Жанр: Философия
О духе законов
...атуи императора, не
совершает преступления оскорбления ве
личества. Те же императоры писали Юлию Кассиану, что того, кто нечаянно
попадет камнем в статую императора, не следует преследовать как виновного в
оскорблении величества. Особенно нуждался в подобных смягчениях закон Юлия,
так как он признавал оскорблен
ием величества не только переплавку статуй императоров, но и всякое
подобное этому действие, что давало возможность произвольных истолкований.
После того как были установлены преступления оскорбления величества,
появилась необходимость установить различи
я между этими преступлениями. Так, юрисконсульт Ульпиан, сказав, что
преступление оскорбления величества не погашается даже смертью виновного,
прибавил, что это относится не ко всем преступлениям оскорбления величества,
установленным законом Юлия, но тол
ько к тем из них, которые содержат покушение на безопасность империи или
на жизнь императора.
ГЛАВА Х Продолжение той же темы
Один английский закон, проведенный при Генрихе VIII, объявлял виновным в
государственной измене всякого, кто предсказывает смерть короля. Вот,
поистине, недостаточно ясный закон. Деспотизм так ужасен, что губит даже
самих деспотов. Во время последней бол
езни этого короля медики ни разу не осмелились сказать, что он находится
в опасности, и, конечно, сообразно с этим лечили его.
Некто Марсий видел однажды во сне, что перерезал горло Дионисию.
Последний предал его за это смерти, рассудив, что ему не приснилось бы ночью
то, о чем он не помышлял днем. Это был акт грубой тирании, так как если бы
он даже и помышлял об этом, то он все
-таки не покушался этого сделать. Законы обязаны карать одни только
внешние действия.
Нет ничего произвольнее преступления оскорбления величества в тех
случаях, когда предметом его становятся нескромные слова. Речи людей так
легко могут быть превратно истолкованы, различие между несдержанностью и
злоумышлением так велико, а различие между словами, в которых они
выражаются, так мало, что закон не должен назначать смертной казни за слова,
не обозначив по крайней мере в точности те слова, за которые она
назначается.
Слова не входят в состав преступления, они остаются в сфере мысли.
Значение их по большей части заключается не в них самих, а в тоне, которым
они высказаны. Часто одни и те же слова повторяются в различном смысле:
смысл слов зависит от их связи с другими вещами. Иногда молчание бывает
выразительнее всяких речей. Все это совершенно неуловимо. Как же можно
создавать из такого материала преступление оскорбления величества? Везде,
где установлен такой закон, нет не только свободы, но даже и тени ее.
По манифесту покойной царицы 78, изданному против семьи Долгоруких, один
из этих князей был приговорен к смерти 79 за произнесение неприличных слов
против ее особы, а другой - за злонамеренное истолкование ее мудрых
государственных мер и оскорбление ее священной особы непочтительными
отзывами.
Я вовсе не намерен ослабить негодование, которое люди должны чувствовать
к тем, кто хочет омрачить славу своего государя; но скажу не обинуясь; для
того чтобы умерить деспотизм, в таких случаях более уместно простое
исправительное наказание, чем обвинени
е в оскорблении величества, всегда страшное даже для самой невинности,
Такие деяния совершаются не каждый день; они могут быть замечены многими,
и ложное обвинение, опирающееся на те или иные факты, может быть легко
выяснено. Слова, сопровождающиеся действием, получают свой смысл от этого
действия. Так, человек, призывающий подданных на площади к восстанию,
виновен в оскорблении величества, потому что слова его сопровождаются
действием и составляют часть этого действия. В таком случае карают не за
слова, а за совершенное действие, при котором эти слова употребляются. Слова
становятся преступлением лишь тогда, когда они подготовляют преступное
деяние, сопровождают его или следуют за ним. Но делать из слов преступление,
подлежащее смертной казни, вместо того чтобы видеть в них один из признаков
такого преступления, значит в
се извратить и перепутать.
Императоры Феодосии, Аркадий и Гонорий писали префекту Руфину: "Человека,
который сказал бы что-либо дурное о нашей особе или о нашем правлении, не
следует подвергать наказанию: если он сказал это по легкомыслию, то этим
делом надо пренебречь, если по бе
зумию, то надо его пожалеть, если это брань с целью оскорбления, то надо
его простить. Поэтому, ничего не предпринимая со своей стороны, доведите его
дело до нашего сведения, дабы мы могли, оценивая слова по людям,
основательно взвесить, следует ли преда
ть этих людей суду или пренебречь ими".
Литературные произведения представляют собой нечто более прочное, чем
устное слово; но если они не подготавливают к преступлению оскорбления
величества, то и не являются материалом для этого преступления.
Август и Тиберий наказывали за них, однако, именно как за оскорбление
величества; первый - в деле о некоторых памфлетах, направленных против
знаменитых мужей и женщин; а второй - в деле о сочинениях, которые, как он
думал, были направлены против него самого. Это имело самые роковые
последствия для римской свободы. Кремуций Корд был обвинен за то, что в
своих анналах назвал Кассия последним из римлян,
Сатирические сочинения совсем неизвестны в государствах деспотических,
где вследствие подавленности, с одной стороны, и невежества - с другой, ни у
кого нет ни желания, ни способности заниматься ими. В демократиях им не
препятствую!" по той же причине, по которой они запрещаются в правлении
одного. Эти произведения, обыкновенно направленные против людей
могущественных, приятно щекочут в демократии злорадство самодержавного
народа. В монархии80 их запрещают, но там они бывают более предметом
полицейски
х мер, чем уголовных кар. Их насмешки забавляют общество, они могут
доставить утешение недовольным, ослабить зависть к людям высокопоставленным,
дать народу силу терпеливо переносить свои страдания и даже заставить его
смеяться над ними.
Аристократическое правление ревностнее всех прочих преследует
сатирические произведения. Правители его - маленькие монархи, неспособные
возвыситься до того, чтобы отвечать на брань презрением. В монархии государь
стоит так высоко, что стрелы сатиры не
досягают до него, между тем как аристократического сановника они
пронизывают насквозь;
поэтому-то децемвиры, представлявшие собой аристократию, и наказывали
смертью за сатирические произведения.
Существуют определенные правила стыдливости, соблюдаемые почти всеми
народами мира, и было бы нелепо нарушать их при наказании преступлений,
которое всегда должно иметь предметом восстановление порядка,
Жители Востока, отдававшие женщин в жертву слонам, выдрессированным для
совершения чудовищной казни, кажется, задались целью нарушать закон
посредством закона.
Древний обычай Рима запрещал предавать смертной казни девственниц, но
Тиберий сумел обойти этот обычай, приказав палачам изнасиловать их перед
казнью. Этот хитрый и свирепый тиран разрушал нравы ради сохранения обычаев.
Японское правительство, выставив в публичных местах раздетых донага
женщин и приказав им ходить, подобно скотам, на четвереньках, заставило
содрогнуться человеческую стыдливость; но когда оно захотело принудить
мать..., когда оно захотело принудить сына.
.., я не в силах продолжать, -оно заставило содрогнуться самую природу.
своего господина
Август постановил, чтобы рабы господ, составляющих заговоры против него,
продавались с торгов, чтобы они могли показывать против своего господина.
Ради раскрытия важного преступления не надо ничем пренебрегать. Поэтому в
государстве, где есть рабы, они,
естественно, могут быть доносчиками, но они не могут быть свидетелями.
В индекс донес о составленном в пользу Тарквиния заговоре; но он не мог
быть свидетелем против детей Брута. Человеку, оказавшему столь великую
услугу отечеству, по справедливости даровали свободу, но он получил ее не
для того, чтобы иметь возможность ока
зать эту услугу.
Поэтому император Тацит издал закон, воспрещавший рабам свидетельствовать
против своих господ даже в случае преступления оскорбления величества. Закон
этот не был внесен в сборник Юстиниана.
Надо отдать справедливость цезарям: изданные ими мрачные законы не были
плодом их собственной изобретательности. Оставлять клеветников
безнаказанными научил их Сулла. Вскоре этих клеветников стали даже
награждать.
"Если твой брат или твой сын, или твоя дочь, или жена твоя возлюбленная,
или твой друг, который тебе, как душа твоя, скажет тебе втайне: обратимся к
другим богам, то побей его камнями: сперва твоя рука да поднимется на него,
а затем и рука всего народа". Это постановление Второзакония не может быть
гражданским законом у большей части известных нам народов, так как оно
-открыло бы у них двери для всевозможных преступлений.
Существующий во многих государствах закон, который требует под страхом
наказания, чтобы человек доносил даже о тех заговорах, в которых он сам не
участвовал, не менее жесток, чем вышеприведенный. Если он вводится в
монархическом государстве, то необходим
о подвергнуть его ограничениям.
Там он должен применяться во всей своей строгости лишь к преступлениям
оскорбления величества по первому пункту. В этих государствах очень важно не
смешивать различные виды этого преступления.
В Японии, где законы опрокидывают все понятия человеческого разума,
обвинение в недонесении применяется к самым обыденным случаям.
Мы читаем о двух девушках, которых там продержали до смерти в утыканном
гвоздями сундуке, - одну за ее любовные похождения, а другую за то, что она
не донесла на первую.
преступление оскорбления величества
Когда республике удалось уничтожить тех, кто хотел ее ниспровергнуть, она
должна поспешить положить конец мщению, наказаниям и даже наградам.
Нельзя осуществлять больших наказаний, а следовательно, и больших
изменений, не доверяя нескольким гражданам большой власти; поэтому в таких
случаях лучше много прощать, чем много наказывать, лучше изгонять немногих,
чем многих, лучше вовсе не лишать иму
щества, чем производить массовые конфискации. Иначе под предлогом мщения
за республику установится тирания мстителей. Надо уничтожать не того, кто
господствует, а господство. Надо как можно скорее возвратиться к обычному
порядку правления, при котором за
кон все охраняет и никого не угнетает.
Греки не полагали никаких пределов мщению тиранам или тем, кого они
считали тиранами. Они предавали смерти детей, иногда - пятерых ближайших
родственников осужденного. Они изгнали бесчисленное количество семейств. Их
республики были потрясены этим до о
снования, и возвращение сосланных всегда было эпохой, знаменовавшей
перемену государственного строя.
Римляне поступали благоразумнее. Когда Кассий был осужден за стремление к
тирании, был поставлен вопрос: не следует ли умертвите его детей, но их не
подвергли никакому наказанию. "Те, - говорит Дионисий Галикарнасский, -
которые в конце марсийской во
йны и гражданской войны хотели изменить этот закон и не допускать к
должностям детей лиц, изгнанных Суллой, были настоящими преступниками".
Из войн Мария и Суллы видно, до какой степени мало-помалу извратились
души римлян. События этого времени были так ужасны, что, казалось, они уже
не повторятся. Но во время триумвиров люди хотели быть более жестокими и в
то же время казаться менее жестоки
ми; можно прийти в отчаяние от софизмов, которыми оправдывала себя эта
жестокость. Аппиан сообщает нам формулу проскрипций. Можно подумать, что
единственным их предметом было благо республики, так хладнокровно говорится
там об интересах общества, о прево
сходстве принятых мер над всеми прочими, о безопасности богачей и
спокойствии простого народа, об опасении подвергнуть угрозе жизнь граждан, о
желании умиротворить солдат и, наконец, о том, как все будут счастливы.
Рим был залит потоками крови, когда Лепид праздновал свой триумф после
побед в Испании; несмотря на это, он отдал беспримерный по нелепости приказ,
повелевавший гражданам радоваться под угрозой проскрипции.
В государствах, где наиболее дорожат свободой, существуют законы,
дозволяющие нарушить свободу одного, дабы сохранить ее для всех. Таковы в
Англии так называемые ЬШз от аиатйег. Они принадлежат к одному разряду с
теми афинскими законами, которые создавал
ись против отдельного лииа голосованием 6 тысяч граждан. Они принадлежат
к одному разряду с теми законами, которые создавались в Риме против
отдельных граждан и назывались там привилегиями. Право создавать их
принадлежало лишь большим собраниям народа. Н
о каким бы образом народ их ии создавал, Цицерон требовал, чтобы они были
уничтожены, на том основании, что вся сила закона заключается в его всеобщем
применении. Признаюсь, однако, что ввиду обычая, существующего у самых
свободных народов мира, я склоне
н думать, что в некоторых случаях на свободу следует набросить покрывало,
подобно тому как закрывали иногда статуи богов.
В народных государствах обвинения часто бывают публичными, так что
каждому дозволяется обвинять, кого он захочет. Это вызвало установление
законов, ограждающих невинность граждан. В Афинах обвинитель, не
поддержанный пятой частью голосов собрания, уплачи
вал штраф в 5 тысяч драхм. К такому штрафу был приговорен Эсхин,
обвинявший Ктесифона. В Риме недобросовестный обвинитель считался
опозоренным, и ему клеймили лоб литерой К. Чтобы обвинитель не мог подкупить
судей или свидетелей, к нему приставляли страж
у.
Я уже говорил об афинском и римском законе, который дозволял обвиненному
избавляться от суда добровольным изгнанием.
Посмотри в окно!
Чтобы сохранить великий дар природы — зрение,
врачи рекомендуют читать непрерывно не более 45–50 минут,
а потом делать перерыв для ослабления мышц глаза.
В перерывах между чтением полезны
гимнастические упражнения: переключение зрения с ближней точки на более дальнюю.
Гражданин, ссудивший деньги другому гражданину, который занял их для
того, чтобы израсходовать, и потому уже не имеет их, в силу одного этого
обстоятельства получает над ним большое превосходство. Что же произойдет в
республике, если это превосходство бу
дет еще более усилено законами?
В Афинах и в Риме первоначально дозволялось продавать несостоятельного
должника. Солон отменил этот обычай в Афинах; он постановил, что кредитор не
имеет власти над личностью должника. Но в Риме децемвиры не отменили этого
обычая; имея перед глазами рефо
рму Солона, они не захотели последовать его примеру, и это не
единственный пункт в законах двенадцати таблиц, где обнаруживается намерение
децемвиров поколебать дух демократии.
Эти жестокие законы против должников не раз подвергали опасности Римскую
республику. Человек, покрытый ранами, выбежал из дома своего кредитора на
площадь. Народ был потрясен этим зрелищем. Тогда и другие граждане вышли из
тюрем своих кредиторов, которые не решились их задерживать. Им надавали
обещаний, но ничего этим не добились, н народ удалился на Священную Гору. Он
добился не отмены законов, а назначения особого должностного лица, на
обязанности которого лежало защищать народ. Общество вышло из сост
ояния .анархии, но ему угрожала тирания. Манлнй задумал для приобретения
популярности вырвать из рук кредиторов граждан, которых они обратили в
рабство. Замыслы Манлия были предупреждены; но старое зло продолжало
существовать. Было издано несколько отдел
ьных законов, облегчавших уплату долгов, и в 428 году от основания Рима
консулы провели закон, который лишил кредиторов права держать своих
должников в рабстве у себя в доме. Ростовщик Папирий попытался 0бесчестить
молодого человека по имени Публий, кото
рого он держал в оковах, и, подобно тому как преступление Секста дало
Риму политическую свободу, преступление Папирия дало ему гражданскую
свободу.
Такова была судьба этого города, что новые преступления упрочили в нем
свободу, доставленную ему старыми преступлениями. Покушение Аппия на
Виргинию вновь пробудило в народе то отвращение к тиранам, которое вселила в
него несчастная участь Лукреции. Чере
з 37 лет после позорного преступления Папирия подобное же преступление
заставило народ удалиться на Яникульский холм и придало новую силу закону,
созданному для ограждения должников.
С этого времени не столько кредиторы преследуют своих должников за
неуплату долгов, сколько должники - своих кредиторов за нарушение законов
против ростовщичества.
В монархиях свобода часто терпела ущерб от меры, бесполезной в первую
очередь для самого государя, а именно - от назначения особых комиссаров для
суда над отдельной личностью.
Государь получает так мало пользы от комиссаров, что не стоило бы из-за
этого изменять обычного порядка вещей. В моральном отношении он должен быть
уверен, что у него больше честности и справедливости, чем у его комиссаров,
которые всегда считают себя до
статочно оправданными его приказами, сомнительными требованиями
государственной пользы, оказанным им предпочтением и даже своей трусостью.
При Генрихе VIII для суда над пэрами назначали комиссаров из палаты
пэров, в результате были казнены все пэры, от которых желательно было
отделаться.
Нужны ли шпионы в монархии? Хорошие государи обычно не пользуются их
услугами. Человек, который соблюдает законы, выполняет все, чего может
требовать от него государь;
надо, чтобы по крайней мере он мог найти убежище в собственном доме и
спокойно заниматься своими делами, поскольку это не связано с каким-либо
нарушением законов. Шпионаж, может быть, и был бы терпим, если бы шпионами
были честные люди. Но по позору, кот
орый неизбежно ложится на лицо, можно судить о позоре самого дела.
Государь должен проявлять по отношению к своим подданным кротость, прямоту и
доверие. Тот, кто много тревожится, подозревает н опасается, подобен актеру,
который затрудняется выполнить св
ою роль. Видя, что законы в общем остаются в силе и уважаются, государь
может считать себя в безопасности. Поведение всех служит ему порукой за
повеление каждого. Пусть он только оставит страх - и он сам поразится тому,
как его будут любить. Да и в самом деле, почему бы его не любить? В нем
видят лишь источник чуть ли не всего добра, которое совершается в
государстве, между тем как все кары ставятся в счет законам. Государь
показывается народу всегда с ясным выражением лица. Даже его славу мы
считаем на
шей славой и в его могуществе видим нашу силу. Одно из доказательств
любви к государю заключается в том доверии, которое питают к нему: когда
министр откажет в просьбе, думают, что государь удовлетворил бы ее. Даже в
пору общественных бедствий его не обв
иняют, но только сожалеют о том, что он многого не знает или находится
"под влиянием дурных людей. Если бы государь знал/ - говорит народ. Эти
слова - призыв к государю и доказательство доверия, которым он пользуется.
Татары должны надписывать свои имена на стрелах, чтобы можно было узнать,
чья рука выпустила их. Филипп Македонский был ранен при осаде города
дротиком, на котором было написано: этот смертельный удар Филиппу нанес
Астер. Если бы те, которые обвиняют чел
овека, имели в виду общественное благо, то они обращались бы со своими
обвинениями не к государю, который может быть легко предубежден, а к судьям,
которые действуют по правилам, страшным только для одних клеветников. Если
же обвинитель не хочет допустит
ь между собою и обвиненным посредничества законов, то это значит, что он
имеет основание бояться их, и самое малейшее наказание, которого он
заслуживает в таком случае, состоит в том, чтобы не верить ему. Можно
удостоить его внимания лишь в тех случаях,
которые не терпят медлительных приемов обычного судопроизводства и когда
дело идет о безопасности государя. В таком случае можно предположить, что
тот, кто обвиняет, сделал над собой усилие, чтобы заставить себя говорить,
Во всех же прочих случаях следуе
т сказать вместе с императором Констанцием: "Мы не можем подозревать
того, кто, имея врага, не имел обвинителя".
Королевская власть есть великий двигатель, действия которого должны
совершаться легко и без шума. Китайцы прославляют одного из своих
императоров, который, по их словам, правил, как само небо, т. е. своим
личным примером.
Есть случаи, когда власть должна действовать со всею своею силой, и
другие, когда она должна действовать, ограничивая себя. Высшее искусство
управления состоит в том, чтобы твердо знать, каковы должны быть пределы
власти, которую следует применять при ра
зличных обстоятельствах.
В наших монархиях все наше благоденствие состоит в мнении, которое
составил себе народ о кротости правления. Неискусный министр любит заявлять
вам, что вы рабы. Но если бы это было и так, то он должен был бы стараться
скрывать это от вас. Он только и зна
ет, что извещает вас и сло-весно, и письменно о том, что государь
разгневался, что он возмущен, что он наведет порядок. Дело управления может
быть сильно облегчено; для этого надо, чтобы государь ободрял, а угрожали
только законы.
Легче всего это понять из примера противоположного:
"Царь Петр I, - рассказывает г. Перри, - издал новый указ, по которому
подавать ему жалобы разрешается лишь после того, как уже будут поданы две
жалобы его чиновникам. Тогда в случае отказа в правосудии можно подать ему
третью;
но тот, чья жалоба окажется несправедливой, подвергается смертной казни.
С тех пор никто не подавал царю жалоб".
Нравы государя содействуют свободе в такой же степени, как и законы.
Государь, как и закон, может обращать людей в животных н животных в людей.
Если он любит свободные души - у него будут подданные; если ему нравятся
низкие души - у него будут рабы. Если он желает постигнуть великое искусство
царствовать, пусть приближает к себе честь, добродетель, пусть поощряет
личные заслуги. Он даже может иногда обратить взор и на таланты. Ему незачем
бояться соперничества так называемых достойных людей; он равен им
, коль скоро он их любит. Пусть он покоряет сердца, но не налагает оковы
на разум. Пусть он станет популярным. Ему должна быть приятна любовь
малейшего из его подданных, ибо они тоже люди. Народ так радуется малейшему
проявлению внимания к нему, что было бы несправедливо отказать ему в этом:
бесконечное расстояние, которое отделяет его от монарха, не позволит ему
стать назойливым. Пусть монарх будет благосклонен к просьбам и непреклонен
перед требованиями, и пусть он знает, что народ радуется, когда он
отказывает придворным, а придворные радуются его милостям.
Монархи должны соблюдать большую осторожность в шутках. Умеренная шутка
приятна, потому что она устанавливает более непринужденные отношения, но
колкая шутка менее дозволительна для них, чем для последнего из их
подданных, так как только в их устах она в
сегда наносит смертельные раны.
Еще менее позволительно им подвергать подданного явному оскорблению: они
поставлены для того, чтобы прощать или наказывать, но отнюдь не для того,
чтобы оскорблять.
Оскорбляя своих подданных, они поступают с ними более жестоко, чем
повелители турок или московитов - со своими. Эти последние своими
оскорблениями унижают, но не бесчестят людей; а они н унижают, и бесчестят
их.
Азиаты по свойственному им предрассудку видят в причиненной им государем
обиде доказательство его отеческого внимания; а в нас по свойственному нам
образу мыслей жгучая боль от перенесенного оскорбления усугубляется
отчаянием от невозможности смыть его.
Государи должны радоваться, что имеют подданных, для которых честь дороже
жизни, для которых она является стимулом не только мужества, но и верности.
Вспомним о несчастьях, постигших государей, которые оскорбили своих
подданных: о мести Херея, евнуха Нарсеса и графа Юлиана, наконец, о
герцогине Монпансье, которая, обидевшись на Генриха III за то, что он
разгласил некоторые ее тайные недостатки, наруша
ла его спокойствие в продолжение всей его жизни.
деспотическое правле
...Поділитися у соцмережах
