Жанр: Философия
В поисках утраченного времени 7. Обретенное время
...онным возрастом,
хотя и был еще крепок, уже не обманывал г-жу де Германт, — ибо он полюбил г-жу
де Форшвиль, хотя никому и не было известно, когда эта связь началась. ( Это
может показаться удивительным, если вспомнить о возрасте г-жи де Форшвиль360.
Но, быть может, ее легкая жизнь началась еще в ранней молодости. К тому же,
бывают такие женщины, новое воплощение которых можно видеть раз в десять лет, --
и у них новые приключения, они доводят до отчаяния оставленную из-за них
девушку, когда мы считаем, что они давно уже мертвы ). Эта связь приняла такие
формы, что старик, повторяя в последней любви облики предыдущих, лишил свою
любовницу свободы, и если бы повторилась — с самыми вольными вариациями — моя
любовь к Альбертине и любовь Свана к Одетте, то любовь г-на де Германт походила
бы на мою любовь к Альбертине. Она должна была обедать и ужинать с ним, он
всегда был у нее; она похвалялась им перед своими друзьями, которые без нее
никогда не завязали бы отношений с герцогом де Германт, — они приходили туда,
чтобы познакомиться с ним, как ходят к кокотке, чтобы познакомиться с любовником
ее, сувереном. Конечно, г-жа де Форшвиль уже очень давно стала светской
женщиной. Но на склоне лет, опять поступив на содержание, и к такому надменному
старику, всг-таки — важному для нее человеку, сама она умалилась, стараясь
только, чтобы новые ее пеньюары ему нравились, чтобы у нее была кухня, которую
он любил, льстила своим друзьям, говоря им, что она ему о них рассказала, как
она говорила моему двоюродному дедушке, что она рассказывала о нем великому
князю, посылавшему ей папиросы, — одним словом, она неуклонно шла к тому (
силой новых обстоятельств и вопреки годам светского своего положенья ), чтобы
стать тою, кем она предстала мне в детстве, дамой в розовом. Конечно, с тех пор,
как дедушка Адольф умер, прошло много лет. Но разве может для возобновления той
же жизни помешать нам замена одних лиц другими? К этим новым обстоятельствам она
приспособилась, наверное, от алчности, потому также, что, будучи востребованной
светом, когда у нее была дочь на выданье, а затем, после брака Жильберты и
Сен-Лу, оставленная в стороне, она понимала, что герцог де Германт готов для нее
на всг, что он приведет к ней множество герцогинь, которых, быть может,
привлечет возможность подшутить над их подружкой Орианой; может быть, ее увлекла
злоба герцогини, и, исходя из женского чувства соперничества, она была просто
счастлива, взяв над ней верх. Вплоть до своей смерти Сен-Лу верно водил к ней
жену. Не были ли они вдвоем наследниками разом г-на де Германт и Одетты,
которая, по-видимому, будет основной наследницей герцога? Впрочем, даже двое
чрезвычайно разборчивых племянников Курвуазье, г-жа де Марсант, принцесса де
Транья посещали ее, надеясь, что и они будут упомянуты в завещании, — их не
беспокоило, что тем самым они могут огорчить г-жу де Германт, — о ней Одетта,
задетая ее презрением, отзывалась плохо.
Из-за этой связи, которая была-то лишь повторением его ранних привязанностей,
герцог де Германт только что вторично упустил председательство в Джокей-Клубе,
потерял кресло свободного члена в Академии Изящных Искусств, — так известная
обществу общая жизнь г-на де Шарлю и Жюпьена способствовала потере бароном
кресла председателя в Союзе и в Обществе друзей старого Парижа. Два брата, столь
непохожие друг на друга по своим пристрастиям, лишились общественного положения
от той же лености, той же нехватки силы воли — она ощущалась, хотя и не
отталкивающе, еще в их дедушке, герцоге де Германт, члене Французской Академии,
— попустившей ( посредством естественной склонности одного и
противоестественной другого ) изгнанию двух его внуков из общества.
Старый герцог де Германт не выходил больше, проводя дни и вечера у нее дома. Но
сегодня он зашел ненадолго, чтобы ее увидеть, — хотя встреча с женой и была ему
неприятна. Я его не заметил, и, наверное, не узнал бы, если мне не указали на
него определенно. От него остались только руины — но руины великолепные,
распавшиеся еще не до конца, — это было что-то прекрасное и романтическое, как
утес в бурю. Исхлестанное со всех сторон волнами страдания, раздражения своей
горестью, бушующим приливом очертившей его смерти, лицо его, разрыхленное, как
глыба, сохранило свой склад, восхищавшие меня изгибы, — оно было источено, как
антик, которым мы с радостью, даже если он испорчен, украшаем рабочий кабинет.
Правда, теперь оно принадлежало более древней эпохе, чем мне казалось раньше, --
не только потому, что вещество, в прошлом более яркое, зашершавело и
загрязнилось, но еще потому, что плутоватое, игривое выражение сменилось
невольным и неосознанным, выведенным болезнью, борьбой со смертью,
сопротивлением, тяготой жизни. Артерии, утратившие пластичность, придавали
некогда радостному лицу скульптурную жесткость. И хотя герцог не подозревал об
этом, сквозь его затылок, щеки и лоб проглядывало существо, остервенело
цепляющееся за каждую минуту, и, казалось, опрокинутое в трагическом шквале;
белые пряди его великолепных, поредевших косм хлестали своей пеной по
затопленному отрогу лица. Так одно приближение бури, когда всг вот-вот рухнет,
накладывает на скалы, что были доселе другого цвета, странные и причудливые
блики, — я понял, что этот свинцово-серый одеревенелых и изношенных щек, серый
до белизны и волнистый торчащих прядей, слабый свет, еще отсвечивающий в
полуслепых глазах — были не нереальными оттенками, — напротив, слишком
реальными, только фантастичными и заимствованными в палитре, в черном свете --
неподражаемом по своей ужасной и пророческой черноте — старости, близости
смерти.
Герцог зашел только на несколько минут, — достаточно для того, чтобы я понял,
что Одетта, окруженная более молодыми поклонниками, несколько им пренебрегает.
Но вот что любопытно, он, некогда своими повадками театрального короля
выглядевший едва не нелепо, стал поистине величествен, как и его брат, сходство
с которым, сняв бутафорию, проявила старость. Столь же надменный некогда, как и
его брат, хотя по-иному, он разве что не исполнился почтительности, хотя
отличным образом. Он не скатился на ту же ступень, что и брат, с вежливостью
забывчивого больного раскланивавшийся с теми, кого он некогда презирал. Но он
был очень стар, и когда ему надо было уйти, пройти через дверь и спуститься по
лестнице, старость, как всг-таки самое жалостное состояние человека,
низвергающее его с вершин, как королей греческих трагедий, — эта старость
вынудила его остановиться на крестном пути, которым становится увечная жизнь на
грани, провести рукой по влажному лбу, ощупать, ища глазами, путь, уходящий
из-под ног, потому что ему, кажется, нужна была опора для неуверенных шагов,
затуманенных глаз, словно бы он, сам того не ведая, кротко и нежно умолял
других, — старость, более еще, чем величественным, сделала его молящим.
Он не мог обойтись без Одетты, не выползая в ее доме из кресла, из которого от
старости и подагры он поднимался с трудом, — он позволял ей принимать друзей,
радовавшихся, что их представят герцогу, что они ему скажут что-нибудь, что он
расскажет им о старом обществе, о маркизе де Вильпаризи, о герцоге де Шартр.
Так в Сен-Жерменском предместье неприступные на первый взгляд положения герцога
и герцогини де Германт, барона де Шарлю потеряли былую несокрушимость, — как и
все изменяющиеся вещи в этом мире, — под воздействием внутреннего начала, о
котором сложно было раньше догадаться: у г-на де Шарлю любви к Чарли, сделавшей
его рабом Вердюренов, затем его расслабленности; у г-жи де Германт склонности к
новизне и искусству; у г-на де Германт исключительной любви, подобной тем, что с
ним уже случались в жизни, но которую слабость его возраста сделала более
властной, — и слабости этой уже не противополагалось опровержение, светское
искупление строгостью салона герцогини, где герцог больше не появлялся, — да
этот салон и не действовал уже почти. Так изменяется облик вещей этого мира, так
средоточие господства, кадастр судеб, устав положений и всг, что казалось
незыблемым, постоянно перестраивается, и глаза человека, прожившего довольно,
могут созерцать целокупные изменения там, где они, казалось, абсолютно
непредставимы.
Иногда, под взглядом старых картин свановского собрания "коллекционера",
довершавшем старомодный, устарелый характер этой сцены, с герцогом — столь в
стиле "Реставрации" и этой кокоткой — столь в стиле "Второй Империи", дама в
розовом, облаченная в гравившийся ему пеньюар, перебивала его болтовней, он
запинался и пронзал ее разъяренным взглядом. Может быть, он замечал, что она,
как и герцогиня, подчас говорит глупости; может быть, в старческой галлюцинации
он счел, что это была черта неуместного остроумия г-жи де Германт, прервавшей
его, и ему пригрезилось, что он во дворце Германтов, — так лишенным свободы
хищникам кажется иногда, что они свободны еще, что они еще в африканских
пустынях. И резко закинув голову, своими круглыми желтыми глазками, с тем же,
что и у хищника, блеском, он сверлил ее долгими взглядами, которые некогда на
приеме у г-жи де Германт приводили меня в трепет, если она заговаривалась.
Подобным образом герцог смотрел с минуту на дерзкую даму в розовом. Но последняя
выказывала сопротивление и не отводила от него глаз, и по прошествии нескольких
мгновений, казавшихся гостям очень долгими, старый укрощенный хищник вспоминал,
что он не на свободе, не у герцогини в Сахаре за дверным половиком у входа, но у
г-жи де Форшвиль в клетке Зоологического Сада361, — и втискивал голову в плечи,
по которым рассыпалась по-прежнему густая грива, о которой сложно было сказать,
светла ли она или бела, и заканчивал свой рассказ. Казалось, он не понял, что
г-жа де Форшвиль имела сказать, — да в этом, впрочем, вообще не было большого
смысла. Он позволял ей принимать друзей за ужином с ним; из некой причуды,
унаследованной от былых увлечений, — причуды, Одетту не удивлявшей, ибо она уже
привыкла к этому за время жизни со Сваном, — причуды, трогательной для меня,
ибо она напоминала мне жизнь с Альбертиной, — он требовал, чтобы приглашенные
уходили пораньше, чтобы он попрощался с Одеттой последним. Наверное, не стоит
говорить, что сразу же после его ухода она встречалась с другими. Но герцог не
подозревал о том, или предпочитал не выказывать подозрений: старческое зрение
слабеет, ухо становится туже, проницательность меркнет, и усталость тоже требует
для бдительности перерыва. И к определенному возрасту Юпитер неминуемо
превращается в персонажа Мольера — даже не олимпийского любовника Алкмены, но
смешного Жеронта362. Впрочем, Одетта обманывала г-на де Германт, как и
заботилась о нем — без обаяния, без благородства. Как и во всех других своих
ролях, она была посредственна в этой. Не то чтобы ее жизненные роли не были
прекрасны. Просто она не умела их играть.
И впоследствии всякий раз, если мне хотелось встретиться с ней, то у меня этого
не получалось, ибо г-н де Германт, потакая прихотям разом режима и ревности,
позволял ей только дневные празднества, притом еще, чтоб то были не балы. Она
откровенно созналась мне, что он держит ее в заточении, — руководствуясь при
этом следующими соображениями. Основное заключалась в том, что она вообразила,
хотя я и написал-то к тому времени лишь несколько статей, а публиковал только
очерки, — что я известный писатель; когда память наводила ее на мысль, что это
я бегал на аллею Акаций, чтобы увидеть ее прогулки, и позднее бывал у нее, она
простодушно восклицала: "" Ах! если бы я только знала, что когда-нибудь он
станет великим писателем! "" И так как ей рассказал кто-то, что общество женщин
интересно для писателей по той причине, что, выслушивая любовные истории, они
как бы сверяются с источниками, — чтобы вызвать у меня интерес, она снова
явилась мне в роли простой кокотки. Она рассказывала: "" Представляете, как-то я
встретила мужчину, он влюбился в меня, и я его тоже полюбила без памяти. Мы были
на седьмом небе. Ему надо было уезжать в Америку, я должна была поехать вместе с
ним. Но накануне отъезда я решила, что будет куда лучше, если я не дам этом
любви умереть, а ведь она не могла бы всегда оставаться на этой точке. У нас был
последний вечер, когда он еще не знал, что я остаюсь, — и это была безумная
ночь, я испытала с ним и бесконечное блаженство — и отчаяние, что не увижу его
больше. Утром я пошла и отдала мой билет какому-то пассажиру, — я его не знала.
Он, по крайней мере, хотел у меня его купить. Я ответила ему: "Нет, вы так
поможете мне, взяв у меня этот билет, что я не хочу денег" ""363. Затем
следовала другая история: "" Как-то на Елисейских Полях г-н де Бреоте, которого
я и видела-то прежде только раз, принялся меня рассматривать с такой
настырностью, что я остановилась и спросила его, почему он себе позволяет
рассматривать меня подобным образом. Он мне ответил: "Я смотрю, какая смешная у
вас шляпа". И правда что. Это была шляпка с анютиными глазками, моды тех лет
были ужасны. Но я была разгневана, я ответила ему: "Я не позволяю вам говорить
со мной подобным образом". Тут начался дождь. Я ему сказала: "Я прощу вас, если
только у вас есть коляска". — "Конечно, у меня есть коляска, и я с радостью вас
провожу". — "Нет, я хочу вашу коляску, а не вас". Я поднялась в коляску, а он
ушел под дождем. Но вечером он пришел ко мне. У нас была безумная любовь два
года. Приходите как-нибудь ко мне на чай, я расскажу вам, как я познакомилась с
г-ном де Форшвиль364. По сути, — продолжила она с грустью, — я провела жизнь
затворницей, потому что испытывала сильные чувства только к мужчинам, которые
меня ужасно ревновали. Я не говорю о г-не де Форшвиль, — по сути, он был
туповат, а я по-настоящему могла влюбиться только в умных мужчин. Но видите ли,
г-н Сван был так же ревнив, как ревнив наш герцог; ради последнего я отказываюсь
от всего, потому что я знаю, что дома он несчастен. Ради Свана же я так
поступала, потому что я его любила безумно, и я понимала, что лучше уж
пожертвовать танцами, и светом, и всем остальным, чтобы это доставило
удовольствие или хотя бы уберегло от волнения того, кто меня любит. Бедный
Шарль, он был так умен, так пленителен, он был как раз мужчина в моем вкусе "".
Это, может быть, было правдой. Было время, когда Сван ей нравился, как раз
тогда, когда она "в его вкусе" не была. По правде говоря, женщиной "в его вкусе"
даже позднее она так и не стала. И однако он так сильно, так мучительно ее
любил. Позже его удивляло это противоречие. Но оно не должно удивлять нас, мы
должны помнить, сколь велика в жизни мужчин пропорция мучений из-за женщин "не в
их вкусе". Это объяснимо, наверное, многими причинами; во-первых, именно потому,
что они не "в нашем вкусе", мы на первых порах позволяем, не любя, любить себя,
и потворствуем этим привычке, которая не возникла бы с женщиной "в нашем вкусе",
ибо последняя, чувствуя, что ее хотят, упиралась бы, давала согласие только на
редкие встречи, и не водворилась бы во всех часах нашей жизни, связав нас позже,
когда любовь придет и женщина "не в нашем вкусе" станет нам вдруг необходима --
из-за ссоры, путешествия, когда нас оставят без вестей — не одной нитью, но
тысячью. К тому же, эта привычка сентиментальна, потому что в ее основе нет
чрезмерного физического желания, и если любовь возникнет, мозг работает много
сильнее, у нас выходит не потребность, но роман. Мы не доверяем женщинам "не в
нашем вкусе", мы позволяем им любить нас, и если мы их и сами полюбим потом, мы
любим их в сто раз сильнее прочих, даже не испытав с ними удовлетворения
исполненного желания. По этим, да и многим другим причинам тот факт, что самые
сильные страдания приносят нам женщины "не в нашем вкусе", объясняется не только
насмешкой судьбы, приносящей нам счастье исключительно в менее всего симпатичном
нам облике. Женщина "в нашем вкусе" редко опасна для нас, ибо мы не нужны ей,
она нас удовлетворяет и покидает быстро, она не водворится в нашей жизни, — а
то, что опасно и творит наши любовные страдания, это не сама женщина, но ее
всегдашнее присутствие, интерес, что она делает в каждую минуту, — опасна не
женщина, опасна привычка.
Я малодушно заметил, как это было мило и благородно с ее стороны, но я знал, что
она лгала, что ее откровенность замешана на лжи. Я с ужасом подумал, по мере
того, как она углублялась в свои рассказы о приключениях, обо всем том, что так
и осталось неизвестным для Свана, что причинило бы ему много страданий, потому
что его чувственность была привязана именно к этому существу, — потому что он
угадывал всг это наверняка только по ее глазам, когда она смотрела на мужчину
или женщину, незнакомых, но нравившихся ей. По сути, она своими рассказами как
бы предоставляла мне то, что она считала сюжетами новелл. Она ошибалась, хотя
всегда с избытком пополняла кладовые моего воображения, — но это происходило
намного непроизвольней и было мною самим обусловлено, — я извлекал из нее, без
ее ведома, законы жизни.
Г-н де Германт приберегал эти молнии для герцогини, и г-жа де Форшвиль не
упускала случая указать раздраженному герцогу на свободный круг общения его
жены. Так что герцогиня была очень несчастна. Правда, г-н де Шарлю, с которым я
как-то разговаривал об этом, утверждал, что первые проступки были не со стороны
его брата, что миф о верности герцогини на деле основан на бессчетном количестве
приключений, обыкновенно утаиваемых. Я никогда не слышал, чтобы об этом
говорили. Почти для всех г-жа де Германт была женщиной совершенно другого
склада. Мысль о том, что она была безупречна, разумелась как что-то очевидное. Я
испытывал колебания, не зная, какое из двух представлений соответствует истине,
— истине, почти всегда для большинства неизвестной. Мне ведь помнились еще
блуждающие голубые взгляды герцогини де Германт в нефе комбрейской церкви. Но
ведь правда и то, что ни одно из этих представлений не опровергалось ими, и как
тому, так и этому, они могли придать столь же разные, сколь и приемлемые смыслы.
По детскому своему неразумию, я воспринял их на секунду как любовные взгляды,
обращенные ко мне. Затем я понял, что то были лишь благожелательные взгляды
владычицы, как взгляды дамы, изображенной на витражах церкви, обращенные к
вассалам. Следовало ли теперь поверить, что именно первая моя мысль была
истинна, и что если позднее герцогиня никогда не говорила со мной о любви, то
только потому, что больше ее страшило быть скомпрометированной с другом тетки и
племянника, чем с неизвестным юношей, случайно встреченным в Св. Иларии
Комбрейской?
Некоторое время герцогиня, должно быть, радовалась тому, что ее прошлое есть с
кем разделить, что оно содержательней, но после нескольких вопросов, заданных
мною о провинциализме г-на де Бреоте, коего в свое время я плохо отличал от г-на
де Саган или г-на де Германт, она снова встала на точку зрения светской женщины,
то есть точку зрения хулительницы всякой светскости. Говоря со мной, герцогиня
провела меня по комнатам. В маленьких гостиных собрались близкие друзья, --
чтобы послушать музыку, они предпочли уединиться. В маленькой гостиной ампир,
несколько фраков слушали365, сидя на канапе; рядом с Психеей, опирающейся на
Минерву, виднелся шезлонг, поставленный под прямым углом, но внутри вогнутый,
как люлька, — там сидела девушка. Изнеженность ее позы, то, что она и не
шелохнулась, когда герцогиня вошла, контрастировало с чудесным сиянием ее
ампирного платья алого шелка, перед которым бледнели самые красные фуксии, в
перламутровую ткань которого броши и цветы, казалось, были погружены так давно,
что они оставили на нем впалые следы. Чтобы поздороваться с герцогиней, она
слегка наклонила свою прекрасную каштановую голову. Хотя было еще совсем светло,
с целью большего сосредоточения на музыке, она попросила закрыть большие
занавеси, и чтобы общество не ломало ноги, на треножнике зажгли урну, поверх
которой разлилось легкое свечение. В ответ на мой вопрос, г-жа де Германт
сказала, что это г-жа де Сент-Эверт. Тогда я спросил, кем она приходится
известной мне госпоже де Сент-Эверт. Г-жа де Германт ответила, что это жена
одного из ее внучатых племянников, высказалась за мысль, что — урожденная
Ларошфуко, но при этом отрицала, что сама знакома с Сент-Эвертами. Я напомнил ей
о приеме ( известном мне, по правде говоря, лишь понаслышке ), на котором,
принцессой де Лом, она встретила Свана. Г-жа де Германт утверждала, что такого
никогда не было. Герцогиня всегда была врушкой, и с годами в ней это
усугубилось. Г-жа де Сент-Эверт представляла для нее салон — со временем,
впрочем, рухнувший, — существование которого ей нравилось отрицать. Я не
настаивал. "" С кем вы у меня могли познакомиться ( он был остроумен ), так это
с мужем упомянутой, — а с последней у меня никаких отношений не было "". — ""
Но у нее ведь не было мужа "". — "" Вам так кажется, потому что они развелись,
— он, кстати, был намного приятней супруги "". В конце концов я понял, что
огромный, необычайно крупный, необычайно сильный мужчина с совершенно белыми
волосами, с которым я почти везде встречался, но имени которого так и не узнал,
и был мужем г-жи де Сент-Эверт. Он умер в прошлом году. Что до племянницы, то я
так и не понял, от желудочной ли боли, нервов, флебита ли, родов, предстоящих,
недавних или неудавшихся, она слушала музыку, распростершись и так и не
шелохнувшись — кто бы ни прошел. Вероятнее всего, она, гордясь своими
прекрасными алыми шелками, решила в своем кресле играть что-то типа Рекамье.
Навряд ли она понимала, что, благодаря ей, во мне эта фамилия Сент-Эверт
распустилась заново, и в далеком отстоянии отмечала длину и продолжительность
Времени. Это Время она баюкала в челночке, где цвели имя Сент-Эверт и стиль
ампир в шелках красных фуксий. Г-жа де Германт заявила, что ампир всегда внушал
ей отвращение; этим она хотела сказать, что она питала к нему отвращение теперь,
и это действительно было так, потому что она следовала моде, хотя и с некотором
опозданием. Не входя в такие сложности, чтобы говорить о Давиде, которого она
плохо знала, еще в юности она считала г-на Энгра "скучнейшим из трафаретников",
затем, неожиданно, — смачнейшим мэтром Нового Искусства, при этом она дошла до
того, что не выносила Делакруа. Какими путями она вернулась от этого культа к
порицанию, не столь важно, поскольку это нюансы вкуса, отраженные критикой
искусства за десять лет до разговоров многоумных дам. Покритиковав ампир, она
извинилась за разговор о таких незначительных людях, как Сент-Эверты и таких
пустяках, как провинциализм Бреоте, ибо она была так же далека от понимания,
почему меня это интересовало, как г-жа де Сент-Эверт-Ларошфуко, — в поисках
желудочного успокоения или энгровского эффекта, — далека была от понимания, чем
чаровало меня ее имя, имя ее мужа, а не более славное имя ее родителей, что я
смотрел на нее как на — в этой символической пьесе — баюкающее движение
Времени.
"" Но какое значение имеют все эти мелочи, разве стоит о них говорить? "" --
воскликнула герцогиня. Эта фраза была произнесена ею вполголоса, и никто не мог
расслышать слов. Но молодой человек ( он впоследствии заинтересует меня своим
именем, намного более близким мне некогда, чем имя Сент-Эверт ) раздраженно
вскочил и отошел подальше, чтобы его сосредоточению не мешали. Потому что играли
"Крейцерову сонату", но, запутавшись в программе, он счел, что это была пьеса
Равеля, про которого говорили, что он прекрасен, как Палестрина, но труден для
понимания366. Он так резко вскочил, что сшиб столик, не заметив в темноте, --
большинство присутствующих тотчас обернулось, и это, такое простое упражнение (
посмотреть, что там позади ) ненадолго прервало мучение "благоговейного"
прослушивания "Крейцеровой сонаты". Г-жа де Германт и я, как причина этого
скандальчика, поспешили сменить комнату. "" Ну разве эти пустяки могут
интересовать такого замечательного человека, как вы? Я только что видела, что вы
болтали с Жильбертой де Сен-Лу. Это вас недостойно. Мне кажется, что эта женщина
ничего из себя не представляет, это даже не женщина, это что-то самое фальшивое
и буржуазное в свете ( даже защищая Интеллектуальность, герцогиня примешивала к
этому аристократические предрассудки ). Да и вообще, зачем вы ходите на такие
приемы? Сегодня еще понятно, потому что здесь читала Рашель, это может вас
заинтересовать. Но сколь бы хороша она сегодня ни была, перед такой публикой она
не особо выкладывается367. Как-нибудь вы у меня пообедаете с ней наедине. Тогда
вы поймете, что она из себя представляет. Она на сто голов выше всего, что здесь
есть. И после обеда она вам прочтет Верлена. Вы мне об этом скажете что-нибудь
новое. Но как вас занесло на эту "помпу" — нет, я этого не понимаю. В любом
случае, это ничему не послужит... "", — добавила она с легким сомнением,
колебанием, не углубляясь впрочем' ибо не знала в точности, в чем заключался
плохо представимый род деятельности, на который она намекнула.
Особенно она хвасталась, что у нее каждый день присутствуют Х. и Y. Ибо она в
конце концов пришла к концепции "салонной" дамы, — концепция эта некогда
вызывала у нее презрение ( хотя сегодня она это отрицала ), и огромным
преимуществом, печатью изысканности, по ее мнению, было принимать у себя "всех
известных". Если я говорил ей, что та или иная "салонная" дама не говорила
ничего хорошего, при жизни последней, о г-же де Хоуланд, моя наивность вызывала
у герцогини буйное веселье: "" Естественно, потому что у нее всг общество и
собиралось, а ей бы хотелось всех переманить "".
"" Вам не кажется, — спросил я герцогиню, — что г-же де Сен-Лу тяжело
встречаться ( как это сейчас произошло ) с бывшей любовницей своего мужа? "" Я
увидел, как на лицо г-жи де Германт легла косая складка, связующая какими-то
глубокими связями только что услышанное с малоприят
...Поділитися у соцмережах
