Жанр: Философия
Труды
...азом вменяется тому,
кто лжет в момент, тогда, когда.
Это и есть философский талант, поскольку это разыгралось в терминах
философии. Хотя этот же талант может быть совершенно другим. Как, например,
у Волошина, когда он вдруг пишет: "Быть вспаханной землей... И долго ждать,
что вот, в меня сойдет, во мне распнется Слово", точно ощутив ситуацию
самого рождения слова. Оно действительно рождается только во "вспаханной
земле" и рождается "распнутое". И нужно ждать. То есть это приходит только
как дар. И можно быть только достойным или недостойным этого дара.
Итак, я сказал: достояние, дар, талант - и вместо слова "талант" могу
теперь другое слово употребить, совершенно эквивалентное, но тянущее за
собой целую цепь ассоциаций, проблем, открывающее совсем другой путь, по
которому может пойти ваше размышление.
Это слово - "личность". Это и есть та тяжелая точка, которую мы называем
в человеке личностью или безусловным достоинством личности, которая ищет
бесконечную ценность. А сама при этом не является таковой, потому что
обозначить нечто как бесконечно ценностное значит отказаться оценивать это -
соотносить с какими-либо антропологическими, практическими или другими
потребностями человека или культуры. Когда мы берем не соотносительно, мы
говорим: бесконечно ценно. Что бесконечно ценно, как тяжелое ядро, которое
являет нам личность? Вспомните, я говорил, что ничего нельзя предположить.
Нечто нельзя вымыслить. Нельзя себе представить. Нельзя получить умственным
действием. Все эти "нельзя" означают: нельзя восполнить или заменить
некоторый акт, который может быть только сам и единичным образом в отдельном
человеке. Именно этот опыт имеет незаменимую, или бесконечную, ценность. Его
мы называем достоинством личности. Почему? Да потому, что мы заранее
никогда, ни из какой возможной точки не можем увидеть то, что там может
произойти. А если произошло, не можем отменить - только сама личность может
это дальше развивать.
В этом смысле личность одна, в одиночестве перед миром, потому что в силу
тех законов, о которых я говорил, вместо нее, в помощь ей, коллегиально с
нею никто и ничто не может работать. То есть эта точка тем более важна, что,
оказавшись в ней, человек не может сослаться на то, что что-то со временем
само сделается (изменятся обстоятельства, кто-то сделает другой и т. д. ).
Тогда он перестанет быть личностью. Тогда исчезает эта тяжелая точка, а
вместе с ней исчезает и то, что могло бы случиться в мире.
Поэтому можно сказать так: когда случается удар какого-то впечатления, в
ответ на который человек осуществляет свой незаместимый акт, в этот момент
или миг весь мир как бы находится в сдвиге и склонении, но склонение
проходит через него в каждой такой точке. Если я не осуществляю личностный
акт, то через меня же этот мир уйдет в небытие. И в нем никогда не будет
чего-то, что могло бы быть; это невозместимо никаким социальным
сотрудничеством, никаким временем. Я снова здесь ввожу, пока намеком, тему
времени, которая частично у меня постоянно фигурирует.
Но вернемся снова, завоевав еще один срез для этой нашей тяжелой точки,
именно личностный срез, - к сути дела, то есть к мысли, к мышлению. Дело в
том, что в случае с мыслью, пока условно обозначенной нами словами
"собственный ум", мы должны понимать, что имеем дело с чем-то, что есть
само, и это само не является вербальным. Я ведь говорю о невербальном акте,
хотя мы, разумеется, можем его описывать, но это будет не то, что он сам.
Так как это вербальное описание живого акта, который в действительности есть
лишь в момент тогда, когда. А мы его отождествляем с вербальным описанием,
как бы параллельно самому акту. Но это только вербальная копия. Она не
обладает признаком самости.
Например, настройтесь на такое словосочетание: самому понимать. Приведу
снова фразу Декарта: "Чтобы знать, что такое мышление и сомнение, нужно
самому мыслить и сомневаться". Ведь это не просто психологический или
педагогический рецепт, который мы часто слышим: сделай что-то сам или думай
сам. Нет! Здесь за простыми и обыденными словами скрывается фундаментальное
утверждение - даже самоописание мысли является вербальной копией мысли, а не
ею самой. И такого рода невербальный корень лежит не только в основе
мышления, но и в основе того, что мы называем личностью. Почему мы выделяем
личность в качестве специфического феномена в этике и культуре? Да потому,
что если я способен пользоваться собственным умом, то с этим своим умом я
нахожусь везде, где находится предмет, о котором я могу подумать своим
собственным умом.
Сложная фраза! То есть там - яма. Фраза не только сложная, она и
мистическая, так как в ней присутствует смысл того действительного
переживания, содержащегося во всяком нашем существенном (или
фундаментальном) мышлении, которое, поскольку люди его переживали и оно не
поддается анализу, обозначается как мистическое. Мистическое переживание -
это переживание слияния меня с миром, с другим человеком, с любимой, слияния
с Богом. Только в состоянии мистического переживания человек способен
сказать: "я - Бог", "я - растение", "я - тот, кого я люблю" и т. д. У людей
мистически одаренных наличие такого рода состояний может выливаться в весьма
наглядные образы воображения и рождать целые миры, которые потом описываются
в антропософии, в мистических философиях, - скажем, Блейк описывал наглядно
являвшиеся ему видения, духи, Сведенборг описывал свои приключения.
Когда люди не думают об условиях, в которых психика и сознание производят
такого рода представления, то мы действительно получаем, казалось бы, чисто
мистическую картину, в которой присутствуют какие-то якобы содержательные
представления о вещах, о которых мы не можем знать путем мышления. Скажем, о
том, что происходит на звездах или в каких-либо других мирах. Но я сейчас
отвлекаюсь от мистической экзальтации, являющейся лишь ответвлением того, о
чем я хочу сказать, и подчеркну следующую вещь, а именно что существо,
обладающее собственным умом, тем самым находится еще в одном дополнительном
измерении, которым не обладает ни животное, ни какое-либо другое существо.
Человек находится в измерении незнаемого, и это незнаемое существует
только для человека. Когда я говорил, что нельзя иметь мысль и продолжать
жить, имея ее, что в нее нужно впадать заново, то я тем самым сказал
фактически, что мысль существует в измерении незнаемого. Ведь вот, например,
эта мысль в строках Макса Волошина совершенно точная. Как выразился бы по
этому поводу другой поэт, Эзра Паунд, в ней невидимое определено точно. Хотя
само словосочетание "невидимое" и "определить его точно", казалось бы, несет
в себе противоречие. Но если невидимое все же определено, значит, его
формирующая идея или форма построена настолько точно, что она способна сама
рождать то, чего я не вижу и не понимаю заранее, а могу только увидеть,
двигаясь в том, чего я не знаю.
Я говорю: нужно прийти в движение. Да, разумеется, но это не любое
произвольное движение, поскольку нужно прийти в движение в незнаемом.
Бергман, устраивая магическую точку, точно определяет ее, представления не
имея о том, как она действует, и что за силы участвуют в том, чтобы она
подействовала, и как все это слагается и координируется. Но, может быть,
именно потому, что не знает, и появляется пространство, в котором случится
мысль. То есть в том числе в силу нашего знания, что из знаемого получить
еще больше, чем мы знаем, невозможно.
Из знаемого мы никогда не получим ничего нового. А двигаясь в незнаемое,
в невидимое, можем получить новое и узнать его как таковое, то есть узнать
его как мысль, потому что поле незнаемого очерчено бесконечными потенциями
символов, символических вещественных образований. В данном случае, скажем,
называемая "магической" точка на сцене есть символ. Но не в смысле нашей
рассудочной аналогии с чем-то. Например, когда белое для нас является
символом невинности, то это, конечно, аллегория. Речь же идет о живых
вещественных образованиях, которые точно очерчивают то, чего очертить,
казалось бы, принципиально невозможно, а именно бесконечное.
И вот, имея преднапряженность бесконечности, мы можем узнавать что-то
новое. Когда есть поле символов, напряженное потенциями символов, мы
располагаем шансом, вероятностью того, что впереди нас родится новая мысль.
А это именно рождение, поскольку, согласно известному еще со времен
античности парадоксу, из мысли мысль не вытекает. В мысли нужно пребывать -
усилием. Энное время усилием пребывать в мысли. Из чего следует (вспомним о
странном собственном уме, который не мы создали), что в фундаментальном
смысле слова мышление не есть только способность человека, а есть
способность и состояние вот такого рода полей. И тогда мы можем быть в
мысли, а не "мне пришла в голову мысль".
Обычно говорят так, что мы анализируем предметы, соотнося с актами
сознания их элементы и устанавливая соответствие между ними. В
действительности познание таким образом не совершается, а таит как раз
опасность "дурной бесконечности", поскольку такое описание может бесконечно
детализироваться, так и не доходя до мысли. Математики в этих случаях
говорят (в частности, Герман Вейль), что они проникают в действительность
(математическую в данном случае) не сознательным соотношением каждого
элемента математической картины с соответствующим элементом
действительности, а посредством символических конструкций. При этом Вейль
имел в виду, конечно, не те символы (например, "р"), которые пишутся на
бумаге, не то, что само число (например, два) можно рассматривать как
символическую запись. Нет, он имел в виду операции с такими символами,
которые содержат в себе больше, чем каждый в отдельности элемент картины. И
которые не получаются перечислением состава картины, а являются свободным
творением человека. Или свободой его собственного ума.
Потенции таких символов бесконечны, и поэтому число в математике может
считаться метафорой сознания. В каком смысле? А в том, что в овеществленном
виде сознание содержит некую информацию о самом себе, которую оно помогает
развернуть в последовательность, поскольку это бесконечно. Только эффект
бесконечности закреплен уже в самой метафоре, соединяющей непройденные части
целого и в единстве своем непредставимые. А метафора, как соединение
несвязного, разнородного, связывает их, и в результате на уровне соотношения
уже привлеченных связей наших категорий мы что-то знаем. Но, двигаясь по
этим нашим связям, мы не можем найти новые. В символах же, если мы можем их
внести в действительность, содержатся ресурсы того, что в нашем мышлении
могут возникать сцепления нового. Поле, в котором это происходит, и есть
поле усилия мысли. Это именно усилие, поскольку естественным образом мысль
сама по себе не пребывает во времени, а рассеивается. Потому Декарт и
говорит: "В мысли нужно пребыть - некоторое время".
В заключение можно сказать так: символы есть символы сознания, которые
одновременно незнание. Это - со-знание. То есть мы в нем знаем что-то
другое, не зная того, в чем мы это знаем. Как бы нечто сопровождает
сознание, и в нем будет знание, а в другом месте не будет, но что это такое,
мы не знаем. Мы не можем со-знание, то есть вот эту частицу "со-" превратить
в объект. Это и есть то самое дополнительное измерение незнаемого,
невидимого, ибо мы не видим сознания. Мы видим содержание сознания, но
никогда не видим сознание.
И в этом смысле движение в незнаемом есть движение в измерении сознания,
которое не наше эмпирическое сознание, а есть нечто, совмещенное с
существованием, с бытием. Или, другими словами, то, что есть у нас только в
момент, когда. Оно есть только в деятельности, "живьем". Подобно тому, что
мы называем "собственным умом".
А вот ощущение некой еще только делаемой жизни, но которое переживается
как полное присутствие, есть мистическое ощущение. Иначе мы не можем его
назвать. Ибо оно реально переживается в мышлении. Когда человек говорит, что
если поймут то, что я понимаю, когда действительно думаю, и не могу думать
иначе, чем думаю, то там, где понимают, есть и я. В том числе в моей любимой
или, скажем, на Солнце, если на Солнце, конечно, кто-то будет это совершать.
Другими словами, мистическое переживание пользуется потенциалом
бесконечности, заключенным в символах, поскольку в этом случае то
человеческое "Я", о котором я говорю, есть тоже символическое образование и
это "Я" находится везде, где будут это думать. Поэтому "Я" сейчас здесь и
одновременно на Сириусе. И поэтому же на этой базе возможна мистическая
экзальтация, которая выражается известными вам признаками и которая,
естественно, не совпадает по своим исходным точкам. А исходная ее точка -
живое ощущение некоторой не прожитой, еще не сделанной жизни, но сейчас
проживаемой. Жизни в связи всего живого. Потому что в фундаментальном смысле
слова акт жизни мой здесь, акт живой мысли.
Беседа восьмая
Мы обнаружили, что мистическое переживание есть слияние с миром и что оно
связано с той мерой, в какой мы находимся внутри живой мысли, ощущаем и
воспринимаем жизнь как сделанную и требующую нашего в ней всеучастия; мы
везде, где делается жизнь. Люди, одаренные мистически, могут переживать
соответствующие состояния. Я же, например, в мистическом отношении не одарен
и этих состояний не переживаю. Я просто называю это "локус мистикус",
поскольку есть всегда такое место, где что-то происходит и в котором есть
такое переживание, но его невозможно локализовать географически или во
времени. Оно везде перемещается. Если его нет, то нет и жизни, есть мертвые
привидения, марионетки.
Эту тему жизни я все время веду вместе с темой смерти по одной простой
причине: всегда подспудно имеется в виду одна очень важная метафизическая
проблема, давно в философии существующая и непосредственно относящаяся к
жизненному смыслу философских построений для человека. Из философии я беру
для вас только то, что является жизненным смыслом или изнанкой философских
понятий, что происходит в нас и в наших судьбах внутри этих понятий, когда
мы пользуемся ими. Эта жизненная изнанка метафизики, как проблема связи
жизни и смерти, лучше всего сформулирована классической философией (я не
буду брать экзистенциализм, потому что его формулировки не отличаются
классической ясностью, слишком литературны и излишне красивы, а излишняя
красота формы, как уже говорилось, скрывает недомысленность). Поэтому я
обращусь к тому пассажу Канта, когда он говорил о возможности "вечного покоя
на кладбище". Эта фраза у него появилась в контексте рассуждения о возможных
судьбах цивилизации и культуры.
Кант был одним из немногих, кто видел следующую возможность: какой бы
высоты ни достигли наши культурные достижения, как бы высоко мы ни
поднялись, сами по себе эти достижения еще не являются гарантией, ибо мы
можем с их высоты снова свергнуться в бездну небытия, в ничто. Под ничто и
небытием Кант имел в виду как раз жизнь, больше похожую на тот мир и
спокойствие, которые царят на кладбище, населенном трупами. Он чувствовал,
что во всякой культуре есть что-то, что рождает ее, но одновременно не
является самой культурой, что невидимо и незаметно. Мы ведь видим культуру и
ее достижения и сами же при этом это что-то (то, что я назвал условно "локус
мистикус", а Кант называл "живым представлением") можем утратить, если у
нас, как у марионеток, нет оживляющего представления. Это он считал
условием, на котором держатся культурные достижения, а с другой стороны -
это же может исчезнуть, так что наличие достижений еще не является гарантией
того, что исчезновение не произойдет.
Обычно эту мысль Канта интерпретируют наглядно, зрительно, а точнее, в
терминах технических. Скажем, известно, что атомная война может уничтожить
все завоевания цивилизации. Атомное оружие, само являясь продуктом
цивилизации, может привести к гибели всего человечества. Гибель человечества
понимается в данном случае в буквальном смысле. Это действительно возможный
вариант, он всех сейчас беспокоит. Хотя меня, честно говоря, не очень
беспокоит, поскольку, будучи философом, я привык к тому, что незначительные
вещи гораздо страшнее и можно умереть гораздо раньше, чем произойдет такая
драматическая ситуация, которую можно увидеть в фильмах ужасов. Мы,
например, боремся за мир, потому что не хотим войны, все время произносим
тосты за мир, не замечая того, что давно уже находимся в состоянии войны. И
вот эти вещи, конечно, страшнее всяких драматических описаний.
Культуры, в которых задушен "локус мистикус", могут погибать или умирать
независимо от того, какого высокого уровня они достигли.
Все это я сейчас говорю к тому, чтобы был понятен подтекст, внутренний
тон - почему я так говорю. Почему выбираю эти примеры, а не другие, почему
пользуюсь такими понятиями и примерами, а не другими. За всем, что мы
говорим, всегда должен быть какой-то пафос. Иначе зачем же говорить? Лучше
уж просто сидеть, пить вино и веселиться.
К тем вопросам по поводу собственного ума, которые я задавал, чтобы
продолжить нить нашего исследования, добавим теперь еще один. Например,
такой: должна ли истина на чем-нибудь основываться? Знаем ли мы истину? Или,
вернее, так: знаем ли мы мысль и мораль из опыта? Или перевернем этот
вопрос: действительно ли мы учимся морали из опыта? Можно ли учиться
человеческой моральности на опыте? Или нет? Является ли сама мысль опытом
или нет? И еще один вопрос. Я уже говорил вам о чистой мысли. Так вот, если
мы знаем теперь, что такое чистая мысль, то познаем ли мы что-нибудь из
чистой мысли? Учитывая, что заданные вопросы антиномичны, С одной стороны, я
спрашиваю: узнаем ли мы мысль из опыта? А с другой - я спрашиваю: допустим,
в нас есть мысль, и тогда из этой мысли познаем мы что-нибудь или не
познаем? Можно ли познавать что-либо идеями? Или - можно ли познавать
что-нибудь из того знания, которое сформулировано в виде законов? Как
видите, уже сам характер моего выбора вопросов говорит о том внутреннем
тоне, который диктуют сами вопросы. Этот тон и позволяет фактически создать
у нас ощущение как бы везде перемещающейся живой точки, без которой ничего
нет, все рушится. Например, если я сформулировал какой-то закон морали, то
могу ли я из него узнать, морален конкретный поступок или аморален? Ведь
если бы это было возможно, то не нужна никакая живая точка. Так как на все
случаи жизни оценки конкретных явлений можно было бы получить простым
приложением закона, из него эту оценку вывести путем дедукции.
Имея в виду эти добавленные вопросы, эту тональность, вернемся теперь к
нашей теме, что в мир идей или чистого мышления нельзя просто войти, открыв
глаза и открыв ум. А нужно двинуться. Это слово "двинуться" очень трудно
расшифровать, и для вас это осталось, видимо, непонятным, и я сам чувствую,
что здесь нет пока ясно выраженного понимания. Поэтому обратимся снова к
примеру. Из любой области. Коль скоро мы мыслим, то всякому человеку,
который берется за дело мысли, в принципе и по праву принадлежит все, что
было высказано и написано человечеством. В поисках подходящего примера я
вспомнил, что как-то встретился с одним интересным оборотом в интервью
Жан-Люка Годара. Поскольку это связано с искусством, быть может, это
настроит вас на понимание того, что значит прийти в движение. "Пойти, и
потом... ". Помните, я обронил такую фразу? Пошел, сделал, и это - истина.
Не шел, ориентируясь на истину и руководствуясь истиной, а пошел, что-то
сделалось, и это истина.
Так вот, беседуя с журналистом о природе кинообраза, Годар как-то
заметил, что вообще-то нет истинного образа, такого, который где-то
существует в единственном числе, и его нужно только найти и увидеть. Нет,
говорил он, в принципе не существует истинного образа, есть лишь вообще
какой-то образ до того, как его построят. То есть он имел в виду при этом
нечто в противовес предположению: я знаю, что я делаю еще до того, как это
увидел. Проблема соотношения сценария и фильма вам, конечно, знакома. Вот
есть текст, и по нему снимают. В тексте записано, что нужно увидеть. Я знаю
заранее. Изобразительный ряд кино есть как бы зрительная иллюстрация
предшествующего, ясного для самого себя понимания и знания. Значит, сам этот
императив - по написанному тексту сделать фильм - предполагает, что
существует некоторое истинное состояние действительности. Оно якобы каким-то
образом может быть узнано, понято и записано, и потом мы можем средствами
кино показать эти истинные образы.
Годар же фактически говорит: нет, мы пойдем, сконструируем и тогда
узнаем, что есть истина. И неожиданно в этой связи он обращается к тому, на
что я частично ссылался прошлый раз. Он вдруг обращается к тексту Евангелия
и напоминает о том, что в Послании к римлянам у св. Павла есть такое место
(кажется, в седьмой главе, начиная с пятой строфы), где обсуждается вопрос
отношения закона и жизни. И Годар, додумывая, вспоминает довольно сложное
библейское рассуждение, которое трудно понять. А там сказано, что Моисей,
мол, увидел и затем это записалось как закон.
А я в свою очередь хочу вам напомнить другую историю. В начале "Духа
законов" Монтескье скрыто полемизирует с Монтенем и неправильно его
понимает, но здесь разница в пониманиях не важна - мне сейчас важен
материал. Дело в том, что то, о чем говорит Годар, уже говорилось Монтенем.
У Монтеня в его "Опытах" проскальзывает такая мысль, что не существует
справедливости, пока не написан закон. Имея в виду, что сам закон (или
истина) есть продукт написания закона. Вот то, как нам удалось его написать,
тогда, если мы его написали, есть справедливость. А Монтескье на это
возражает и говорит: напрасно считают, что нет справедливости до позитивного
закона, ибо законы есть необходимые отношения, которые вытекают из природы
вещей. Между тем Монтень вовсе не это имел в виду, он не спорил с тем, что
законы вытекают из природы вещей и называются естественными законами. Он
имел в виду не это, а как раз то, что сама реальность, которая оформляется
как закон, есть продукт нашего движения в этой реальности.
В каком-то смысле для Монтеня (как и для Платона) три вещи совпадали по
своим условиям: условия смысла, условия реальности и условия творчества.
Другими словами, то, что это на самом деле в мире так: условия творчества -
одни и те же условия. Но, чтобы понять это, нужно прежде отказаться,
конечно, от предположения о некотором законченном и завершенном мире - без
нас, до нас и не на нас. Что мы якобы несем в своем сознании формулируемые
отношения, которые были бы отражением законов именно такой реальности в себе
(вот сейчас у меня уже выскочило философское словечко - это знаменитая
проблема кантовской вещи-в-себе), обладающей независимо, до всяких наших
движений, каким-то признаком или значением истинности, истинностным
значением.
Я ссылался на Годара. Ясно, что конструирование образа он понимал как
способ найти то, чего не знаешь заранее. И тогда создание какой-либо
понятийной конструкции (или киноконструкции) и будет способом порождения
состояния, которое является истинным или действительным состоянием. Очень
часто такие случаи связаны с так называемой проблемой мгновения, когда
открывается соотношение вещей, которое можно захватить только в этот
конкретный миг. Скажем, искусство фотографа. Оно якобы состоит в том, чтобы
уловить это соотношение, однако его искусство - это и проявление негатива
будущих фотографий. Именно в момент проявления он вносит в них световые (или
цветовые) и даже геометрические соотношения. Согласно чему? Ведь то
соотношение, которое он получит путем проявления, не есть то, которое
материально существовало в действительности, на которое можно было бы
посмотреть.
Короче говоря, если мы просто смотрим на действительность, то никакие ее
материальные, видимые элементы не приведут нас к истинному образу. То, что
потом фотограф получает, похоже на то, что было, но на самом деле в миг
фотографирования этого не было. Это появилось согласно тому, что в миг
увиденного соотношения в художнике что-то зародилось и он помог этому
родиться путем конструирования, то есть путем работы проявления. Вот то,
чему он помог родиться путем конструирования, и есть в действительности то,
что мы потом воспринимаем как истину, или истинный образ в случае искусства.
Следовательно, когда мы имеем дело с искусством (или мыслью), мы имеем дело
с восприятиями совершенно особого рода, которые таят в себе определенный
парадокс, связывающий с нашей проблемой, с одной стороны, вот это движение,
о котором я говорю, а с другой стороны - проблему символа, о которой я
говорил прошлый раз.
В чем этот парадокс состоит? Парадокс состоит в том, что
...Закладка в соц.сетях
