Жанр: Философия
Труды
... как случившееся, как событие - есть конечная форма. В
какой момент и когда я могу сказать это? Если конечную форму способен
постигнуть только бесконечный ум, которого у нас нет. Так можем ли мы видеть
конечную форму?
Жизнь и есть живая форма мысли, которая дает интеллигибельность, то есть
понятность тому, что мы видим. И, как всякая живая форма, содержит в себе
элемент незнаемого. Если бы я был Богом, то знал бы, а мы имеем дело с
незнаемым, с тем, чего нельзя получить только из понятий. Но это может
случиться с нашим участием в качестве живой формы, которая способна придать
смысл другим формам. Например, когда я говорю: "передо мной стол" - это
форма в том смысле, что это окончательное суждение (правильное или
неправильное, это уже к делу не относится). Я остановил возможный процесс.
Или когда математик сказал: "это спираль". Сам факт, акт этой идентификации
в упакованном виде содержит в себе очень многое. Но это действительно
тяжелое ядро.
Беседа седьмая
Процитирую вам две строчки из одного поэта, которые будут одновременно
эпиграфом к разговору сегодня.
Двигаясь в прошлый раз, мы обнаружили нечто, что характеризует некоторую
двоичность или двуединство нашего ума. С одной стороны, чтобы мы что-то
понимали, это понимаемое явно предполагает материальные конструкции, особую
материальную наглядность в пространстве, например в пространстве театральной
сцены, а с другой стороны, отключенную духовность. И вот эта двоичность и
есть наш эпиграф. В строках, которые я вам процитирую, каждое слово поэта
звучит точно, но неизвестно почему. Во всяком случае, не потому, что он
знает, а, видимо, эта двоичность содержится в природе его поэтического
творчества, в особом каком-то состоянии, называемом вдохновением, или особом
напряжении всех душевных сил, когда к поэту приходят именно те слова,
которые нужны, и эти слова могут оказаться затем предметом многочисленных
комментариев. Только эти комментарии едва ли способны объяснять, что поэт на
самом деле знал и скрыл. Поэт, может быть, этого вовсе и не знал. Но тем не
менее, не зная, знал.
Это строки из стихов одного экзотического и вычурного русского поэта,
немного сноба, Максимилиана Волошина. Он, конечно, не масштаба Мандельштама,
но в поэзии, наверное, тоже нет табели о рангах, и потому у любого поэта
всегда можно встретить точное слово, хоть в одном стихотворении или в одной
строке сказанное. Эти две строчки звучат так:
Быть вспаханной землей... И долго ждать, что вот
В меня сойдет, во мне распнется Слово*.
Обратите внимание, что в разных связях каждое из сказанных здесь слов уже
фигурировало в моем рассказе об очень сложных, казалось бы, философских
вещах. Например, "быть вспаханной землей" - это очень точно. Мы говорим, что
мир идей не открывается нам сразу, что нужно прийти в движение, утяжелиться
(то есть быть вспаханной землей) - и что делать? Ждать, говорит Волошин.
Дальше - "в меня сойдет, во мне распнется Слово". Опять здесь два очень
точных слова. Во-первых, "распнется". Распятие, вы знаете, - это образ в
противоположные стороны направленных напряжений, которые что-то держат.
Вертикаль человеческого тела, например, держит разрывающие его
противоположные силы. И кстати, это и метафора креста, когда ты распят.
Распяты мы. Между чем и чем?
Для нашей темы - между нашим телом и совершенно инородным ему духом. Или
между духом и совершенно инородным ему телом. Но держать это надо вместе. А
что распинается? Распинается - именно слово. Или - ум. Ведь те вещи, которые
мы не понимаем, ту какую-то изначальную первичную силу, которая в нас
действует, мы склонны называть словом просто потому, что мы языковые
существа и то, что в нас рвется наружу, рвется именно к слову. Чтобы обрести
слово. Но это вовсе не значит, что это то слово, которое в языкознании
называется словом. Поэтому и говорят: "В начале было Слово". Это человеком
сказано. И с таким же успехом можно сказать: "В начале было дело". Я ведь
говорил, что нужно прийти в движение, и тогда мы можем воссоздать в своем
сознании ка---------------------------------------* Максимилиан Волошин.
"Средоточье всех путей... ". Избранные стихотворения и поэмы. Проза.
Критика. Дневники. М., 1989, с. 29. кие-то идеи, которые существуют лишь в
момент их исполнения, то есть заново рождаясь. И с таким же успехом можно
сказать, что в начале было тело. Даже для науки, кстати говоря, в начале
было тело в смысле некоего физического и одновременно идеального
инструмента, который производит гармоничные сочетания. Я имею в виду,
конечно, музыкальный инструмент. Вы, очевидно, знаете, что теория акустики
появилась на основе того, что потом стало формальной или абстрактной
математикой, или математической мыслью. Короче говоря, человеческая мысль
возникла из особого рода тел. Тел, которые природой не рождаются, но в то же
время не являются и просто психологическими образами нашего воображения.
Скажем, та магическая точка, о которой я говорил вам в связи с театральной
сценой, не есть образ нашего воображения, а есть материальная конструкция,
реальное пространство сцены, как бы само обладающее чувствительностью,
благодаря которой все происходящее на сцене для нас наглядно и обозримо. Все
представлено.
И вот такого рода органы или тела не закреплены, не есть что-то, что
можно иметь и положить в карман, будучи уверенным, что раз ты это имел, то
это уже есть и будет. Хотя когда мы говорим о распнутом слове, то имеется в
виду именно материальная композиция (распятие - это материальное состояние),
но она исчезает, как и мысль, порожденная такой композицией, если мы заново
в нее не впадаем. Я все время настойчиво хочу представить вам мысль как
материальное действие, поскольку мы должны очень сильно двинуться, и
двинуться по сильно закрученным линиям, чтобы впасть в ум - в мышление.
Весь шум и грохот происходят на сцене потому, что там нечто должно
случиться, хотя разыгрывается при этом известный текст, отсылающий зрителя к
уже знакомым ассоциациям. Например, в японском театре, где господствует
знаковая природа изображения, конечно, все сидящие в зале знают, что
означает палец, задержанный в движении, или нога, приподнятая и оставшаяся
приподнятой, что значит эта поза. Оказывается, нужно обязательно прийти в
движение, представлять, чтобы в нас снова вспыхнуло то, что не может дать
никакой текст. А чего он не может дать? Никакой текст, даже духовный, не
может дать самого себя. Он не может дать его как текст. Если он не родился.
Даже стихотворение, которое вы сейчас не читаете, в философском или
метафизическом смысле не существует. Оно существует только во время чтения,
когда вы его читаете. Как и текст, выбитый на камне. И то же самое с
исполнением музыкального произведения. Известно, например, что симфония, ее
смысл рождается во время ее исполнения. Хотя написал ее композитор, но
слышим мы ее и понимаем, когда она исполняется.
Значит, даже в такого рода ситуациях мы обнаруживаем, что все время,
говоря о мысли и о бытии, мы имеем дело с чем-то, что есть только в момент,
когда думаем. Есть два философа в истории философии, у которых сознательно и
настойчиво употребляется оборот "теперь, когда". Это Декарт и Кант. Но я
беру этот пример из Канта, поскольку он хорошо иллюстрирует (если это
уловить) именно неделимую содержимость обстояния дела или всей мысли в
момент, когда...
Скажем, человек лжет. На это есть причины: дурно воспитан, плохие
родители, генетическое какое-то наследие. Второй шаг - среда такая, что,
если в ней не соврешь, не выживешь. Среда вынуждает. В русской культуре было
такое выражение: "среда заела", а сам по себе я хороший человек. Кстати
говоря, по этой же причине неприемлемым и не привившимся на российской почве
европейским философом был Кант. В русской философии и в культуре все время
было какое-то отталкивание от Канта. Порой он даже казался русским
интеллигентам чуть ли не навевающим ужас чудовищем. У Александра Блока есть
одно стихотворение, где скрюченный старичок, а это именно Кант, сидит за
ширмочкой и сам боится и на всех других ужас наводит. Не Кант, а Кантище. Но
вернемся к нашему примеру.
Солгал человек. Ну, солгал из-за воспитания, или выгодно было, или из
страха, чтобы избежать опасности. И тем самым его вменяемость или
ответственность начинает делиться - часть вины приходится на генетику,
другая часть на семью и воспитание, третья часть вины приходится на среду,
четвертая на страх и т. д. Можно ведь и так описать, и ничего, казалось бы,
страшного в этом описании нет, такие психологические истории случаются с
людьми сплошь и рядом. Но описывать так и значит не мыслить о том, о чем
мыслишь. Об этом Кант и говорит: да, все это так - плохие родители, среда,
дурные влияния, но в момент, когда человек лжет, лжет именно он, и это
абсолютный акт. Неделимый в своей ответственности. Этот странный оборот "в
момент, когда" систематически встречается у Канта. Тогда, когда мы
действительно мыслим, мы не можем не знать, что нечто именно так, а не
иначе. И я тоже этим оборотом пользовался, но пока не обращал на него
специального внимания. А сейчас обращаю.
Значит, повторяю: "в момент, когда". То есть когда совершается акт,
движимый мыслью, и в момент, когда - вру. И семья, и генетика, и все
предшествующие обстоятельства здесь ни при чем. Конечно, русскую душу такая
серьезность и жесткость могла только пугать. Ведь действительно страшный
момент. Устоять в этот момент "когда", который является буквально
мгновением, назовем его "моментумом". Физики говорят, что можно поделить
движение на составные части в пространстве и времени, а есть еще нечто,
называемое "моментумом движения", когда мы имеем дело со странной формой
проявления вечности. Как бы вечность в нас заглянула в это окошечко мига, не
имеющего времени. То есть во времени нет вечности. Когда философы говорят
"вечность", они не имеют в виду существование каких-то вещей, которые во
времени были бы вечными и неизменными. Это наше мышление идет по горизонтали
нашего взгляда, который во времени, и мы ожидаем появления вечных и
неизменных вещей, но их там не может быть. Время все уносит.
В традиционном смысле метафизика - это первофилософия, то есть учение о
бытии. И поскольку учение о бытии строится в понятиях, которые обращаются к
чему-то невидимому, наглядно непредставимому, постольку метафизика как бы
указывает на то, что за физикой. В отличие от марксистской традиции, где
слово "метафизика" приобрело значение учения о вечных и неизменных формах и
вещах. Так что когда вам встретится термин "метафизическое" в отличие от
диалектического, то имеется в виду именно это. Но этот смысл не собственно
философский, и я к нему обращаться не буду. Если у меня будет встречаться
термин "метафизика" в связи с тем, о чем я буду говорить, то я буду
употреблять его в традиционном смысле, как он употреблялся в истории
философии. Само же это слово идет случайным образом от Аристотеля, который
обозначил "Метафизикой" свое сочинение, где речь шла о чем-то, что
находилось за рамками физики. И поэтому то, что идет после физики или
находится за рамками физики, в учебных целях стало называться "метафизикой".
Вернемся к сути дела. Значит, знак этой вечности (при употреблении слов
"в момент, когда") есть момент, когда впал в ум, или когда случилось
событие, порожденное театральным представлением. Театральное представление
есть машина, как я сказал, организующая сплетение обстоятельств таким
образом, чтобы интенсивная динамика могла породить событие, которое нельзя
прочитать в тексте и в которое я, слушатель или зритель, смог бы впасть.
Чтобы меня толкнула туда некая физическая или квазифизическая динамика. Это
и есть то, что произошло, в терминах вечности. Этого не было, никогда не
будет (я ведь сказал, что исчезнет), потому что есть всегда и везде (я
сейчас почти буквально цитирую Парменида). Вслушайтесь, как человек говорит
и можно ли так говорить, а я доказываю, что можно и именно так, чтобы
выразить то, что мы испытываем, не можем не испытывать. Особенно в театре.
Что-то, чего не было и никогда не будет, потому что есть только сейчас и
всегда. То есть всегда "тогда, когда".
Ну как вот мысленная вертикаль - приходит и уходит. Хотя сама-то она не
уходит, она где-то, это мы, конечно, приходим и уходим. А она как бы в
окошечко проглядывает, и я хочу подчеркнуть - это относится к тем
материальным организациям, к тем органам, которые внутренне присущи самому
духу. Это та магическая точка в построении сцены, о которой говорил Бергман,
ее пространственное расположение. Оно тоже принадлежит вечности. Почему?
Потому, что свершилось в моментуме, то есть "в момент, когда", и всегда
будет свершаться, когда снова будет пониматься это, когда снова я буду
впадать в мысль. Но не будет пребывать, как вещь, в потоке времени: в потоке
времени нет вечных вещей.
Сейчас я несколько с другой стороны поясню это. Вот что-то сбылось,
магическая точка продействовала, и зритель впал в состояние ума, или,
выражаясь иначе, в нем возникло состояние, иное по отношению к его
нормальной психике. Когда это свершилось, то это вечно и в том смысле, что
этого нельзя отменить и нельзя изменить. То есть если я думаю, то в той
мере, в какой я действительно думаю, и тогда, когда я думаю, я не могу не
знать, что нечто обстоит именно таким образом. Я задам вам вопрос: можно ли
это изменить? Есть ли в мире какая-то сила, которая могла бы отменить или
изменить подуманную мысль? Вот вы что-то думаете. Вы можете, конечно,
поступать не так, как вы думаете. Можете не выразить свою мысль, которую вы
думаете, или можете выразить ее ложно, но вы ведь не можете не думать то,
что вы думаете.
Я не случайно в предшествующем рассуждении все время пользовался
метафорой живой, но тяжелой, утяжеленной точки, я бы назвал ее "серединой
вещества". Мы где-то в самой середине вещества. Данте в такого рода случаях
говорил о точке, где "гнет всех сил сошелся". Призываю вас вообразить: можно
ли мне - не думать? Не вообще что-то не думать, это, разумеется, можно, ведь
всякие мысли приходят нам в голову, но вот в той ситуации, которую я
описываю, можно ли заставить меня не думать то, что я думаю? Можно заставить
не делать, лгать, можно заставить выражать свою мысль или не выразить ее. Но
нельзя заставить не думать. Или изменить внешней силой то, что я думаю. Так
и материальные образы, и магическая точка сцены есть определенная
наглядность. Ее нельзя изменить, сделать иной. Нет такой силы в мире,
которая могла бы это восполнить или отменить. Значит, у нас по-прежнему
здесь обе стороны нашего "распнутого" слова. Два конца, которые порождают
между собой напряжение, и только оно посылает вперед стрелу нашей мысли.
Когда ни того отменить нельзя, ни другого, потому что мы с собой это
привносим. Чтобы на нас не действовали чужие силы, которые играли бы нами,
нам нужно, следовательно, себя увидеть - лицом к лицу. И это видение мыслью
самой себя не изменит, повторяю, никакая сила в мире. Чтобы это лучше
понять, напомню вам известную фразу Декарта о том, что Бог - не обманщик.
Ну конечно, нечто нас все же отгораживает от действия униформных,
универсальных сил, а иначе за продукт своего мышления или своей деятельности
мы принимали бы проявление этих невидимых сил, то есть внутри нас
действовало бы что-то другое, а мы, как марионетки, сотрясались бы по мере
этих действий. А у человека, оказывается, есть ядро, о котором я говорил:
никто не может заставить тебя не думать то, что ты думаешь. И изменить этого
не может. Про это и слова Декарта, в отличие от гипотезы об универсальных
или дьявольских, злых силах, которые невидимым образом якобы действуют и
поставляют нам свои действия под видом продуктов нашего собственного
мышления. Так вот, Бог - не злой дьявол, Бог - не обманщик, Бог правдив.
Разумеется, в декартовском тексте это правда философская, так как в
религиозном плане правдивость Бога на уровне мысли переживается иначе. В
философии же правдивость и означает описание состоявшейся мысли. И это
связано с тем, что человек есть существо, которое вносит в мир свой способ
экранирования себя от невидимых сил, всегда готовых превратить его в
марионетку. То есть в отличие от существ Пуанкаре человек вносит в опыт
самого себя и способен извлекать самого же себя из этого опыта.
А сейчас небольшое отступление, которое поможет нам двигаться дальше.
Как-то с Декартом встретился молодой теолог Бурман. Встреча происходила в
Голландии, потому что Декарт не жил во Франции, а все время перемещался по
другим странам - чаще всего в Голландию. При этом он был странным
путешественником. У него нет записанных впечатлений от путешествий;
очевидно, они были для него просто способом жизни без какой-либо внутренней
связи с окружающим. Той связи, что независимо от его сознания могла бы своим
действием в нем что-то порождать, а он об этом не знал бы. Фактически он
чисто философски моделировал свою собственную жизнь, предпочитая, например,
жить среди голландцев, не зная языка, рассматривая их просто как натуральный
пейзаж. Пейзаж - деревья, травка, коровы, люди ходят и говорят на каком-то
языке, как птицы, а ты ничего не понимаешь. Перед тобой естественная
последовательность каких-то действий, не имеющая никакой осмысленной
иерархии, так как иначе если бы ты понимал, то была бы иерархия. А так все
ясно и без этого. Как для каждого из нас, например, понятно, что телега
имеет колесо. Но представьте себе: вы не знаете, что такое телега, нет
никакой иерархии, вы смотрите на все как бы в первозданном виде. Я думаю,
Декарт обладал именно первозданным взглядом, хотел все источники своих
состояний иметь только в самом себе, а не в том, что порождал бы спонтанно и
независимо сам язык. То есть если бы он знал язык, то этот язык спонтанно
порождал бы в нем какие-то значения и смыслы.
Так вот, Бурман беседовал с Декартом с определенной целью, он хотел
расспросить его об уже написанных и изданных сочинениях. Узнать, что думает
по их поводу живой автор - сам. В результате до нас дошли вопросы Бурмана
почти по каждому декартовскому сочинению и ответы Декарта. И где-то уже
ближе к концу их продолжительной беседы Бурман задает ему такой вопрос
(вдумайтесь в него): "Мог ли (или может ли) Бог создать ненавидящее его
существо?" Разумеется, исходя из религиозной точки зрения, согласно которой
всякая тварь есть тварь Божья, в том числе и люди есть создания Божий.
Отсюда и вопрос: может ли Бог создать существо, скажем, человека, который бы
ненавидел его? Как вы думаете, что ответил Декарт? Он не стал ссылаться на
то, что Богу не свойственно это делать или что это было бы противоречием в
терминах, потому что Бог, который творит добро, создавая злого человека, тем
самым создавал бы зло, и так до бесконечности. Он ответил чисто философски:
"Теперь уже не может". Что и означало: если есть мир, внутри которого есть
существо, способное на правдивость, значит, есть тот, чью мысль нельзя
изменить, ибо мысль эта бесконечна и она предполагает Бога. Так что теперь
мир таков, каким его сделал Бог, и другого сделать нельзя. Теперь уже и Бог
его не может изменить. Вот аргумент, который стоит в контексте наших
рассуждений о необходимости и возможности впадения в ум, о том, что ум нам
не придан, и т. д. Ответ этот связан еще и с глубоко спрятанной (и в тексте
беседы не выступающей) тезой Декарта (совпадающей с мыслью Августина), что
есть такие состояния, которые просто действием естественных механизмов в нас
не вызываются, не рождаются. Мы не можем быть естественным образом добрыми,
не можем естественным образом быть святыми, мы не можем естественным образом
быть умными. (Здесь только нужно постоянно помнить: надо прийти в движение,
что лишь в движении сцепляются какие-то вещи так, что нам может открыться
идея, мы можем впасть в состояние ума и так далее. )
Но допустим, что Бог устраивал мир сообразно каким-то законам. Для
Декарта такое понимание было неприемлемо по следующей причине: для него это
нарушение строгости правдивого мышления. То есть если бы это было так,
полагал он, если Бог устраивает что-то, ориентируясь на что-то другое
(скажем, создает какую-то вещь, а в правой руке держит ее план - какой она
должна быть), то тем самым в Боге есть необходимость. Он подчиняется
какой-то необходимости, которая оказывается вне его. Что невозможно. В
действительности, говорит Декарт, Бог делает не потому, что правильно или
истинно, а истинно то, что сделано Богом. Так сделал или так понял, и это
стало истиной, которая необратима и неотменяема. С этим связан его ответ:
"Теперь уже не может". Следовательно, только в том мире, в котором человек
способен сказать: "я мыслю, я существую", может быть приостановлено действие
униформно обманывающих сил. Тех, которые водили бы нами, а мы принимали бы
их действие за продукты собственного размышления.
Здесь я обращаю ваше внимание на слово "собственный". Мы пользуемся часто
таким выражением: самому мыслить, или собственный ум. Как правило, не
вдумываясь в него, хотя оно и содержит как раз в себе нечто, что относится к
проблеме определения мышления, которой мы занимаемся. Например, что такое
просвещение? Под просвещением понимают обычно наличие некоторой суммы знаний
и распространение этой суммы знаний среди максимально большого числа людей.
Предполагается, что распространение позитивных, надежных знаний просвещает
людей. В социалистической мысли именно такое понимание закрепилось.
Действительное же просвещение означает совсем другое, оно несет в себе
тот смысл, который фигурирует в словосочетании "век Просвещения", или "век
Разума", "эпоха Просвещения". Просвещение, как Кант еще предупреждал, - это
чисто негативное понятие; оно не имеет в виду никакой суммы знаний. Для
философа было бы странно говорить о сумме знаний, потому что, как вы уже
знаете, философия есть знающее незнание. Знать о том, что ты не знаешь, и
есть философия. Это понятие негативно, так как мыслить можно только самому.
И тем самым "просвещение" означает, как выражался тот же Кант, век
совершенствования человечества. А что такое совершенствование? Это когда мы
не нуждаемся в помочах, чтобы нами управлял какой-нибудь внешний авторитет.
Достичь состояния, когда ты можешь быть не управляем внешним авторитетом, и
есть просвещение. Или - взрослость, понимаемая с точки зрения ума, то есть
когда ты просветился. Поэтому в контексте просвещения, понимаемого таким вот
образом, и появляется словосочетание - пользоваться собственным умом.
Давайте теперь подумаем, что это значит. Что здесь содержится, когда мы
должны мыслить, пользуясь собственным умом? По меньшей мере это означает,
что мышлением не называется кусок рассуждения, в котором встречаются
мыслеподобные образования. Обычно, скажем, употребление терминов или понятий
тоже называют мышлением. Например, солгав, человек может ссылаться на то,
что он ведь мыслит, поскольку приводит какие-то соображения, доводы,
аргументы, хотя на самом деле все это мыслеподобие, а не мышление. Ведь лгун
обосновывает свою ложь так же, как грабитель может ограбить человека и
обосновать, почему он ограбил его. В его обосновании будут тоже фигурировать
какие-то части нашего сознания, похожие на акты мысли. Но все-таки почему-то
сказано: пользуйся собственным умом. Тогда зададим себе вопрос иначе. Можно
ли мыслить, не пользуясь собственным умом? Является ли это мышлением? Все те
случаи, которые я перечислил, как раз характеризуются тем, что люди не
пользуются собственным умом. А что в таком случае собственный ум?
Собственный ум есть та самая тяжелая точка, которую нельзя изменить и
которую нельзя заставить быть иной, чем она есть в момент, когда. Это и есть
- собственный ум. Причем не только собственный, но еще и предстающий
собственнолично. Своим собственным лицом. Не посланником, не посредником, не
гонцом, а собственнолично. Сам. Но тогда, как это ни странно, "собственным
умом человека" (Декарт называл это "естественным светом") мы должны назвать
нечто, что не сами создали. Значит, у человеческого существа, в отличие от
существ Пуанкаре, есть собственность, и собственность такая, которую он не
сам создал, а которая ему дана в дар. Этот дар называют еще "талантом".
Который есть у всех. И можно, следовательно, сказать, что, во-первых, никто
собственного ума не создавал, во-вторых, у всех есть собственный ум, а
в-третьих, не все им пользуются, зарывая, как выражались раньше, свой талант
в землю.
Ну конечно же, нужно обладать талантом, чтобы увидеть то, что увидел
Декарт, когда сказал "теперь - не может". Или когда Кант говорил: в момент,
когда человек лжет, оценка лжи абсолютна, не соотносима ни с какими
обстоятельствами. То есть ответственность неделимым обр
...Закладка в соц.сетях
