Жанр: Философия
В поисках утраченного времени 7. Обретенное время
... перед людским мнением, и он не брезговал говорить, ухарствуя и бахвалясь,
что он плевал на любые деньги, когда ему предлагали их на некоторых условиях.
Так игра разнообразных психологических законов в расцвете человеческой породы
старается восполнить всг то, что в том или ином смысле привело бы к
самоуничтожению — от полносочия или усыхания. Нечто подобное бывает и у цветов,
где то же благоразумие, выявленное Дарвином, упорядочивает типы оплодотворения,
успешно противопоставляя одним другие.
"" Вот что странно, — добавил г-н де Шарлю пробивавшимся у него иногда
слабоватым резким голосом. — Мне рассказывают, как некоторые люди день деньской
наслаждаются жизнью, пьют прекрасные коктейли, но твердят, что до конца войны
они не дотянут, что их сердцу не хватит сил, что они не могут думать ни о чем
ином, кроме своей внезапной смерти. Сильнее всего впечатляет, что так оно и
случается. Как это любопытно! Из-за питания это что ли, потому что всг, чем они
питаются, на редкость отвратительно состряпано, или оттого, что, пытаясь
выказать рвение, они предаются пустым делам, и нарушают щадящий режим? Но в
конце концов меня удивляет число этих преждевременных странных смертей, --
преждевременных, по меньшей мере, если принимать во внимание волю усопшего. Не
помню к чему это я говорил вам, что Норпуа без ума от этой войны. Но как
своеобразно о ней говорится! Прежде всего, вы заметили, как эти новые "словца"
размножаются, как в конечном счете они изнашиваются при ежедневном употреблении,
— ибо воистину: Норпуа неутомим, я думаю, что это смерть моей тетки Вильпаризи
вдохнула в него новую жизнь, — как тотчас же их заменяют другими общими
местами? Некогда, помнится, вас забавляли подобные формы языка — появляющиеся,
держащиеся на плаву, потом снова исчезающие: "тот, кто сеет ветер, пожнет бурю"
; "собаки лают, караван проходит" ; "сделайте мне хорошую политику, и я сделаю
вам хорошие финансы, как говорил барон Луи" ; "есть некоторые симптомы, и было
бы преувеличением считать их трагическими, но необходимо к ним относится
серьезно" ; "работать на прусского короля" ( последнее, впрочем, неизбежно
воскресло ). А я-то думал, что они давно испарились! У нас были "клочок бумаги"
, "хищные власти" , "известная Kultur, заключающаяся в убийстве женщин и
беззащитный детей" , "победа достанется, как говорят японцы, тому, кто сумеет
продержаться на четверть часа дольше другого" , "германо-туранцы" , "научное
варварство" , "если мы хотим выиграть войну, согласно сильному выражению Ллойд
Джорджа" , наконец, этого можно и не считать, "боевитость и лихость войск" . Да
и синтаксис милейшего Норпуа претерпел, благодаря войне, столь же глубокое
изменение, как производство хлеба и скорость транспорта. Заметили вы, что этот
милейший человек, когда его тянет объявить свои желания чем-то уже свершающимся,
не осмеливается, тем не менее ( чтобы его не опровергли события ), употреблять
будущее время, и приспособил для этой цели, как обозначение будущего, глагол
"мочь"? "" Я признался г-ну де Шарлю, что не совсем понимаю, о чем он говорит.
Следует здесь добавить, что герцог де Германт не разделял пессимизма своего
брата. К тому же, он в еще большей степени был англофилом, чем г-н де Шарлю был
англофобом. Он считал г-на Кайо предателем, тысячу раз заслуживающим расстрела.
Если брат спрашивал у него доказательств этого предательства, г-н де Германт
отвечал, что если бы следовало осуждать только людей, подписавших бумагу с
заявлением "Я предал", предательство никогда не смогло бы понести наказания. На
тот случай, если мне не придется обратиться к этому вновь, я замечу также, что
года через два герцог де Германт, воодушевленный кристальным антикайоизмом,
встретится с английским военным атташе и женой его, прекрасно образованной
парой, — он подружится с ними, как во времена дела Дрейфуса с тремя
очаровательными дамами, — и с первого же дня его изумит, что, буде речь заходит
о Кайо, осуждение которого он считал делом решенным, а преступление очевидным, в
ответ — от образованной, очаровательной пары — он слышит следующее: "" Но
скорее всего его оправдают, против него абсолютно нет никаких свидетельств "".
Г-н де Германт попробовал сослаться на слова г-на де Норпуа, брошенные
ошеломленному г-ну Кайо в лицо: "" Вы — Джолитти Франции, да, господин Кайо, вы
— Джолитти Франции ""148. Но очаровательная и образованная пара улыбнулась,
г-на де Норпуа осмеяла, привела доказательства его маразма, и в заключение
отметила, что это в "Фигаро" написано, что Норпуа сказал это, глядя на
"ошеломленного г-на Кайо", но на деле, скорее всего, на г-на Кайо --
ухмыляющегося. Мнения г-на де Германт незамедлительно перевернулись. Приписать
это изменение влиянию какой-то англичанки было бы не до такой степени
неправдоподобно, как показалось бы еще в 1919-ом, — когда англичане не называли
немцев иначе, чем "гансами", и требовали жестокого наказания виновных, — если
бы кто-нибудь пророчил, что мнение англичан о немцах также претерпит изменение,
что в их стране будет принято постановление, способное ущемить Францию и оказать
поддержку Германии.
Вернемся к г-ну де Шарлю: "" Дело в том, — ответил он, — что "мочь" в статьях
Норпуа становится формой будущего времени, то есть, обозначением желаний Норпуа
— как и, впрочем, желаний каждого из нас, — добавил он, быть может, не вполне
искренне. — Если бы этот глагол не стал обозначением будущего, то, говоря по
строгости, следовало бы думать, что этот глагол употребляется применительно к
какой-нибудь стране в своем изначальном смысле, — например, каждый раз, как
Норпуа говорит: "Америка не смогла бы остаться безразличной к этим постоянным
нарушениям права", "двуглавая монархия не смогла бы не прийти к раскаянию", --
ясно, что подобные фразы отражают желания Норпуа ( как и мои, как и ваши ), но,
в конце концов, глагол еще может сохранять, несмотря ни на что, свой старый
смысл, и так же страна может и "мочь", Америка может "мочь", монархия
"двуглавая"149 может "мочь" ( несмотря на извечный "недостаток психологии" ). Но
сомнения невозможны, когда Норпуа пишет: "эти систематические опустошения не
смогли бы не убедить нейтралов", "Поозерье не смогло бы не упасть в короткий
срок в руки союзников", "результаты этих нейтралистских выборов не смогли бы
отразить мнения подавляющего большинства". Но ведь факт, что эти опустошения,
районы и результаты — вещи неодушевленные, и "мочь" они не могут. Благодаря
этой формуле Норпуа попросту обращается к нейтралам с предписанием ( которому, к
сожалению, должен признать, они навряд ли последуют ) выйти из нейтралитета или
Поозерью больше не принадлежать "бошам" ( г-н де Шарлю произносил слово "бош" с
той же отвагой, с какой он некогда в трамвае говорил о мужчинах, испытывающих
тяготение к представителям своего пола ). К тому же, вы заметили, с каким
лукавством, уже с 1914-го года, Норпуа начинает свои статьи, обращенные к
нейтралам? Первым делом он возглашает, что конечно же не должно вмешиваться в
политику Италии ( или Болгарии, или Румынии, и т. д. ) Только в их власти --
принять независимое решение, отвечающее исключительно национальным интересам,
следует ли им выйтииз нейтралитета. Но, если эти первые сентенции статьи ( то,
что некогда называлось вступлением ) столь безынтересны, продолжение занятней
намного. "Тем не менее, — продолжает Норпуа, — ясно, что одним с боями
достанутся определенные материальные преимущества — и это будут нации, ставшие
на стороне Права и Справедливости. Народам, следовавшим политике наименьшего
усилия, не поставившим свою шпагу на службу союзникам, не следует ожидать, что
они будут вознаграждены союзниками, что им пожалуют территории, откуда веками
раздавался стон их угнетенных братьев". Теперь, сделав первый шаг — посоветовав
вступить в войну, Норпуа уже не останавливается ни перед чем, и его указания
касаются теперь уже не самого вопроса, а времени вступления; они всг менее и
менее прикрыты. "Конечно, — продолжает он, изображая, как он сам бы сказал,
'доброго апостола', — самих Италии и Румынии дело — определить час и форму,
под которой они согласятся на вступление. Им должно, однако, принять во
внимание, что, слишком затягивая, они рискуют упустить время. Уже копыта русских
кавалеристов заставили содрогнуться Германию, зашедшуюся в невыразимом ужасе. И
совершенно ясно, что народы, пришедшие под аминь, сияющая зарница которого уже в
поле зрения, вовсе не будут иметь тех же прав на вознаграждение, которое они
могут еще, поспешив... и т. п." Это как в театре, когда говорят: "Последние
билеты вот-вот будут проданы. К сведению неторопливых". Рассуждение тем паче
глупое, что он его повторяет раз в полгода, время от времени обращаясь к
Румынии: "Пришел для Румынии час узнать — хочет она или нет реализовать свои
национальные чаяния. Пусть она подождет еще, и будет уже слишком поздно". На
протяжении трех лет, что он это говорит, "слишком поздно" не только не
наступило, но не уменьшается и число предложений Румынии. Так же он понукает
Францию и проч. к интервенции в Грецию в качестве протектирующих сил, потому что
договор, связывавший Грецию с Сербией, не был сдержан. Ну, по совести говоря, не
воюй сейчас Франция, и не будь ей нужна помощь или благожелательный нейтралитет
Греции, разве возникла бы сама мысль об интервенции в качестве "протектората",
или хотя бы чувство негодования из-за того, что Греция не сдержала своих
обязательств в отношении к Сербии, — не умолкает ли он, как только речь заходит
о столь же очевидных нарушениях со стороны Румынии и Италии, не исполнивших, --
небезосновательно, надо полагать, — как и Греция, своих обязательств, — не
столь жестких и обширных, как говорят, — союзников Германии? Истина в том, что
эти люди следят за миром через призму своей газеты, да и что им еще остается,
если сами они лично не знакомы с людьми, о которых речь, и если они сами в этих
событиях не участвуют? Во времена этого дела, которое, помнится, вас странным
образом увлекло, — в ту эпоху, о которой следует говорить, что мы разделены
веками, да и эти философы войны только подтверждают, что все связи с прошлым
разорваны, — я был просто шокирован, когда узнал, что мои родственники охотно
принимают старых антиклерикальных коммунаров, — быть может, представленных их
любимой газетой антидрейфусарами, — и поносят благородного генерала: католика,
но ревизиониста. И так же меня шокирует, когда я слышу, какое отвращение питают
французы к императору Францу-Иосифу. Как они раньше его боготворили! И
небезосновательно, — я могу так утверждать, поскольку я хорошо с ним знаком, а
он всегда рад принять меня по-родственному. О! Я не писал ему уже всю войну, --
воскликнул он с таким видом, будто смело сознается в ошибке, за которую ( и он
это прекрасно знал ) никто бы его не осудил. — Хотя нет, в первый год, и только
раз. Что поделаешь, я по-прежнему его уважаю, но на фронте у меня много молодых
родственников, они сочли бы, — я в этом не сомневаюсь, — что постыдно
поддерживать переписку с главой нации, воюющей против нас. Что поделаешь!
упрекай меня, кто хочет, — воскликнул он, словно бы отважно отвергая мои
упреки, — но я не хочу, чтобы в настоящий момент письмо, подписанное именем де
Шарлю пришло в Вену. Самое большее, я упрекнул бы старого императора за то, что
монарх его ранга, глава одного из самых старых и именитых европейских домов
позволил себя провести этой дворянчишке, — хотя и довольно смышленой, но, в
конце-то концов, просто выскочке Вильгельму Гогенцоллерну. И эта странность не
меньше всего шокирует в войне "". Но поскольку, стоило ему вернуться к
аристократической точке зрения, преобладавшей у него, по сути, над любой другой,
г-н де Шарлю впадал в крайнее ребячество, тем же тоном, каким он сказал бы о
Марне или Вердене, он заявил, что будущим историкам этой войны не следовало бы
упускать нечто важное и чрезвычайно любопытное. "" Так, в частности, — сказал
он, — по всеобщему невежеству, никто так и не заметил примечательного факта:
великий магистр Мальтийского ордена, — чистый бош, — вопреки всему по-прежнему
остается в Риме, где он пользуется, как великий магистр нашего ордена,
привилегией экстратерриториальности. Это любопытно! "", — воскликнул он, словно
говоря: "" Видите, встретившись со мной, вечер даром вы не потеряли "". Я
поблагодарил его, и на лице его проступила скромность человека, не требующего
оплаты. "" Так что это я вам говорил? Ах да, что люди ненавидят теперь
Франца-Иосифа с посыла своих газет. По поводу Константина Греческого и царя
Болгарии150 публика колеблется между отвращением и симпатией, потому что
поочередно пишут то о том, что они на стороне Антанты, то о том, что они на
стороне "центральных империй", как сказал бы Бришо. И Бришо постоянно повторяет
нам, что "час Венизелоса151 вот-вот пробьет". Я не сомневаюсь, что г-н Венизелос
— это замечательный политик, но кто знает, совпадают ли желания греков с
желаниями г-на Венизелоса? Он хотел бы, твердят нам, чтобы Греция сдержала свои
обязательства по отношению к Сербии. Еще следовало бы узнать, каковы были ее
обязательства, и были ли они более строгими, чем те, которые Италия и Румыния
сочли возможным нарушить. Нас заботит, каким образом Греция исполняет свои
договоры и соблюдает свою конституцию, хотя этого несомненно не произошло бы,
если бы то не было в наших интересах. Не будь войны, обратили ли бы
государства-"гаранты" хоть малейшее внимание на роспуск Палат152? Мне становится
ясно, что греческого короля лишают его опоры, чтобы выставить его вон, или
заточить — когда армия уже не сможет служить ему подмогой. Я говорил вам, что
публика судит о короле Греции и короле Болгарии только по газетам. Да и как они
могут иначе, если они с ними незнакомы? Но я с ними многократно встречался, я
хорошо знал Константина Греческого еще диадохом153, — он был просто прелесть. Я
всегда думал, что император Николай питал к нему сильное чувство. В благом
смысле, разумеется. Принцесса Христина распространялась об этом открыто, но она
злючка. Что до царя Болгарии, то это просто плут, это у него на лбу написано, но
очень умен — замечательный человек. Он меня очень любил "".
Г-н де Шарлю был необычайно обаятелен, но он становился невыносим, если
обращаясь к подобной тематике. В эти рассказы он привносил удовольствие,
раздражающее нас в больном, который постоянно бравирует своим добрым здравием. И
я часто думал, что в пригородном бальбекском поезде верные, так сильно желавшие
услышать признания, от которых он уклонялся, по-видимому, не смогли перенести
этот род маниакального, болезненного хвастовства, дыша с трудом, словно в
комнате больного или пред морфинистом, доставшим на ваших глазах свою
шпрынцовку, — что это именно они, устав от количества интересных тайн, положили
им конец. Их раздражало к тому же — вероятно — голословное обвинение абсолютно
всех, тогда как в этом специальном реестре ( в который, как известно, он и сам
был зачислен ), себя-то он пропускал, охотнее внося в него прочих. К тому же, де
Шарлю был умен, и в этой области создал себе некую ограниченную философию ( в
основе которой лежало, быть может, несколько курьезов, умилявших Свана "в жизни"
), объясняющую мир посредством подобных особенных причин, — в пределах которой,
как бывает всякий раз, когда впадают в порок, он не только опускался ниже своего
уровня, но и был чрезвычайно упоен собою. Так, в частности, столь степенный и
благородный барон расплывался в глуповатой улыбке, высказывая что-нибудь такое:
"" Так как имеются основательные подозрения этого рода насчет Фердинанда
Кобургского в отношении императора Вильгельма, это могло бы стать еще одной
причиной, из-за которой царь Фердинанд встал на сторону "хищных империй". Матерь
Божья, тут всг ясно, ведь принято относиться к сестре со снисхождением, и не
отказывать ей ни в чем. Я нахожу, что это было бы очень неплохим объяснением
альянса Болгарии и Германии "". И над этим глупым объяснением г-н де Шарлю долго
смеялся, как будто он действительно находил его очень хитроумным, хотя, будь оно
даже основано на действительных фактах, оно было бы столь же несерьезно, как
рассуждения г-на де Шарлю о войне, когда он судил о ней то в качестве феодала,
то как рыцарь Св. Иоанна Иерусалимского154. Он закончил более справедливым
замечанием: "" Удивляет-то как раз то, — сказал он, — что эта публика,
рассуждающая о вещах и людях исключительно через призму своей газеты, убеждена,
что она судит сама "".
И в этом г-н де Шарлю был прав. Надо было видеть, рассказывали мне, г-жу де
Форшвиль в секунды молчания и нерешительности ( словно они нужны были ей даже не
для составления фразы, а для выработки личного мнения ), прежде чем она
говорила, с таким видом, будто выражает сокровенное чувство: "" Нет, я не верю,
что они возьмут Варшаву ""; "" у меня нет впечатления, что это протянется еще
одну зиму ""; "" вот уж чего бы я не хотела, так это непрочного мира ""; "" что
мне внушает опасение, если уж вам угодно знать мое мнение, так это Палата ""; ""
и всг-таки я считаю, что возможно прорваться "". И чтобы сказать что-нибудь
такое, Одетта принимала томный выраженье, нараставшее и доходившее до предела,
когда она говорила: "" Я не хочу сказать, что немецкие армии сражаются плохо, но
им недостает того, что называется лихостью "". Произнося "лихость" ( или даже
просто "боевитость" ), она словно бы замешивала что-то рукою, подмигивая, как
молодой ликомаз, употребляющий цеховой термин. На ее языке, однако, тем сильнее
отпечатлевалось восхищение Англией, что теперь ей не нужно было
довольствоваться, как некогда, ссылками на "наших соседей по ту сторону Ла
Манша", или всего-навсего на "наших друзей англичан", ибо теперь она могла
именовать их "нашими верными союзниками". Стоит ли говорить, что по любому
поводу она упоминала выраженье "fair play" , — чтобы напомнить, что англичане
нашли немцев нечестными игроками, и "то, что следует — так это выиграть войну,
как говорят наши храбрые союзники". Подчас к упоминаниям английских солдат она
присовокупляла имя своего зятя, и рассказывала, с каким удовольствием он живет с
австралийцами, равно шотландцами, новозеландцами и канадцами. "" Мой зять теперь
знает арго всех бравых tommies, его слушаются даже представители самых далеких
dominions, и так же, как с генералом и командующим базой, он дружит с самым
простеньким private "".
Пусть этот рассказ о г-же де Форшвиль ( пока я иду бульварами с г-ном де Шарлю
), позволит мне еще одно, более пространное, но уместное при описании этой эпохи
отступление об отношениях г-жи Вердюрен с Бришо. Если де Шарлю осмеивал бедного
Бришо безжалостно ( потому что Шарлю был и очень умен, и более или менее
неосознанно германофил ), то гораздо сильнее Бришо третировали Вердюрены.
Конечно, они были шовинистами, и по идее шовинизм мог бы внушить им любовь к
статьям Бришо, которые к тому же не многим уступали писаниям, услаждавшим вкус
г-жи Вердюрен. Но, во-первых, у нас на памяти, что уже в Распельере Бришо для
Вердюренов превратился из великого человека, кем он поначалу казался, если и не
в козла отпущения, как Саньет, то по меньшей мере в предмет их едва прикрытых
насмешек. Однако в то время он был верным среди верных, и это гарантировало ему
долю выгод, молчаливо предусмотренных уставом кланчика для основоположников и
ассоциированных членов. Но по мере того как, — благодаря войне, быть может, или
в результате быстрой, столь долго медлившей кристаллизации, — все необходимые
элементы светскости, хотя и сокрытой ранее, насыщали салон Вердюренов, и
последний открывался для нового общества, и верные, поначалу — наживка для
этого общества, приглашались всг реже и реже, — подобный процесс произошел и в
отношении Бришо. Несмотря на Сорбонну, несмотря на Институт, его довоенная слава
не выходила за пределы салона Вердюренов. Однако, стоило ему взяться за статьи,
выходившие чуть ли не ежедневно, — статьи, украшенные этими фальшивыми
бриллиантами, частенько расходовавшимися им без счета на верных, и богатые, с
другой стороны, глубокой эрудицией, которую, как настоящий "сорбонщик", в сколь
бы занятную форму он не облекал ее, Бришо не пытался укрыть, — как восхищенный
"большой свет" обратил на него внимание. В кои-то веки свет снисходил к человеку
далеко не ничтожному, человеку, способному привлечь внимание подлинной
плодовитостью ума и запасами памяти. И пока три герцогини намеревались посетить
прием г-жи Вердюрен, три другие боролись за честь принять у себя за ужином
великого человека, у одной уже принятого. Бришо не чувствовал, что его связывает
какая-либо обязанность, ибо г-жа Вердюрен, — ее раздражал успех его статей в
Сен-Жерменском предместье, — старалась не допустить его присутствия, если он
мог встретиться в кланчике с какой-нибудь блистательной особой, с которой он не
был знаком еще и которая поспешила бы его к себе заманить. Так что
публицистический дар ( в котором он с опозданием выказал, получая почет и
превосходное жалование в награду, те же самые способности, что и расточавшиеся
им задарма всю жизнь в безвестности салона Вердюренов, — ибо статьи не стоили
ему больших усилий, настолько он был речист и умен, чем его болтовня ) привел бы
и, казалось даже некоторое время, привел Бришо к бесспорной славе... если бы не
г-жа Вердюрен. Конечно, статьи Бришо были далеки от совершенства, которое
приписывал им свет. И наряду с ничего не говорящими образами ( "" немцы не
смогут больше смотреть в лицо статуе Бетховена; Шиллер, должно быть,
перевернулся в своей могиле; чернила, которые парафировали нейтралитет Бельгии,
едва ли высохли; Ленин говорит, а его слова носит ветер степи "" ), там были и
тривиальности типа: "" Двадцать тысяч заключенных, вот это цифра; наше
командование будет смотреть в оба; мы хотим победить, вот и всг "". Но сколько
во всем этом было намешано знаний, ума, сколько там было справедливых
размышлений! Но г-жа Вердюрен всегда бралась за статьи Бришо с тайным
злорадством, рассчитывая найти в них что-нибудь несуразное, и читала с
пристальнейшим вниманием, чтобы быть уверенной наверняка, что мимо ее глаз не
проскользнет ничто. К несчастью, кое-что находилось. Восторженнейшая цитация
действительно малоизвестного автора, во всяком случае, сочинения, на которое
Бришо ссылался, инкриминировалась в качестве доказательства несносного
педантизма, и г-жа Вердюрен с нетерпением ждала ужина, чтобы вызвать раскаты
смеха гостей. "" Ну, что вы скажете о сегодняшней бришовской статье? Я подумала
о вас, когда прочла цитату из Кювье155. Мне кажется, он сошел с ума "". — "" Я
еще не читал статью "", — ответил Котар. — "" Как, вы еще не читали? Вы не
представляете, какого удовольствия вы лишились. Это смешно до смерти "". — И,
довольная в глубине души, что никто еще статьи не читал, и она может
собственными силами пролить свет на ее нелепости, г-жа Вердюрен приказала
дворецкому принести le Temps156, и прочла статью сама — выкрикивая с пафосом
простейшие фразы. Весь вечер после ужина продолжалась антибришовская кампания --
но с мнимыми оговорками. "" Я не говорю об этом слишком громко, — сказала она,
кивая в сторону графини Моле, — некоторые Бришо не налюбуются. Светские люди
куда наивней, чем мы считаем "". Г-жа Моле, для которой эта фраза была
произнесена достаточно громко, чтобы она поняла, что говорят о ней, и пониженным
тоном, чтобы показать, что не хотят быть услышанными ею, трусливо отреклась от
Бришо, которого она на самом деле уподобляла Мишле157. Она признала правоту г-жи
Вердюрен но, чтобы закончить разговор чем-то, что казалось ей неоспоримым,
добавила: "" Чего у него не отнять, так это того, что это хорошо написано "". --
"" Вы находите? Это хорошо написано, вы так считаете? — спросила г-жа Вердюрен.
— А я так нахожу, что это написано свиньей "", — эта эксцентрика возбудила
смех светских людей, тем паче, г-жа Вердюрен, словно бы сама испугавшись слова
"свинья" , произнесла его шепотом, зажав рукой рот. Бришо только разжигал ее
бешенство, потому что он выказывал наивное удовлетворение успехом, хотя подчас
он был в дурном настроении, потому что цензура — он говорил об этом по своей
привычке употреблять новые слова, чтобы показать, что он не слишком уж
академичен, — постоянно "зазерняла" его статьи. В присутствии Бришо она не то
чтоб очень ясно давала понять ( разве была угрюма — это предупредило бы
человека более проницательного ), как низко она ценит писания Ломаки158. Правда,
как-то раз она заметила, что с его стороны ошибочно так часто употреблять
местоимение "я". Он и правда этим грешил — во-первых, оттого, что по
профессорской привычке он часто употреблял выражения типа "я согласен с тем,
что", равно "я признаю, что", "я допускаю, чтобы": "" Я хочу, чтобы громадная
протяженность фронтов привела, и т. д. "", — но еще потому, что, старый
воинствующий антидрейфусар, учуявший германские приготовления задолго до войны,
он частенько ненароком писал: "" Я разоблачал с 1897-го ""; "" Я предупреждал в
1901-ом ""; "" Я поставил этот вопрос ребром в моей брошюрке, сегодня уже редко
встречающейся ( habent sua fata libelli159 ) "", и эта привычка у него осталась.
Он сильно покраснел от выговора г-жи Вердюрен, выговора, сделанного язвительным
тоном. "" Вы правы, мадам. Кое-кто, кто любил иезуитов не больше, чем г-н
Комб160, хотя у него и не было предисловия нашего нежного учителя в прелестном
скептицизме, Анатоля Франса, — последний, кажется, был моим неприятелем... до
Потопа, — говорил, что "я" всегда отвратительно161 "". С этого момента Бришо
заменял первое лицо безличными конструкциями, но читатель по-прежнему
чувствовал, что автор говорит о себе, что он позволяет себе это делать
постоянно, что он разжевывает понятнейшие фразы, строит статьи на одном
отрицании — всегда под сенью безличной конструкции. Н
...Поділитися у соцмережах
