Жанр: Философия
В поисках утраченного времени 7. Обретенное время
... улыбку, гримаску, и так
портят в частности фразу Сент-Бева; тогда как настоящие книги должны быть детьми
отнюдь не замечательных раутов и болтовни, но темноты и молчания. И так как
искусство в точности воссоздает жизнь, вокруг этих истин, которых мы постигли
внутри себя, всегда будет разлита поэзия и радость волшебства, но это — только
следы пересеченного нами сумрака и работающий столь же точно, как альтиметр,
показатель глубины произведения. ( Эта глубина никоим образом не связана с
определенной тематикой, как возомнили материалистически духовные романисты; они
не способны спуститься по ту сторону явлений, и все их благородные намерения, --
подобно добродетельным тирадам, привычным у некоторых лиц, неспособных на
малейший добрый поступок, — не мешают нам заметить, что у них не хватает силы
духа даже на то, чтоб избавиться от формальных банальностей, приобретаемых
имитацией ).
Что касается истин, добытых интеллектом, — даже у самых высоких умов, — в
залитом светом просторе, их ценность может быть и велика; но контуры их и суше,
и площе, и они не глубоки, потому что для того, чтобы достать их, не были
пересечены глубины; потому что эти истины не были воссозданы. Часто писатели с
наступлением определенного возраста, когда их больше не посещают эти волшебные
откровения, пишут только силами рассудка, и последний набирает всг большую и
большую силу; потому-то их зрелые книги сильней, чем книги их молодости, — но в
них нет уже того бархата.
Однако мне было ясно, что этими истинами, извлеченными ясным взором разума
непосредственно из действительности, не должно пренебрегать полностью, потому
что они могли бы оправить — хотя и не таким чистым веществом, но всг же
проникнутым духом, — впечатления, сообщенные нам вневременной эссенцией, общей
ощущениям прошлого и настоящего; последние драгоценней, но слишком редки, чтобы
произведение искусства могло быть составлено только ими. Я чувствовал, как они
бегут ко мне толпами, готовые к делу, — истины, относящиеся к страстям,
характерам, нравам. Это понимание принесло мне радость; однако мне вспомнилось,
что только одну из них я открыл в страдании, тогда как остальные — в довольно
посредственных удовольствиях.
Каждую женщину274, которая принесла нам страдания, мы можем причислить к рангу
божеств; она — только фрагментарный отсвет этих божеств и последняя ступень на
пути к ним, и от созерцания ее божественности ( Идеи ) наше страдание тотчас
разрешается радостью. Искусство жизни и заключается в служении тем, кто причинил
нам боль, — служении им, как ступеням, позволяющим добраться до их божественной
формы и населить в радости свою жизнь божествами.
И тогда меня осенило новое озарение, хотя, конечно, не столь лучистое, как то,
что только что показало мне, что произведение искусства — это единственное
средство обрести потерянное Время. Я понял, что материалы литературного
произведения содержатся в моей прошедшей жизни; я понял, что я собирал их в
легкомысленных удовольствиях, в лени, в нежности и скорби, что я запасся ими,
догадываясь об их предназначении не более ( равно о том, что они дойдут до этих
дней ), чем семя, запасшее питательные вещества, которые вскормят растение.
Подобно семени, я умру, как только пробьется росток, и я понял, что, и не
подозревая о том, я жил для него, даже тогда, когда думал, что в мой жизни
навряд ли когда-нибудь появятся эти книги, которые мне хотелось написать, для
которых я усаживался некогда за стол и не находил темы. Так что вся моя жизнь
вплоть до этого дня проходила под знаком Призвания — и вместе с тем, в какой-то
мере дело обстояло и прямо противоположным образом. В том смысле, что литература
не играла никакой роли в моей жизни. Но жизнь, воспоминания о ее печалях и
радостях — образовали запас, схожий в чем-то с эндоспермом в семязачатке
растения, в котором последний черпает свою пищу, чтобы превратиться в семя, и по
которому в это время не скажешь, что в нем развивается эмбрион растения, хотя
сам он стал уже средой химических и дыхательных процессов, — скрытых, но очень
активных. Так что вся моя жизнь зависела от того, что приведет к ее вызреванию;
но тот, кто напитается ею, так и не узнает, — как неизвестно и тем, кто
поглощает питательные семена, — что содержащиеся насыщенные вещества были
созданы для питания, но сперва напитали семя и привели к его созреванию.
В этой материи те же самые сопоставления оказываются ложными, если мы из них
исходим, но они же оказываются истинными, если мы ими кончаем. Литератор
завидует живописцу, ему хотелось бы делать эскизы, наброски; если он так
поступит, то он пропал. Но когда он пишет, абсолютно все жесты его персонажей,
— тик, акцент, — взяты вдохновением, как у поставщика, в его памяти; нет ни
одного имени вымышленного персонажа, под которым не таилось бы шестидесяти
реальных, — один из них выведен ради гримасы, второй из-за монокля, третий за
гнев, этот за самоуверенное движение руки, и т. д. И тогда писатель понимает,
что если осознанным и целенаправленным образом его мечта — стать художником --
неосуществима, то она всг-таки реализовалась, и, не подозревая о том, писатель
заполнил этюдник. Еще задолго до того, как он понял, что стал им, писатель,
движимый своим инстинктом, так часто пропускал мимо внимания предметы,
отмечаемые другими, что его даже порицали за рассеянность, а он обвинял себя в
неумении слышать и видеть; и в то же время он требовал от глаз и ушей удержать
то, что другим казалось ребяческими пустяками: интонацию, с которой была сказана
фраза, выражение лица и движение плечами, сделанные в определенный момент
таким-то человеком, о котором он и не знал, быть может, ничего другого, — и
прошло много лет, и потому, что эту интонацию он уже когда-то слышал,
чувствовал, что может услышать ее вновь, она оставалась чем-то возобновимым и
длящимся; ибо чувство всеобщего в будущем писателе само отбирает то, что
всеобще, что войдет в произведение искусства275. Но они, эти люди, слышны ему
только тогда, — безразлично, до какой степени доходило их безумство, глупость,
если они повторяли как попугаи слова, которые могли бы сказать многие подобные
им люди, — когда они становились, благодаря этому, пророческими птицами,
глашатаями психологического закона. Он помнит только общее. В виде этих
интонаций, движений лица, человеческая жизнь и хранится в нем, даже если людей,
которым они принадлежали, он видел только в раннем детстве; и когда он позднее
возьмется за свое произведение, движение плеча, которое он видел у многих людей,
вернется к нему и будет воссоздано столь же точно, как будто писатель стал
анатомом, — правда, в этом случае ради проявления психологической истины, и на
плечи он насадит движение шеи, принадлежавшее другому, поскольку каждый внес в
произведение что-то от своей позы.
Еще не очевидно, что при создании литературного произведения воображение и
чувственность — качества невзаимозаменяемые, что второе без большого ущерба
нельзя заместить первым, — подобно тому, как люди, у которых желудок не
переваривает пищу, обременяют этой функцией кишечник. Человек от рождения
чувствительный, но не наделенный богатым воображением, вопреки этому может
писать восхитительные романы. Мучения, причиняемые ему людьми, его усилия, чтобы
предупредить эти страдания, столкновения между ним и какой-нибудь третьей,
бессердечной фигурой, — всг это могло бы, после толкования интеллектом,
послужить основой не только материи столь же прекрасной, как в том случае, если
бы он воображал и изобретал, но еще и освободить эту материю от излишней
авторской мечтательности, когда он поглощен собой и счастлив, — материи столь
же поразительной для него самого, и столь же случайной, как внезапная причуда
воображения.
Недалекие люди — своими жестами, речами, невольно выраженными чувствами --
проявляют неразличимые для них самих законы, однако эти законы могут быть
подмечены художником. Из-за подобных наблюдений пошляки считают, что писатель
злобен, и, кстати, напрасно, потому что в забавном художник находит что-то
прекрасное и всеобщее, и не вменяет эти качества в вину объекту наблюдений, как
хирург не вменяет в вину больному поражение довольно распространенным
заболеванием. Поэтому глупость вызовет в нем гораздо меньше смеха, чем в других.
Увы, он скорее несчастлив, нежели злобен: если речь идет о его собственных
страстях, ему, познавшему их принципы, тяжелее освободиться от личных,
причиняемых ими страданий.
Если нас оскорбляет наглец, мы конечно предпочли бы услышать его хвалы, — и тем
паче если обожаемая нами женщина изменяет нам, чего бы мы не дали, чтобы дело
обстояло иначе! Правда, злость оскорбленного, скорбь отвергнутого остались бы
тогда для нас неведомыми землями; их открытие, мучительное человеку, драгоценно
художнику. Так неблагодарные и злобные люди, вопреки своей воле, да и вопреки
воле художника, входят в его произведение. Памфлетист невольно приобщает к своей
славе заклейменного им пройдоху. В произведении искусства мы встретим мужчин,
которых художник ненавидел больше всего, и, увы, даже женщин, которых он больше
всего любил. Они только позируют писателю, даже в то время, когда они приносят
ему больше всего страданий. Когда я любил Альбертину, я прекрасно понимал, что
она меня не любит, и я должен был смириться с тем, что она лишь дала мне
возможность узнать, что такое страдание, любовь, а поначалу счастье.
И когда мы пытаемся извлечь что-то существенное из нашей печали, описать ее,
наверное в какой-то мере нас может утешить еще кое-что; дело в том, что мышление
и письмо для писателя есть здоровая необходимая функция, осуществление которой
делает нас счастливыми, как людей плотских — упражнение, пот и ванна.
Говоря по правде, меня это несколько смутило. Я поверил, что высшая истина жизни
заключена в искусстве, но с другой стороны теперь я навряд ли был способен на
какие-либо усилия, необходимые на воспоминание, я не мог любить по-прежнему
Альбертину и оплакивать как раньше бабушку, — и я спрашивал себя, произведение
ли искусства, о котором они не узнают, будет свершением их участи, участи этих
бедных покойниц. Мою бабушку, за агонией и смертью которой я наблюдал с таким
безразличием. Если бы я только мог, во искупление, когда мой труд будет
завершен, пораженный и неизлечимый, выстрадать долгие часы, покинутый всеми,
прежде чем умереть! Впрочем, мне было бесконечно жаль даже не таких близких,
даже людей, для меня безразличных, участи которых, страдания или даже просто
глупости моя мысль использовала, чтобы их постигнуть. Эти люди открыли мне
истины, и их больше не было, — мне казалось, что они прожили жизнь,
воспользоаваться котрой смогу только я, будто все они ради меня и погибли. Мне
стало грустно, когда я вспомнил, что любовь, которой я так дорожил, в книге
будет слишком далеко отстоять от конкретного человека, ибо читатели наложат его
образ на то, что они испытали к другим женщинам. Но мне ли возмущаться этой
посмертной неверностью, тем, что какой-нибудь читатель припишет моим чувствам, в
качестве предмета страсти, неизвестных мне женщин, если эта неверность, это
дробление любви на многие существа, началась еще при жизни, еще до того даже,
как я стал писать? Я поочередно испытывал страдания из-за Жильберты, г-жи де
Германт, Альбертины. По очереди я и забыл их, и если что-то и длилось, то это
была моя любовь. И если какой-то читатель осквернит одно из моих воспоминаний,
то это осквернение было совершено мною загодя. Я разве что не внушал себе
отвращение — отвращение того же рода, что, может, испытала бы к себе
какая-нибудь националистская партия, из-за которой начались военные действия, --
единственная партия, которой была выгодна война, повлекшая страдания и смерть
многих благородных жертв, не знавших даже ( что для моей бабушки, по крайней
мере, было бы огромным вознаграждением ) об исходе битвы. Всг, что могло меня
утешить в печальной мысли, что она так и не узнает о моей работе, так это то (
такова участь мертвых ), что если она теперь и не могла бы насладиться моими
успехами, то мое бездействие, мою упущенную жизнь, причинявшие ей такое
страдание, она давно уже не сознавала. Конечно, там были бы не только слова и
взгляды бабушки, Альбертины, но также слова и взгляды многих других, хотя самих
этих людей я уже не помнил; книга — это большое кладбище, и на большинстве
могил нельзя уже прочесть стершиеся имена. Напротив, иногда очень хорошо
вспоминается имя, но не помнишь, вошло ли что-нибудь от человека, носившего его,
в эти страницы. Эта девушка, с глубоко посаженными глазами, тягучим голосом, тут
ли она? и если она действительно покоится здесь, то уже не узнать, где, да и как
найти ее под цветами276? Но раз уж наша жизнь обособлена от жизни других людей,
раз уж самые сильные наши чувства, как моя любовь к бабушке, Альбертине по
прошествии нескольких лет уже не вспомнить, раз уж они для нас теперь — только
непонятое слово, и мы говорим об этих умерших со светскими приятелями, встречи с
которыми по-прежнему приносят нам удовольствие, хотя всг, что мы любили, мертво,
— то тогда если и существует средство понимать эти забытые слова, то мы должны
его использовать; только для этого надо бы перевести их сначала в универсальный
язык, который, по крайней мере, будет постоянен и сотворит из них, больше не
сущих, из самого их подлинного естества, вечное достояние мира. И если мы сможем
выразить законы перемен, запутавших эти слова, то не станет ли наша немощь новой
силой?
Впрочем' произведение, творимое нашими бедствиями, в грядущем можно будет
истолковывать и как роковую примету страданий, и как счастливый признак
утешения. И правда, если мы говорим, что влюбленности и разочарования поэта
сослужили ему службу, помогли выстроить произведение, если какие-нибудь женщины,
— одна по злобности, вторая шутки ради, — совсем не подозревая о том, внесли
по камню в постройку памятника ( который они не увидят ), мы не достаточно ясно
представляем, что жизнь писателя не ограничена этим произведением, что тот же
самый его характер, приведший к стольки страданиям, вписанным в произведение,
продолжит существование и после того, как работа будет окончена, что, благодаря
этому характеру, писатель влюбится в других женщин при вполне схожих
обстоятельствах — если только время не переменит, не преобразует условия и саму
тему, его любовный аппетит и сопротивляемость боли. С этой точки зрения
произведение можно рассматривать как несчастную любовь, пророчащую о прочих;
благодаря ей жизнь станет схожа с произведением, и поэту в принципе можно будет
и не писать, до такой степени в написанном уже кроется предвосхищенный облик
грядущего. Итак, моя любовь к Альбертине, сколь бы ни была она отлична, была уже
вписана в мою любовь к Жильберте, в те счастливые дни, когда я впервые услышал
имя Альбертины, рассказ о ней от ее тетки, не думая, что этот неразличимый
росток может развиться и простереться надо всей моей жизнью. Но с другой точки
зрения, произведение — это примета счастья, потому что оно учит нас, что в
любом чувстве общее лежит в стороне от частного, учит дороге от второго к
первому, какому-то упражнению, укрепляющему против печали, внушая нам забвение
ее причин, наставляя, как проникнуть в ее сущность. И правда, мне еще предстояло
узнать в будущем, что когда мы осуществляем произведение, даже в любви и
страдании, мы в часы работы растворяем нашу любимую в реальности более объемной,
чем реальность забвения, что в часы трудов мы страдаем от любви не больше, чем
от какой-то чисто физической болезни ( в которой любимое существо уже не играет
никакой роли ), чем от своего рода болезни сердца. Правда, всг дело во времени,
и эффект будет обратным, если работа придет несколько позднее. Ибо существа,
которым, сколь бы мы не сопротивлялись, удалось своим злобством и ничтожеством
разбить наши иллюзии, отъединились от выдуманной нами любовной химеры и сошли на
нет сами, и если в это время мы примемся за работу, то наша душа изобретет эти
чувства по новой и отождествит их, для нужд самоанализа, с якобы любившими нас
женщинами; в этом случае литература, возвращая к работе, прерванной любовной
иллюзией, придает своего рода загробную жизнь мертвой уже любви.
Нам должно оживлять наше страдание со смелостью врача, испытующего на себе
опасную инъекцию. Но в то же время нам необходимо осмыслить его, обобщить, и в
определенной мере это поможет нам выйти из своего удушья, поможет разделить горе
с миром, а это подразумевает даже какую-то радость. Там, где жизнь заводит нас в
тупик, разум буравит выход, ибо если и нет средства от неразделенной любви, то
мы исходим из констатации страдания, хотя бы только извлекая предполагаемые им
выводы. Разуму не ведома круговая порука безысходной жизни.
Так что, мне нужно было примириться с мыслью, — поскольку ничто не длится, если
не становится общим, если дух не замыкается на себе самом, — что даже самые
дорогие для писателя люди в конечном счете только позировали ему как художнику.
В любви наш счастливый соперник, иными словами, наш враг — это наш благодетель.
Он придает существу, вызывающему у нас только безличное физическое желание,
безмерную ценность, хотя с ним никак и не связанную, но нами ему приписанную.
Если бы у нас не было соперников, удовольствие не претворялось бы в любовь. Если
бы у нас их не было, или если бы мы не думали, что они у нас есть. Вовсе не
обязательно, чтобы они существовали реально. Нам послужила бы и эта иллюзорная
жизнь, которую подозрение и ревность придают несуществующим врагам.
Иногда, когда скорбный отрывок существует только в наброске, новая грусть, новое
страдание приходит к нам, позволяя его закончить, дополнить. Не следует слишком
уж жалеть себя из-за этих действенных и полезных огорчений, ибо в них нет
недостатка, они не заставляют себя долго ждать. Надо всг-таки торопиться, потому
что они не длятся очень долго: мы то ли утешимся, то ли, если они слишком сильны
и сердце больше не так крепко, мы умрем. Только счастье целительно телу; но
именно горе воспитует силы духа. Впрочем, даже если оно не открывало нам с
каждым разом законы, то оно всг равно необходимо нам — чтобы вернуть нас к
истине, заставить отнестись к миру серьезно, с каждым разом вырывая сорняки
привычки, скептицизма, легкомыслия, безразличия. Правда, истина несовместима со
здоровьем и счастьем, и не всегда совместима с жизнью. В конце концов горе
убивает. С каждой слишком сильной новой болью, мы чувствуем, как кровоточит еще
одна вена, извивая смертельные изгибы вдоль виска, под глазами. Так мало-помалу
складываются эти жуткие опустошенные лица старого Рембрандта, старого Бетховена,
над которыми смеялся мир. И это было бы только глазными мешками, морщинами лба,
если бы не страдание сердца. Но поскольку силы могут претворяться в другие силы,
поскольку длящееся горение становится светом, а электричество молнии
фотографирует, поскольку наша тупая сердечная мука может возвышаться, как стяг,
над видимым постоянством образа каждого нового горя, примем физическую боль,
которую она приносит, ради духовного знания, которое она открывает; пусть наше
тело распадается, ибо каждая новая отпадающая частица идет на то, чтоб — на сей
раз светла и ясна, — воссоединиться, дополнить ценой страданий, — в которых
другие, более одаренные, не имеют нужды, — сделать более прочным, — по мере
того, как волнения размывают нашу жизнь, — наше произведение. Идеи --
наследницы скорбей; когда последние превращаются в идеи, скорби отчасти теряют
свое вредоносное действие на наше сердце, и даже, в первые мгновения, само по
себе превращение неожиданно высвобождает радость. Впрочем, наследники только во
временном порядке; кажется, Идея первична, а горе — только образ вхождения
некоторых Идей в нашу душу. Группы Идей многочисленны, некоторые виды ведут к
радости тотчас.
Эти размышления навели меня на еще более крепкое и более точное основание
истины, давно уже мною предвосхищенной, — кстати, когда г-жа де Камбремер
удивлялась, как же это я могу оказать предпочтение Альбертине перед таким
замечательным человеком, как Эльстир. Даже с интеллектуальной точки зрения я
понимал, что она не права, но я не знал, что она недооценивала именно уроки,
практику литераторов. Объективная ценность искусств здесь не имеет никакого
значения, речь идет о том, чтобы заставить выйти, вывести к свету наши чувства и
страсти, то есть страсти и чувства каждого человека. Женщина, в которой у нас
нужда, из-за которой мы страдаем, вызволяет из нас ряды по-иному глубоких,
по-иному живых чувств, чем интересный выдающийся человек. Вспомнив о жизненных
наших реалиях, остается узнать — стоит ли хоть чего-нибудь сама измена, от
которой мы страдаем, наряду с истинами, которые эта измена нам открыла, которые
женщина, радующаяся от наших мучений, едва ли могла б понять. Во всяком случае,
в этих изменах недостатка нет. Писатель без боязни может приняться за долгую
работу. Пусть интеллект трудится, по ходу дела встретится много горя, оно
займется концом. Что до счастья, то от него едва ли не единственная польза --
сделать несчастье возможным. Надо, чтобы в счастье мы оковали себя нежнейшими и
крепчайшими нитями доверия и привязанности, чтобы разрыв, с такой пользой для
нас, порвал нам что-то в сердце, — этот разрыв зовется несчастьем. Если же мы
не были счастливы, будь это только надежда, несчастья не будут жестоки и,
следовательно, не принесут плода.
Художнику, чтобы нарисовать одну церковь, надо увидеть многие — и даже в
большей степени это приложимо к писателю: для одного единственного чувства нужно
множество людей, чтобы он смог воплотить объгм и насыщенность, повсеместность,
литературную реальность. Искусство длительно, а жизнь коротка, можно добавить,
что тогда как вдохновение кратко, рисуемые им чувства длиннее не намного. ( Ведь
именно страсти готовят материю наших книг, а промежуточное отдохновение
записывает их. ) Когда вдохновение возродится, когда мы снова примемся за
работу, женщина, позировавшая нам для одного чувства, уже его не внушит. Тогда
продолжение надо рисовать с какой-либо другой, и хотя это в буквальном смысле
измена первой, оттого, что чувства наши сходны, в результате произведение
становится разом воспоминанием о былых влюбленностях и пророчеством о
влюбленностях новых, — и ничего нет страшного в этой подмене. Вот она, тщета
исследований — кто был прототипом. Потому что произведение, даже прямая
исповедь, включено по меньшей мере в целый поток эпизодов жизни автора, --
предшествующих, которые его вдохновили, последующих, которые походят на него не
меньше, ибо будущая любовь заимствует особенности предыдущих. Мы не верны в той
же мере человеку, которого любили больше всех, как самим себе, и мы забудем его
рано или поздно, чтобы — поскольку это одна из наших черт — полюбить вновь.
Самое большее, наша возлюбленная внесла в любовь какое-то отличие, и потому мы
будем верны ей и в изменах. Нам понадобятся от ее наследницы те же утренние
прогулки, те же проводы по вечерам, мы дадим ей в сто раз больше денег. (
Занимательна эта циркуляция денег, выдаваемых нами женщинам, — последние,
благодаря им, приносят нам страданья, что значит: позволяют нам писать книги --
едва ли будет ошибочно сказать, что книги, как артезианские колодцы, поднимают
настоль высоко, насколь глубже страдание вошло в сердце277. ) Благодаря этим
заменам произведение становится чем-то более безличным, благодаря им оно
обретает более общий характер; и в этом заключено также суровое назидание: для
нас нет необходимости стремиться к людям, ибо реально существуют и следовательно
— поддаются выражению не они, а идеи. Надо торопиться, не терять время, пока
модели в нашем распоряжении; ибо много сеансов не дают обычно ни те, что
позируют для счастья, ни те, — увы, поскольку оно длится не дольше, — что
позируют для Горя.
Впрочем, даже тогда, когда оно не служит для нас поставщиком, первооткрывателем
материи произведения, оно полезно, ибо к ней нас подталкивает. Воображение и
мысль сами по себе — восхитительные машины, но они могут быть и инертны. Тогда
страдание приводит их в движение. И позирующие нам для скорби женщины дают
частые сеансы в той самой мастерской, куда мы заходим только в эти времена,
мастерской нашей души! Это время — образ нашей жизни с различными ее горестями.
Ибо горести тоже состоят из многих, и только успеешь подумать, что скорбь
улеглась, как придет новая. Новая в полном смысле этого слова: может быть
потому, что непредвиденные ситуации теснее вводят нас в соприкосновение с собою,
и скорбные дилеммы, возникающие в любви ежеминутно, наставляют нас и
последовательно открывают материю, из которой мы созданы. Так что когда
Франсуаза видела, что Альбертина входит в мою комнату всеми дверьми, как собака,
наводит везде беспорядок, опустошает меня и огорчает, и говорила мне ( к этому
времени я уже написал несколько статей и сделал несколько переводов ): "" Вот
вместо этой девицы, на которую он всг время угробил, барин взял бы себе что ли
секретаря какого-нибудь воспитанного, а тот бы разобрал все его бумажища! "" --
я, быть может, ошибался, находя, что она говорит разумно. Переводя мой досуг и
принося мне горе Альбертина, быть может, принесла мне больше пользы, даже с
литературной точки зрения, чем секретарь, который навел бы порядок в моих
"бумажищах". Однако если и существовало бы такое нелепое существо ( может быть,
в природе это место принадлежит человеку ), которое не может любить, не страдая,
и ему нужны горести, чтобы познавать истины, рано или поздно его жизнь
становится очень скучна. Счастливые года суть потерянные года, чтобы работать,
мы ждем страданий. Идея предваряющего страдания ассоциируется с идеей работы, мы
боимся каждого нового произведения, думая о скорбях, которые необходимо будет
прежде вынести, чтобы
...Поділитися у соцмережах
