Жанр: Философия
В поисках утраченного времени 7. Обретенное время
...л я
первыми вечерами, проведенными мною у г-жи де Германт, людей вроде г-на де
Босерфгй, — даже не столько присутствием, сколько замечаниями,
свидетельствовавшими, что воспоминания, составлявшие его прошлое и определявшие
облик его представлений об обществе, были абсолютно мне чужды! Когда-нибудь Блок
станет так стар, что, обладая необычайно старыми воспоминаниями о салоне
Германтов, каким он предстал в этот момент его глазам, испытает то же удивление,
то же раздражение из-за чьих-нибудь вторжений и чьего-либо невежества. С другой
стороны, он приобретет особый такт, особую выдержку, которые казались мне
исключительной особенностью людей типа г-на де Норпуа, — ибо особенности эти
воссоздаются и воплощаются во всех, кому они, казалось бы, недоступны. Впрочем,
представившийся мне случай попасть в общество Германтов я до сих пор нахожу
исключительным. Но если бы я отвлекся от своей персоны и непосредственно
окружавшей меня среды, то я увидел бы, что этот социальный феномен не столь
единичен, как поначалу мне казалось, что из комбрейской котловины, откуда я
вышел, били довольно многочисленные струи воды, симметрично поднимавшиеся вверх
из этой же водной массы. Конечно, в обстоятельствах всегда есть что-то
особенное, а в характерах неповторимое, и совершенно отличным образом, в свою
очередь, в эту среду ( благодаря неожиданной женитьбе племянника ) проник
Легранден, равно дочь Одетты, сам Сван, и затем я. Я провел жизнь замкнуто и
смотрел на нее изнутри, и мне не казалось, что жизнь Леграндена хоть в чем-то
схожа с моей и идет по тем же дорогам — так река в глубокой лощине не знает о
другой, текущей параллельно, которая, тем не менее, несмотря на большое
расстояние между их руслами, стремится впасть в тот же поток. Но с птичьего
полета — как статистикам, пренебрегающим чувственными причинами и неосторожными
шагами, приведшим того или иного к смерти, и подсчитывающим только общее число
людей, умирающих за год, — можно было увидеть множество людей, вышедших из этой
среды, описание которой заняло начало повествования, можно было увидеть, как они
достигли другой, совершенно отличной, и может статься, что ( как в Париже за год
совершается среднее число браков ) какая-нибудь другая буржуазная образованная и
богатая среда могла поставить приблизительно равное число людей типа Свана,
Леграндена, меня и Блока, впавших в океан "большого света". Впрочем, они были
узнаваемы, ибо если юный граф де Камбремер и изумлял свет своей разборчивостью,
утонченностью, своим сумрачным изяществом, то я узнавал в этих качествах — в
его прекрасном взгляде и горячем желании занять видное положение — то, что уже
присуще было дяде его Леграндену, старому, сугубо буржуазному ( хотя и на
аристократический манер ) приятелю моих родителей.
Доброта, естественное созревание, в итоге засахарившее и более кислотные по
основе натуры, типа Блока, так же распространены, как чувство справедливости,
благодаря которому, если наше дело право, мы боимся предубежденного судьи не
больше, чем справедливого друга. Внуки Блока будут добры и сдержанны почти от
рождения. Блок сейчас, быть может, таким еще не был. Но я заметил, что Блок,
который раньше часто делал вид, будто обязан совершить двухчасовое
железнодорожное путешествие, чтобы с кем-либо повидаться ( хотя этот человек не
очень нуждался во встрече с ним ), теперь, когда он получал столько приглашений
— не только на завтрак или ужин, но и погостить недели две или три где-либо, --
большинству отказывал, особо о том уже не распространяясь, не бахвалясь, что его
пригласили, или что он отказал. Сдержанность на слова и поступки пришла к нему с
социальным положением и возрастом, — своего рода социальным взрослением, если
можно так выразиться. Конечно, раньше Блок был неискренен, недображелателен, и
навряд ли на него можно было безоговорочно положиться. Но те или иные качества,
те или иные недостатки не столько присущи индивиду как таковому, сколько тому
или иному временному отрезку, рассматриваемому с социальной точки зрения.
Индивидам эти качества почти чужды, люди передвигаются в их лучах как под
разными солнцестояниями, — предсуществующими, всеобщими, неминуемыми. Медики,
пытаясь понять, уменьшает или увеличивает то или иное средство кислотность
желудка, активизирует ли, умеряет ли оно его секреции, исходят из результатов,
полученных на примере не того желудка, из выделений которого они взяли немного
гастрического сока, но того, из которого они берут сок в момент более или менее
последующий введению лекарства.
Одним словом, на протяжении своего существования имя Германтов постоянно, если
смотреть на него как на ансамбль имен, им или его окружением включенных,
претерпевает потери и набирает новые элементы, подобно садам, где в любой момент
цветы с едва набухшим бутоном, готовясь заступить место тех, что уже отцвели,
сливаются с массой, — и она кажется подобной, если вы видите новые побеги и не
храните в памяти чистый образ тех, которых больше нет.
И многие из присутствовавших на этом утреннике или воскрешенных моим
воспоминанием прошли предо мной в чреде обликов, представ среди всевозможных
обстоятельств, показавшись среди одних, затем среди других, проявляя тем
разнообразнейшие стороны моей жизни и перспективные отличия, — так пригорок,
холм или замок, что появляется то справа, то слева, и, кажется поначалу,
возвышается над лесом, затем — выступает из лощины, указывает путнику, как
меняется направление и высота той дороги, по которой он идет. Взбираясь выше и
выше324, в конце концов я обнаружил, что лики одного и того же человека отделены
такими долгими временными промежутками, сбережены столь разными "я"325 ( и у
самих этих "я" было такое несхожее значение ), что я привык уже упускать их из
рассмотрения, когда мне мнилось, что я охватил прошедший ход моих связей с этими
людьми, я даже не думал больше, что они были теми же, известными мне когда-то, и
мне была необходима случайная вспышка внимания, чтобы восстановить связь, как в
этимологии, с их первоначальным значением, которое они для меня имели. М-ль Сван
поверх изгороди розовых кустов бросила на меня взгляд, и его смысл, — впрочем,
ретроспективно, — я должен был исправить, ибо это был взгляд желания. Любовник
г-жи Сван, согласно комбрейской хронике, поверх той же изгороди остановил на мне
тяжелый взор, в котором тоже не было приписанного мною смысла, — каждый раз,
как мне случалось о нем — впрочем, так изменившемся с тех пор, что в Бальбеке я
совершенно не узнал его в господине, рассматривавшем афишу подле казино, — на
протяжении десяти лет вспоминать, я думал: "" Но неужели это был г-н де Шарлю,
как это любопытно! "" Г-жа де Германт на свадьбе у доктора Перспье, г-жа Сван в
розовом у моего двоюродного дедушки, г-жа де Камбремер, сестра Леграндена,
занимавшая такое видное положение в обществе, что он испугался, не попросим ли
мы у него рекомендации к ней, — этих образов — так же, как относящихся к
Свану, Сен-Лу и т. д., — было так много, что меня забавляло, когда я натыкался
на них, восстанавливал, выстраивать их фасадом перед порогом моих отношений с
этими людьми; но это был только образ326, не самим этим человеком во мне
оставленный, ибо ничто меня с ним больше не связывало.
Мы не только обладаем памятью, или не обладаем ею ( если не считать даже это
постоянство забвения, в котором проживают жены турецких послов и прочие, --
это-то состояние и позволяет людям найти всегда — былая ли весть рассеивается
за неделю, или следующая за ней наделена даром изгонять ее — найти всегда в
душе место для чего-то противоположного тому, что им говорили ), но и, даже при
равной памяти, два человека помнят не одно и то же. Человек может не уделить
внимания факту, который истерзает второго, однако уловит на лету, как
симпатичное и характерное проявление, фразу, брошенную бездумно. Желание не
допустить ошибки, когда высказываешь ложное предсказание, сокращает длительность
воспоминания об этом пророчестве и очень быстро позволяет утверждать, что
пророчества не было. Наконец, стремление более глубокое и не такое эгоистическое
так сильно варьирует воспоминания, что поэт, забывший почти обо всех событиях, о
которых ему напоминают, удерживает мимолетное впечатление. Благодаря всему этому
случается, что по прошествии двадцати лет нашего отсутствия вместо ожидаемых
ссор мы встречаем неосознанные, непроизвольные извинения, и наоборот --
ненависть, объяснить причину которой ( потому что, в свою очередь, забываешь
плохое впечатление, которое произвел ) невозможно. Даже в истории жизни самых
близких людей, и в той забываешь даты. И потому, что прошло по меньшей мере
двадцать лет с тех пор, как она впервые увидела Блока, г-жа де Германт, кажется,
была уверена, что он вышел из того же круга, что и она, и не иначе, как сама
герцогиня де Шартр карапузом баюкала его на коленях, и было ему два года.
По ходу своей жизни эти люди много раз являлись мне, и обстоятельства, казалось,
высвечивали те же самые существа, но в разных обличьях, всякий раз для иной
цели, и оттого, что точки моей жизни, которыми прошла нить бытия каждого из этих
персонажей, были разными, нити, изначально друг от друга далекие, спутались,
словно у жизни было только ограниченное число ниток для разнообразнейших узоров.
Что общего, к слову, в различных моих прошлых, между посещениями дяди Адольфа,
племянником г-жи де Вильпаризи, кузины маршала327, встречами с Легранденом и
сестрой его, бывшим жилетником, дворовым другом Франсуазы? А сегодня эти нити
переплелись, чтобы войти в уток, здесь — в брак Сен-Лу, там — молодую чету
Камбремеров, не говоря уже о Мореле и стольких других, которые совместно создали
такую обстановку, что мне казалось, что именно она была законченным целым, а
персонаж — только составной ее частью. И моя жизнь была достаточно длинна,
чтобы для каждого человека, встретившегося мне, я находил в других краях моих
воспоминаний другое, дополняющее его существо. Даже к Эльстиру, которого я
увидел здесь увенчанным славой, я мог приложить самые древние воспоминания
Вердюренов, Котаров, разговор в ривбельском ресторане, утренник, на котором я
познакомился с Альбертиной, многие другие. Так коллекционер, увидев створку
алтаря, вспоминает, в какой церкви, в каких музеях, частных коллекциях находятся
другие ( и, следуя аукционным каталогам, общаясь с антикварами, он находит в
конце концов предмет, сходный с его створкой, составляющий с ней пару ); он
может восстановить в уме пределлу328, а то и полностью алтарь. Подобно бадье,
поднимаемой лебедкой, треплющей при каждом подъеме веревку с разных сторон, не
было человека, и даже вещи, занимавших место в моей жизни, которые не
разыгрывали бы поочередно разные роли. Я видел, стоило мне по прошествии
нескольких лет наткнуться в памяти на простые светские связи, даже вещественные
предметы, что жизнь безостановочно ткала вокруг них различные нити, в конце
концов обившие их прекрасным, неподражаемым бархатом лет, подобным тому, что в
старых парках прикрывает обыкновенный трубопровод изумрудным футляром.
Но не только облик этих лиц наводил меня на мысль о персонажах сновидения. И для
самих них жизнь, дремавшая уже в юности и любви, всг более и более становилась
грезой. Они забывали даже свои ссоры, свою ненависть, и, чтобы быть уверенными,
что именно с этим человеком они не разговаривают уже десять лет, им бы надо было
обратиться к какому-нибудь реестру — но он был столь же смутен, как сон, в
котором нас кто-то оскорбляет, но уже неясно, кто. Все эти грезы приводили к
контрастным явлениям в политической жизни, где в том же правительстве могли
оказаться люди, ранее обвинявшие друг друга в убийстве и предательстве. Этот сон
становился непрогляден, как смерть, во дни, следовавшие тому, когда старцы
занимались любовью. В такие дни ни о чем нельзя было просить у президента
Республики, он забывал всг. Затем, если его оставляли отдохнуть на несколько
дней, воспоминание об общественных делах возвращалось к нему, — нечаянное,
будто греза о мечте.
Иногда человек, невероятно отличный от ранее знакомого, представал мне не в
одном обличье. На протяжении многих лет Бергот казался мне спокойным
божественным старцем, я столбенел, словно завидев привидение, перед серой шляпой
Свана, фиолетовым манто его жены, — волшебство родового имени окружало
герцогиню де Германт даже в салоне: почти басенные начала, — очаровательная
мифология отношений, ставших затем столь обыденными, — но они тянули в прошлое,
как в чистое небо, свое сверкание, подобное тому, что оставляет сияющий хвост
кометы. Даже те, что начались не с волшебства, как мои отношения с г-жой де
Сувре, сухие, чисто светские сегодня, сохранили первую улыбку начала, более
теплую и спокойную, широким мазком вписанную в красочность вечернего морского
побережья, весеннего заката в Париже, с его шумом экипажей, — поднятую пыль,
солнце, взбаламученное, как вода. И, быть может, немного г-жа де Сувре и стоила,
если убрать ее из этой рамки, — как эти сооружения ( Salute329, например ),
которые, ничего особого из себя не представляя, служат украшением местности, где
они расположены, — но она входила в комплект воспоминаний, и я оценивал их
"оптом", не спрашивая себя, какой точно процент принадлежит самой особе г-жи де
Сувре.
Еще больше, чем перенесенные физические и социальные изменения, меня поражало в
этих людях изменение их представлений о других. Когда-то Легранден презирал
Блока, он ни за что не сказал бы ему и слова. Теперь он был с ним чрезвычайно
любезен. И вовсе не оттого, что Блок занимал теперь более значительное
положение, — тогда это не заслуживало бы упоминания, ибо социальные изменения
поневоле приводят к сопутствующим изменениям отношений между их претерпевшими.
Дело в том, что людям — как мы их себе представляем — неизменностью картины в
нашей памяти не обладают. По мере забвения они эволюционируют. Иной раз мы
доходим до того, что путаем их с другими: "" Блок — это тот, кто приезжал в
Комбре "", — но, говоря о Блоке, хотели сказать обо мне. Обратно тому, г-жа
Сазра пребывала в убеждении, что я написал историческое исследование о Филиппе
II330 ( принадлежавшее Блоку ). Не доходя до таких перестановок, мы забываем
пакости, сделанные нам кем-либо, его недостатки, нашу последнюю встречу, когда
мы не пожали ему руку, — но вспоминается зато предпоследняя, когда нам было
весело вместе. И то ли поведение Леграндена соответствовало, своей
приветливостью к Блоку, этой предпоследней, либо он уже утратил память о
каких-то отрезках прошлого, или считал, что оно утратило силу, но смесь
прощения, забвения и безразличия — это тоже последствие Времени. Впрочем, даже
в любви память о других не едина. Чудным образом Альбертина вспоминала ту или
иную сказанную мной во время наших первых встреч фразу, совершенно мною забытую.
О чем-либо другом, запавшем навечно в мою душу, как камень, у нее не осталось
никакого воспоминания. Наша параллельная жизнь походит на те аллеи, где местами
симметрично расставлены цветочные вазы, но не строго одна против другой. Тем
более, легко представить, что, касательно малознакомой публики, мы с трудом
вспоминаем, что эти люди из себя представляют, или вспоминаем о них что-то
другое, относящееся к более давним временам, то, что мы на них некогда надумали,
— последнее было внушено людьми, в среде которых мы их отыскали, людьми,
недавно знакомыми с ними, оно украшено достоинствами и положением, которыми они
тогда не обладали, но которым забывчивый верит с первого взгляда.
Конечно, жизнь, по ходу которой наши пути часто сходились, показывала мне этих
людей в особых обстоятельствах, и обстоятельства, окружая их с разных сторон,
ограничивали видимость и мешали познать их сущность. Те же самые Германты,
предмет моих мечтаний, стоило мне приблизиться к одному из них, являлись мне под
разными обликами, одна — старой бабушкиной подруги, второй — господина,
смотревшего на меня, казалось, так нелюбезно в полдень в саду у казино. ( Ибо
между нами и людьми остается кайма случайностей, подобная той, что, как я понял
в мои комбрейские чтения, остается в восприятии, мешая полностью завязать его на
реальности и духе ). Так что только задним числом, когда я подгонял их под имя,
знакомство с ними становилось для меня знакомством с Германтами. Но, быть может,
моя жизнь становилась поэтичнее, стоило мне подумать, что волшебная порода с
пронзительными глазами, птичьим клювом, розовый, золоченый, недосягаемый род --
так часто, так просто, игрой различных слепых обстоятельств предоставлена была
моему созерцанию, общалась со мной, и даже была мне близка — до такой степени,
что когда мне надо было познакомиться с м-ль де Стермарья, или заказать платья
Альбертине, то я обращался, как к самым услужливым из своих друзей, к Германтам.
Конечно, мне было скучно общаться и с ними, и с другими светскими людьми, с
которыми я познакомился после. Даже относительно герцогини де Германт — равно
некоторых страниц Бергота: ее очарование ощущалось мною только на расстоянии и
рассеивалось, стоило мне очутиться подле нее, ибо оно таилось в памяти и
воображении. Но в конце концов, несмотря ни на что, Германты, да и Жильберта,
отличались от других светских людей тем, что их корни глубже проницали мое
прошлое, время, когда я чаще мечтал, когда я верил в неповторимые личности. Это
печальное достояние, болтовня с той и другой, было по меньшей мере тем, что в
моих детских мечтах я считал самым прекрасным и самым недосягаемым, и я
утешался, смешивая — как торговец, запутавшийся в своих счетах — ценность
обладания с величиной, в которую возводило их мое желание.
Что до остальных, былые мои отношения с ними раздувались более жгучими, более
безнадежными мечтами, в которых так буйно цвела моя тогдашняя жизнь,
безраздельно посвященная им, и я с трудом мог понять, почему их осуществление
было убогой, узкой и тусклой лентой безразличной и невзрачной близости, где же
их волшебство, пылание, нежность.
"" Что же стало с маркизой д'Арпажон? "" — спросила г-жа де Камбремер. — ""
Как? она умерла "", — ответил Блок. — "" Вы перепутали ее с умершей в прошлом
году графиней д'Арпажон "". В дискуссию вмешалась принцесса д'Агригент, молодая
вдова старого, чрезвычайно богатого мужа, носителя известной фамилии --
частенько искали ее руки, и оттого она была уверена: "" Маркиза д'Арпажон тоже
умерла — где-то год назад "". — "" Ну, год, а я говорю вам, что нет, --
ответила г-жа де Камбремер, — я была у нее на концерте, а с того дня года-то уж
никак не прошло "". Блок, не более, чем один из "жиголо" света, не мог принять
полезного участия в дискуссии, ибо все эти мертвые пожилые особы были слишком от
него далеки — то ли из-за огромной разницы в годах, то ли из-за недавнего
появления ( Блока в частности ) в новом обществе, достигнутом окольными путями к
закату, в сумерках, где воспоминание о незнакомом ему прошедшем не могло ничего
прояснить. Но для людей того же возраста и той же среды смерть потеряла свое
исключительное значение. Впрочем, каждый день бродили слухи о таком количестве
людей "при смерти", — из которых одни выздоровели, остальные "скончались", --
что уже не помнилось в точности, поправилась ли такая-то, которую уже не
случалось видеть, от своей грудной лихорадки331, или усопла. В этих возрастных
регионах смерть размножается и теряет свою определенность. Здесь, на стыке двух
поколений и двух обществ, которые, в силу различных причин, не расположены
рассматривать смерть саму по себе, она разве что не смешивается с жизнью, она
обмирщается, становится происшествием, более или менее характеризующим эту
особу, и по тону, которым об этом говорят, невозможно догадаться, что с этим
происшествием для особы всг кончено. Говорят: "" Вы забыли, что такой-то умер
"", как сказали бы: "" Его наградили "", "" он теперь академик "", или — и это
больше всего подходит, поскольку мешает упомянутому участвовать в празднествах в
той же мере — "" он проведет зиму на юге "", "" ему прописали горы "".
Относительно людей известных — то, что они, умирая, по себе оставили, еще
помогало вспомнить, что их существование было окончено. Но касательно того,
мертвы ли или нет простые пожилые светские люди, путались не только потому, что
их прошлое было плохо известно или забыто, но потому, что те никоим образом не
примыкали к грядущему. И это затруднение, испытываемое каждым при сортировке
между болезнями, отсутствием, отъездом в деревню и смертью пожилых членов
общества, оправдывало безразличие колеблющихся и увековечивало незначимость
покойных.
"" Но если она всг-таки не умерла, то почему же ее больше нигде не видно, да и
мужа ее? "" — спросила одна старая дева, любившая поострить. — "" Да говорю же
я тебе, — ответила ее мать, которая, несмотря на свой шестой десяток, не
пропускала ни одного празднества, — потому что они стары: в этом возрасте
больше не выходят "". Казалось, перед кладбищем есть целое поселение стариков с
лампадками, всегда зажженными в тумане. Г-жа де Сент-Эверт разрешила дебаты,
сказав, что графиня д'Арпажон умерла где-то год назад после долгой болезни, а
потом маркиза д'Арпажон тоже умерла, умерла очень быстро, "" без каких-то особых
симптомов "", — смерть, походившая тем на все эти жизни, и посредством сего
объяснявшая тот факт, что прошла незамеченной, извиняя всех сбитых с толку.
Услышав, что г-жа д'Арпажон действительно умерла, старая дева бросила на мать
встревоженный взгляд, так как боялась, как бы известие о смерти одной из
ровесниц не "потрясло ее мать", она уже предвосхищала услышать следующее
объяснение ее смерти: "" Она была буквально потрясена смертью г-жи д'Арпажон "".
Но напротив, самой матери старой девы каждый раз, как кто-либо ее возраста
"исчезал", казалось, что она одержала победу в состязании с видными
конкурентами. Старая дева отметила, что мать — без какой-либо досады
сообщившая, что г-жа д'Арпажон заключена в жилища, откуда редко выходят усталые
старики, — еще меньше была раздосадована, узнав, что маркиза вошла в селение
неподалеку, откуда уже нельзя выйти. Безразличие матери позабавило едкий ум
старой девы. Чтобы повеселить друзей, она придумала уморительную историю о том,
с каким весельем, как она утверждала, ее мать произнесла, потирая руки: "" Боже
мой, и действительно эта бедная г-жа д'Арпажон умерла "". Даже тем, кому не
нужна была эта смерть, чтобы насладиться собственной жизнью, она принесла
радость. Ибо каждая смерть упрощает существование другим, избавляет от
необходимости выказывать признательность, от необходимости делать визиты. Вовсе
не так смерть г-на Вердюрена была воспринята Эльстиром.
Одной даме было уже пора, потому что она спешила на иные утренники, на полдник с
двумя королевами. Это была известная великосветская кокотка, с которой я некогда
был знаком, принцесса де Нассау. Если бы ее рост не уменьшился, благодаря чему
она, казалось ( из-за того, что голова была расположена намного ниже, чем
некогда ), как говорится, была одной ногой в могиле, с трудом можно было
сказать, что она постарела. Она так и осталась Марией Антуанеттой с австрийским
носом332 и нежным взглядом, — законсервированной, набальзамированной тысячью
восхитительно соединенных притирок, благодаря которым лицо ее казалось лиловым.
По нему блуждало смущенное и мягкое выражение, ибо она обязана была уйти, и
нежно обещать вернуться, и улизнуть украдкой, — всг это объяснялось сонмом
высоких особ, ее ждущих. Рожденная разве что не на ступеньках трона, замужняя
три раза, долго и роскошно содержанная значительными банкирами, не считая тысячи
фантазий, в которых она себе не отказала, она легко несла под платьем,
сиреневым, как ее восхитительные круглые глаза и накрашенное лицо, несколько
спутанные воспоминания об этом неисчислимом прошедшем. Так как, убегая
по-английски, она прошла передо мной, я ей поклонился. Она меня узнала, пожала
руку и приковала ко мне круглые сиреневые зрачки, словно бы говоря: "" Как долго
мы не виделись! Мы поговорим об этом в следующий раз "". Она с силой пожала мне
руку, не помня уже в точности, не произошло ли между нами чего, вечером, когда
она отвозила меня от герцогини де Германт, в экипаже. На всякий случай, она
намекнула на то, чего не было, что ей не было сложно, поскольку она придала
ласковое выражение земляничному пирогу, и, ведь она была обязана уйти до
окончания концерта, отчаянно изобразила тоску разлуки, — но, впрочем, не
окончательной. Так как она не до конца была уверена относительно приключения со
мной, ее тайное рукопожатие не замешкалось и она не сказала мне ни слова. Она
разве задержала на мне, как я уже говорил, взгляд, обозначавший "" Как давно! ""
— в котором читались ее мужья, те, что ее содержали, две войны, — и
звездообразные ее очи, подобные астрономическим часам, высеченным в опале,
последовательно отмечали все эти торжественные дни былого, столь далекого, что,
как только она хотела сказать вам "здравствуйте", это всегда оказывалось
"извините". Затем, оставив меня, она засеменила к дверям, чтобы кого-нибудь
собой не побеспокоить, чтобы показать мне, что если она и не болтала со мной, то
это потому, что она спешит, чтобы возместить минуту, ушедшую на рукопожатие,
чтобы быть как раз вовремя у королевы Испании, которая должна пить чай с нею
наедине, — когда она дошла до дверей, мне даже показалось, что она сейчас
поскачет. Но на самом деле она спешила в могилу.
Крупная дама поздоровалась со мной, и на протяжении этих секунд самые разные
мысли вошли в мой ум. Мгновение я колебался, из боязни, что, узнавая людей не
лучше меня, она приняла меня за кого-нибудь другого, но затем ее уверенность
заставила меня, напротив, из страха, что это была особа, мне очень близкая,
сделать мою улыбку любезной поелику возможно, покамест мои взгляды продолжали
искать в ее чертах имя, которого я
...Поділитися у соцмережах
