Жанр: Философия
Труды
...ходиться без внешних авторитетов, не нуждаться в том,
чтобы его водили за руку и решали за него, что ему будет полезно и вредно, о
чем ему можно сказать, а о чем нельзя, потому что он очень расстроится.
Например, Жан-Поль Сартр в 50е годы так и считал, что нельзя говорить правду
о существовании лагерей в Советском Союзе, потому что это будет обидно для
парижских рабочих, не надо их обижать этой правдой, отказавшись тем самым от
классической позиции просветителя. Этот нюанс, я полагаю, важен для
понимания аргумента, направленного против утопического "лекарства добра".
Представьте себе: вы принимаете лекарство добра, и в результате его действия
в вас что-то произошло. Можете ли вы, поскольку вас изменил кто-то, а не вы
изменили себя, извлечь из этого смысл? Разумеется, нет.
Значит, во-первых, не только нет естественного механизма добра, но если
он даже был бы, то продукты его не имели бы значения. А во-вторых, то, что я
называл "другими основаниями", вместо отсутствующего естественного механизма
должно находиться в области смыслов и ценностей человеческой жизни и ее
воспроизводства в каком-то пространстве и времени.
Из всего этого становится ясным, что необходимость рассуждать еще не есть
рассуждение, если при этом не выполнены определенные правила мышления. (Даже
о людях, занимающихся изобретением химических, фармакологических средств в
надежде на их социальную пользу, можно сказать, что они нарушают
элементарные правила социального и исторического мышления. Они изобретают,
думают, рассуждают, но эта интеллектуальная работа не есть мышление. ) Когда
человек рассуждает: покажите мне добро и я буду добрым, то он не плох сам по
себе, но если он действительно так думает, он еще не мыслит. Такое думанье
относится к немышлению. Однако удивительно, что именно немышлением заполнены
в наше время миллионы книг и иногда оно преображается еще в литературу так
называемого научно-фантастического жанра, в которой обсуждаются социальные
модели или моральные вопросы. В них вызывает удивление не фантастика
содержания, а фантастический способ рассуждения, в ходе которого не
выполняются элементарные правила мысли. Скажем, моральный вопрос, решаемый
на основе рассуждения о применении каких-либо медицинских средств, явно не
является моральным, поскольку в таком рассуждении не участвует и не будет
задет сам феномен морали, у которого есть свои законы. Если рассуждать, что
можно быть моральным ради пользы, то это не моральное суждение. В нем будет
отсутствовать феномен морали, который можно только видеть (или не видеть).
Причем в состоянии, как я уже говорил, ясной отрешенности, когда у нас
появляется шанс увидеть, что мораль вообще, в принципе не имеет эмпирических
оснований, она по определению бескорыстна. Если мы вносим какие-то причинные
определения, то неизбежно разрушаем феномен морали, так как вносим эти
определения актом, не являющимся актом мышления. Тогда мы не мыслим.
Тем самым все это означает - и я думаю, вы согласитесь - что человек в
таком случае не есть продукт природы. Человеческое в человеке не имеет
механизма естественного рождения. Как нет поэтому и причины для проявления в
нем человеческого, так как никого нельзя вынудить быть человеком. Сам
феномен человеческого, в том числе и мысли, оказывается у нас вне
причинно-следственной области, хотя одновременно в ней находится. То есть
человек - это существо, которое одновременно сковано причинно-следственной
цепью и в то же время находится где-то в другом месте, когда рождаются в нем
какие-то человеческие состояния, для которых нет естественного механизма.
Философия, или мысль, существует только потому, что мы не рождаемся
естественным путем; это и есть необходимый элемент того органа, посредством
которого в нас рождается человеческое, хотя определить его невозможно. Оно
рождается на каких-то неестественных, неприродных, немеханических,
неавтоматических основаниях, и участником этого рождения есть нечто, что мы
называем мыслью.
Теперь от этой формулы сделаем следующий шаг. Мы выяснили: первым актом
мысли является не мысль о чем-то, а как бы ее конституирование самой себя,
или рождение. Первый акт мысли - это фактически выделение чего-то, о чем
вообще можно мыслить, так сказать, выделение области мысли.
Вы уже, наверное, заметили, что я веду свое рассуждение кругами в надежде
облегчить ваше понимание, так как могу в лучшем случае лишь показать, где и
как проявляется мысль, но я не могу ее определить и сказать, что она такое.
Попытаемся, например, понять с этих позиций смысл страдания, поскольку мы
готовы вечно страдать, лишь бы не страдать. Готовы испытывать одно страдание
за другим, каждое из которых кажется нам случайным, полагая, что завтра
случится что-то другое, а послезавтра еще что-то. И мы готовы страдать, лишь
бы не заглянуть в корень страдания, в ситуацию, которую часто сами же
создаем и в которой всегда уже поздно. А когда слишком поздно, мы начинаем
бегать по кругу. Что это за круг? Это круг, движение по которому похоже на
движение того существа Пуанкаре по плоскости, для которого не существует
реальности. Оказывается, что для человека, который вечно готов страдать, не
существует реальности смерти. Разумеется, он знает, что это может случиться.
Но ведь, конечно, не завтра, не сейчас.
Надежда ведет нас по этой линии в дурную бесконечность. Тогда как
заглянуть в корень страдания и означало бы раз и навсегда чему-то научиться,
извлечь опыт, указывающий на то, что есть существование в некотором
завершенном плане бытия, то есть форма. Как вы понимаете, не бывает половины
или четверти формы. Если она есть, то вся целиком. И то же самое относится к
историческим формам. Скажем, культуру, в которой мы живем, трудно назвать с
точки зрения формы историческим образованием, поскольку она полна
несвершившимися событиями, в ней не происходила последовательность
свершений, мы вечно решаем одну и ту же проблему. Поэтому не случайно, когда
наши лучшие режиссеры ставят сегодня спектакли вроде бы в жанре исторической
драмы именно на эту тему, им не сопутствует удача. Я имею в виду, в
частности, спектакль Роберта Стуруа "Пьеса для скрипки"; на мой взгляд, это
образец проявления типичного нашего негражданского сознания. Ведь в самом
деле, если мы проблему мысли, свободы слова, других гражданских свобод и
установлений по-прежнему воспринимаем, как в этом спектакле, на уровне
взаимоотношения визиря и его подданных, когда визирь приказывает отрубить
голову астроному за то, что тот увидел звезду, которой не владеет падишах,
по определению владеющий всей вселенной, то наше сознание, конечно, не
является "ставшим". Значит, мы все еще не родились, раз не решены проблемы,
которые давно уже должны были быть решены и из них должен был быть извлечен
смысл. Поэтому мы и устремлены в дурную бесконечность, хотя на самом деле
живем в конечном мире и нами владеет некая реальность, а увидеть ее никак не
можем. Это и значит, что у нас нет исторической мощи стать, сбыться,
выполнить что-то до конца. Грузия в этом смысле, так же как и Россия,
продолжает оставаться страной дурных повторений, и те самые вещи, которые
были в ее истории в XV веке, случались в XIX, - мы видим их и сегодня.
События удивительным образом как бы происходят, но не совершаются и тем
более не завершаются. Нечто подобное, кстати, можно видеть и в мифах, в
которых разыгрывается возможность переселения одних индивидов в другие, так
называемая полииндивидность. На них часто ссылаются литературоведы, когда
берут сам миф как конечную точку объяснения и, сравнивая его с каким-нибудь
романом, заявляют, что это образец мифологического романа. Тем самым
предполагается, что роман объяснен, хотя на самом деле никакого объяснения
нет, если не раскрыт механизм, рождающий мифологические представления, когда
душа проходит мимо своего опыта, не способна его переварить и потому
обречена на бесконечные рождения в других ипостасях, в других индивидах,
которые будут так же проходить мимо себя. И в спектакле Роберта Стуруа
изображение содержания дурных повторений не есть мысль, поскольку сам факт
их и должен был бы в таком случае стать предметом изображения, если режиссер
хотел мыслить своим произведением.
Следовательно, необходимо выделять действительную мысль, а она
появляется, когда есть предмет, о котором можно мыслить. Между тем о
страданиях люди часто просто бессмысленно и бесконечно разговаривают. И во
всех этих разговорах акт мысли, естественно, отсутствует; они сопровождаются
псевдоактами мысли, ее симулякра-ми. Такие люди обсуждают, кто счастлив, а
кто нет, есть ли законы счастья-несчастья и т. д. Эти бесконечные разговоры
и заполняют чаще всего романы, повести, эссе и даже научные статьи.
Или еще пример - противоположный, из которого видно, кто мыслит, а кто
думает, что мыслит. Я имею в виду греческую легенду о встрече царя Креза и
философа-законодателя Солона. Напомню вам ее.
Однажды Солон попал к Крезу и тот, считая себя счастливым, поскольку он
был самый богатый человек, стоял во главе могущественного государства,
спросил Солона, ожидая уже заранее приятного для себя ответа, что такое, по
его мнению, счастье и знает ли он действительно счастливого человека. На что
Солон ответил: ни о ком нельзя сказать, что он счастлив, пока он жив. Крез
обиделся и расстался с Солоном. А затем любимый сын Креза был убит на охоте,
государство его разгромили, сам он попал в плен и, по одним легендам, погиб,
а по другим - остался жив на довольно страшных условиях. Но я хочу обратить
ваше внимание на то, как рассуждал Крез: несчастье случайно и не связано со
мной лично, оно не вытекает из того, как я живу, что думаю, что делаю. Он
пытался думать о счастье, но, думая, не имел соответствующего предмета
мысли.
Солон же, напротив, выделяет такой предмет и, для того чтобы о нем думать
осмысленно, опосредованно вводит тему смерти как символ, очерчивающий его
таким образом, что о нем уже можно мыслить. В свете символа смерти
проясняется: если в жизнь принята смерть как ее конститутивный момент, а не
случайность, тогда о жизненных событиях можно и стоит разговаривать. А без
этого любой разговор не имеет смысла, он никого, как правило, не убеждает,
хотя в него могут вовлекаться все новые и новые голоса, и так до
бесконечности.
Смерть нельзя рассматривать при осмыслении жизненных вопросов в качестве
внешнего предмета. Тот, кто думает иначе, не совершает акта мысли. Нельзя
утверждать, что такой человек заведомо глуп; но даже самые изощренные его
психологические аргументы и характеристики в данном случае не прояснят нам
сути дела, пока человек производит акт сравнения внешних предметов, не
имеющих к нему отношения, и не вовлекает себя самого в этот акт. Поэтому
случайные страдания - это несуществующие страдания, как и случайная смерть -
несуществующая. Об этом можно говорить бесконечно, но это будет говорение, а
не мышление.
Мыслить, согласно Пармениду, значит говорить и высказывать только
существующее, или бытие.
Беседа четвертая
В философии чаще всего мы сталкиваемся не с задачами, которые разрешимы,
а с тайной мысли и человеческого существования, и единственное, что мы можем
сделать с тайной, - это ясно ее себе представить. Темой наших бесед является
мышление, которое я уже связал с моим существованием в каком-то несомненном
для меня состоянии, с тем существованием, которое должно быть мне дороже,
нежели я сам. А раз так, то и проблема мысли тоже становится для меня отнюдь
не задачкой, которую можно решить, а тайной, поскольку все мы так или иначе
вплетены в тайну существования. Всмотримся в эту тайну.
Мыслительные логические задачи - это всегда нечто разрешимое. Имеется в
виду, что существует определенное количество информации, которое может быть
собрано и быть достаточным для того, чтобы конечным и последовательным
числом шагов переработки этой информации решить задачу. Но если в ее решение
входит при этом что-то неоднородное, то мы явно имеем дело не с задачей.
Учитывая, что мы люди и не всегда располагаем в нужный момент всем, что
необходимо, всеми теми способностями, которые у нас есть. И в этом состоит
драма человеческого существования. Что-то мы имеем, знаем, но сейчас, в
данную секунду реализовать не в силах.
Как сказал бы философ, человек никогда не дан в полноте своего существа.
Представьте себе, что вы находитесь на тротуаре за два метра от человека,
который падает, и у вас достаточно сил, чтобы помочь ему. Будь вы ближе,
наверняка помогли бы, но вы не в состоянии это сделать и беспомощно
смотрите, как он падает и погибает. Следовательно, важно оказаться не только
в том месте, где может проявиться ваша способность, но и в то время, когда
она есть у вас. Или, например, вы достаточно умны, а во время свидания вам
почему-то изменили все ваши способности. Где они? Они нужны сейчас, на
свидании. Встреча ведь может не повториться.
Я уже приводил примеры, как игрой пространства и времени можно казаться
иным, чем вы есть на самом деле. Вспомните, что я говорил об истине. Это то
же самое, что я говорю сейчас в связи с тайной в отличие от задачи. Игрой
обстоятельств, игрой пространства и времени часто создается ситуация, когда
вы, видящий истину, не можете ее высказать, потому что по не зависящим от
вас обстоятельствам она на ваших глазах становится похожей на ложь и у вас
нет никакой возможности оправдаться, не успеете. Человек весь состоит из
таких трагических недоразумений, в отличие, например, от компьютера, который
в состоянии с большей скоростью обработать в нужный момент огромный объем
информации, необходимый для решения задачи. Но это машина, пусть и созданная
человеком, а мы - просто люди и при решении отнюдь не математической задачи
должны не только оценивать ситуацию, сравнивая внешние предметы, а в нас
самих производить нечто, не входящее в содержание задачи. Это и есть
инородное, когда ты находишься в определенном месте и это не совершается
актом мышления. В примере с падающим человеком я оказался в двух метрах от
него. Но это не я решил, а так случилось. У меня хватило бы сил и решимости
помочь ему, а я стою и смотрю, и что-то неумолимо совершается. Вот это
чтото, помещающее меня в ту или иную точку, в тот или другой момент времени
и пространства, конечно, не входит в содержание задачи. Как, почему я
оказался в двух метрах от человека, а не в одном? Иногда такие вещи называют
судьбой. Очень возвышенное слово, но часто оно обозначает на самом деле
простую вещь.
Значит, тайной для нашего мышления мы называем такие проблемы (или
задачи), которые включают в себя некоторый инородный элемент, связанный с
нашим существованием, то есть с нашей вплетенностью в те события и
обстоятельства, игрой которых нам представлен предмет для мысли. И мы не
можем "вынуть" существование, отделить его от этого предмета, рассмотреть
его и тем самым решить задачу, так сказать, чисто логически. Следовательно,
существование является дополнительным элементом для мысли.
Вспомним снова схему движения существ по плоскости, которых условно я
назвал "существами Пуанкаре"; эту метафору он придумал для своих целей. В
чем здесь дело? Существо Пуанкаре не может посмотреть на себя извне. Оно
находится внутри акта измерения пространства; меры, которыми оно мерит
плоскость, меняются по ходу измерения, пространство между ним в любой точке
и конечной точкой всегда бесконечно, и оно будет считать, что живет на
бесконечной поверхности. А наблюдатель внешний видит и точку, к которой
стремится это существо, и само существо и знает, что меры изменяются по ходу
движения. То есть он знает то, что плоскостное существо одномерно и живет на
конечной поверхности, хотя она кажется тому бесконечной. Я напоминаю снова
об этом, так как очень важно, чтобы мы запомнили: ни из какого содержания
опыта, который это существо способно испытать (опыт движения и измерения),
оно не может получить знание о своем собственном расположении (ведь существо
находится на одномерной плоскости) и об изменяющемся (или сокращающемся)
характере его мер измерения.
На эту же тайну указывают и более абстрактные, но, может быть, потому и
более известные публике догадки. Так, Витгенштейн, философ XX века, сказал
однажды, что в поле глаза нет ничего такого, что указывало бы на то, что
этот предмет виден именно глазами. Представьте себе, вы имеете возможность
сделать такую операцию, которая позволяет полностью снять все покровы,
скрывающие механизм глаза как оптического аппарата, посредством которого мы
видим. Если вы заранее не знаете, что это анатомия глаза, то из рассмотрения
частей этого аппарата никогда не увидите, что это части глаза. Вы увидите
какую-то оптическую механику, обеспечивающую некоторую оптическую игру, но,
не зная о ней заранее, повторяю, только по частям не поймете, что они
принадлежат глазу и что все это для того (а это целевая причина), чтобы
увидеть. Аналогично и у существа Пуанкаре: ничто из содержания увиденного им
на плоскости пространства не говорит о том, что у него изменяются меры
измерения.
Из содержания опыта не может возникнуть идея различения между кажущимся и
существующим на самом деле. Допустим, плоскость кажется бесконечной, а на
самом деле она конечна. Сейчас я говорю не о том, что на самом деле конечно
или бесконечно. Я спрашиваю: откуда вообще может появиться идея о кажущемся
и существующем? Да, плоскость конечна, она кажется бесконечной, но откуда
наше существо может иметь идею этого отличия?
И то же самое относится к вещи, называемой смыслом. Смысл - это такое
образование, для которого всего мира и всего опыта относительно мира
недостаточно, чтобы возник вопрос о смысле. Смысл из содержания самого опыта
не производится, не вытекает. Нет в содержании опыта ничего такого, что было
бы способно породить вопрос о смысле, так же как в механике глаза нет ничего
указывающего на то, что это глаз. Поэтому все это можно выразить и немного
иначе. Когда я говорю: кажимость и то, что есть на самом деле, - и ставлю
вопрос, откуда вообще появляется такое различение, то тем самым ввожу
философию в виде древней метафоры, внутри которой и содержится вся
философия. Это метафора знаменитой платоновской пещеры. Вы, конечно, с ней
знакомы, но разберем ее применительно к нашему случаю.
Представьте себе, что у вас связаны руки и ноги, а голова закреплена в
определенной позиции так, что вы не можете ее повернуть. Взгляд направлен
прямо на глухую стену комнаты. И на нее же за вашей спиной источник света
проецирует тени предметов. Но, поскольку вы связаны, у вас нет возможности
совершать какие-то действия, и, может быть, вы потратите на них сто лет,
прежде чем обнаружите, что все-таки есть какой-то невидимый вам источник
света, который падает на предметы, и тогда сможете узнать, что то, что вы
видите, - только их тени. А так вы вполне можете эти тени принимать за
реальность, поскольку они движутся. Это и есть платоновская метафора
человеческой жизни, так как мы находимся в пещере самих себя, если чего-то
не делаем и не мыслим. Наша жизнь подобна пещере, в которой мы видим лишь
тени, не зная, что есть источник света, падающий на предметы, и не имея
возможности увидеть этот источник.
Эта метафора обрисовывает всю ситуацию мысли, когда мыслить - это значит
оперировать различением между кажущимся и тем, что есть на самом деле. Я в
прошлый раз говорил вам: мыслить можно и нужно только существующее. Тени
ведь не существуют, они отражения, существует что-то другое. Но теперь
возникает еще одна загадка: откуда тогда связанный человек (допустим, сам
Платон, описывающий это) узнал, что видимое им - это тени? Мне кажется,
Платон, отвечая на этот вопрос, сказал бы примерно то же самое, что и другие
философы: смысл жизни не находится в самой жизни и всей жизни не хватило бы
на жизнь. Это парадоксально, но, как и в случае существа Пуанкаре, всего
бесконечного времени движения не хватило бы на то, чтобы узнать, идет ли оно
куда-то, поскольку существо всегда считало бы, что бесконечно отделено от
некой точки.
Я предложил вам в прошлый раз в этой связи слово "бесконечная" или
"конечная поверхность" (точка, к которой существо Пуанкаре должно прийти)
заменить словом "реальность". И показывал, каким образом, если мы находимся
в этой плоскости, нас от реальности всегда отделяет бесконечность. Сейчас
попытайтесь это соотнести с другим примером, который я тоже приводил: мы
готовы бесконечно страдать, лишь бы не страдать, потому что посредством
страдания мы избегаем большего страдания. Нам страшно заглянуть в самих себя
и узнать, что я всегда буду страдать или, как говорит Будда, "все есть
страдание". Человеческое "Я" вращается как белка в колесе, не видя
реальности и предпочитая очередную утешительную ложь. Почему? Чтобы не
страдать и жить все время страдая. Я говорил вам, что это как в аду: мы не
умираем один раз, а вечно умираем. Ведь смерть со славой, о которой говорил
Руставели, отличается от другой смерти тем, что мы умираем раз и навсегда. А
мученику в аду не дано умереть или наконец-то перетерпеть страдания: он
должен вечно это повторять.
То, что объединило бы все части опыта и дало бы им смысл, не приходит к
нам из опыта и не содержится в нем по частям. Именно это и является тайной,
поэтому я, так сказать, продолжаю колебаться, рассуждая об этом. Я могу
только констатировать, только описывать, что не из опыта человек узнает
различие между кажущимся и действительным. Если бы человек имел только опыт,
он никогда этого не узнал бы. Но показать, откуда это приходит, то есть как
все же случилось, что он узнал, где реальность, а где кажимость, остается
тайной, которую мы можем только принять как случившийся факт. Религиозные
люди в таких случаях говорят: "Надо принять это за откровение". То есть раз
в нас есть нечто и мы знаем, что не сами узнали об этом. Откровение
действительно не достижимо человеческими силами, но тем не менее оно явилось
нам. Философ тоже принимает такого рода вещи за факт, не пытаясь ответить,
откуда он, однако считает необходимым его ясно описать, как бы удостоверить
его собой и получить из него последствия.
Приведу пример, предполагающий элементарное знакомство с математикой.
Скажем, такой: почему человек мыслит и воспринимает реальность в терминах
трехмерного пространства? В этом случае мы тоже можем лишь сослаться на
устройство человеческой чувственности, которая расположена пространственно
трехмерно, но ответить на вопрос "почему" не в состоянии. Потому что у нас
нет соответствующей точки, с которой мы могли бы посмотреть извне на эту
чувственность. Повторяю, можно увидеть факт, констатировать его, а
объяснить, откуда он, вывести его мысленно невозможно. Опять это похоже на
тайну, так как есть различие между "что можно сделать" и "что делается".
Есть нечто, что человек делает, а есть нечто, что делается как бы само
собой. Но каким образом это можно понять? Что такое "сделать"? Сделать,
грубо говоря, - это суметь составить по частям. Здесь нужно ухватить важную
вещь. Если что-то можно сделать так, то его можно, видимо, сделать и иначе.
А можно ли сделать, например, иначе, по-иному акты нашей чувственности,
которая располагает предметы в трехмерном пространстве? Нельзя. Почему?
Потому что не мы сделали это восприятие, не составляли его по частям, то
есть к информации А не добавляли информацию В, не складывали и не проходили
все шаг за шагом и часть за частью. Не так это случилось, а спонтанно, само
собой. Мгновенно.
В свое время французский поэт XX века Поль Валери говорил, что не
составленное нами по частям делается само и, следовательно, не может быть
иначе (а я мимоходом скажу, что "это само", которое не может быть иным, и
есть реальность, или нечто, над чем мысль не властна, оно так, как есть),
тогда как любое человеческое действие, по определению является действием
складывания. Homo faber - это существо, составляющее что-то по частям. А
"это", совершающееся само собой, не будучи человеческим действием, не есть
мышление. Валери анализом мышления вошел в какую-то точку, которую считает
невозможным называть мышлением. Это уже не мышление, говорит Валери, хотя бы
потому, что не человек это сделал, а это сделалось. Все сделанное человеком
всегда можно сделать иначе, а "сделанное само по себе" - невозможно. А
теперь это знание, добытое Полем Валери, я переверну и скажу: это и есть как
раз то, что по традиции, начиная с античной философии, называют мыслью,
которая сопоставляется (как я вам говорил) или отождествляется с бытием;
мысль есть состояние мысли. Состояние мысли мы получили не путем сложения, а
оно само сделалось, и посредством этого (или в этом) мы сделавшееся видим.
Имитировать же, составить по частям мы не можем. Да и повторить не можем,
потому что - несделанное. К нему нельзя ничего добавить или от него убавить.
Значит, мы различаем кажимость и она есть нечто, что происходит с тобой,
когда кто-то тебе "подсовывае
...Закладка в соц.сетях
