля, высокомерно декламирующий шутки университетского преподавателя,
снизошедшего до своих лучших учеников по случаю дня св. Карла43, — это Бришо из
Университета. При произнесении моего имени Вердюреном он и звуком не выдал, что
знает наши книги, и это навело на меня сердитое уныние, возбужденное заговором,
организованным против нас Сорбонной, вносящей и в любезное жилище, где меня
принимали, враждебное противоречие, намеренное умолчание. Мы проходим к столу, а
там — необычайная вереница блюд, попросту шедевров фарфорового искусства, эти
— ценителя которых услажденное внимание вкушает наиприятнейшую художественную
болтовню, принимая нежнейшую пищу — тарелки Юн-Чин44 с оранжевыми краями, с
голубоватой набухшей общипанностью речного ириса, пересеченные зарею, — вот уж
украска, — стаи зимородков и журавлей, зарею в тех же утренних тонах, что
ежедневно смотрят в очи бульвару Монморанси, будя меня, — саксонские тарелки
слащавей в грациозке своего исполнения, в усыпленности, в анемии их роз,
обращенных в фиолет, в красно-лиловые раскромсы тюльпана, в рококо гвоздики или
незабудки, — севрские тарелки, обрешеченные тонкой гильошировкой белых своих
желобочков, с золотой мутовкой или завязывающейся, на тестовой плоскости дна,
изящной выпуклостью золотой ленты, — наконец, всг это серебро, где струятся
люсьенские мирты, которые признала бы Дюбарри45. И что, может быть, столь же
редкостно, так это совершенно выдающееся качество кушаний, подаваемых здесь к
столу, — пища приготовлена искусно, стряпана в лучшем парижском духе,
необходимо сказать — просто превосходна, я ничего подобного не видел на
великолепнейших обедах, и она напомнила мне некоторых искушенных стряпателей в
Жан д'Ор46. Вот взять хотя бы гусиную печенку, не имеющую никакого отношения к
тому безвкусному муссу, который обычно под этим именем подается; я немного знаю
мест, где обыкновенный картофельный салат был бы сделан из такого же картофеля,
упругого, как японские пуговицы слоновой кости, матового, как костяная ложечка,
с которой китаянки льют воду на рыбу, которую они только что поймали.
Венецианское стекло предо мною — роскошные алеющие самоцветы, окрашенные
необычайным леовийским47, приобретенным на распродаже г-на Монталиве48, и это --
забава для воображения глаза, но также, не убоюсь высказать такое, для
воображения того, что именовалось некогда глоткой — предчувствовать несомого к
столу калкана, который не имеет ничего общего с несвежими калканами, подаваемыми
к наироскошнейшим пиршествам, и растянутое путешествие которых сказывается
проступанием в спинах костей их; но калкана, который подан не быв склеен тем
тестом, что готовят под именем Белого Соуса столькие шеф-повары почтеннейших
жилищ, но под настоящим Белым Соусом, изготовленным на масле по пять франков за
фунт; предчувствовать несомого калкана на прекрасной тарелочке Чин-Хона49,
пронизанной пурпурными царапинками заходящего солнца, над морем, где сквозит
веселая навигация лангустов, в пунктирчиках шероховатых, столь необычно
поданных, что кажется, будто они были отлиты в живые панцири, тарелочке, по
краешку которой изображена рыбалка на удочку юным китайцем рыбы, которая
буквально восхищает перламутроблестящим цветом серебряной лазури своего живота.
И когда я сказал Вердюрену, сколь, должно быть, нежна та радость, что заключена
для него в изысканном принятии пищи из этой коллекции, которую не каждый принц
сегодня может позволить себе в стенах своего дома, хозяйка меланхолически
обронила: "Сразу видно, что вы его совсем не знаете". И затем она сообщила мне,
будто муж ее — странный маньяк, безразличный ко всем изяществам, "маньяк, --
повторила она, — безусловно маньяк, у него аппетита больше к бутылке сидра,
выпитой со всяким сбродом в прохладе нормандской фермы". И очаровательная
женщина воистину в словах любви к колоритам местности рассказала нам с
энтузиазмом, перехлестывающим через края, о Нормандии, где они жили, той
Нормандии, что представляет собой как бы необъятный английский парк, с
душистостью крупных лесонасаждений в духе Лоренса50, бархатистостью криптомерий
с фарфорованной каймой розовых гортензий натуральных лужаек, с мятьем роз,
угнетенных путями крестьян, где инкрустация двух обнявшихся грушевых деревьев
напоминает совершенно орнаментальный значок, наводит на мысли о небрежно
клонящихся цветущих ветвях на бронзе канделябров Готьера51, Нормандии, о которой
будто и не подозревают отдыхающие парижане, Нормандии, сокрытой за оградой
участка, забора, который, по словам Вердюренов, не стал бы пускать за свои
ворота первого встречного. В конце дня, в сонливом погашении цветов, когда если
что свет и излучает, то только море, море почти створоженное, голубоватое, как
молочная сыворотка ( "Ничего вы о море не знаете, — неистово возражала моя
собеседница, отвечая на мой рассказ о том, как Флобер нас с братом возил в
Трувиль, — абсолютно ничего, ничего, надо поехать со мной, без этого вы не
узнаете ничего и никогда" ), они возвращаются сквозь настоящие леса в цвету
тюлевых роз, которыми прикинулись рододендроны, их опьяняет запах сардинерии,
которая вызывает у ее мужа невыносимые приступы астмы, — "Да, — настаивала
она, — отвратительные приступы астмы". Туда, следующим летом, они возвращаются,
собираясь приютить целое поселение художников в некоем восхитительном
средневековом жилище, устроенном под древний монастырь, и всг это даром. И
честное слово, когда я слушал эту женщину, что, подчинившись такой изысканной
среде, тем не менее сохранила в своей речи резкости, характерные речи женщины из
простого народа, речи, что показывает вам в
...Поділитися у соцмережах
