Жанр: Философия
Труды
...сь от факта возможного
преступления и рассматриваю саму процедуру суда) будут отличаться от
интересов прокурора. Их обязан представлять адвокат, а у нас адвокат
одновременно выступает нередко в роли прокурора. И это не анекдот, а
предмет, о котором должна быть мысль. Только начиная мыслить, мы начинаем
понимать, что в этом скверном обычае нашего правосознания не может работать
никакая юриспруденция, если от преступника ожидают, чтобы он внутренне
участвовал во время следствия на стороне судьи и прокурора и обвинял бы
себя. Поэтому не оставляйте в голове только анекдотическую сторону этого
дела, держите онтологическую, философскую суть мысли. Именно ее как первую
мысль я имею в виду, когда говорю об акте называний того, что есть, чтобы
адвокат был адвокатом, преступник преступником, то есть существом, имеющим
юридические права. Так же как и судья должен быть судьей, а не тем, кому из
райкома можно позвонить. А иначе, без этой названности, без пространства, в
котором все представлено, мы не сможем развиваться, иметь культуру как
нечто, что само себя приращивает, а не расходуется в выхлопах и рассеянии.
Ведь все, что делается между ГАИ и водителями или происходит в суде, - это
просто выхлопы и рассеяние человеческих состояний и различий, которые тем
самым не порождают ничего продуктивного. Из этого не рождается
справедливость.
Вернемся к закону. Казалось бы, именно из закона должна следовать
справедливость, однако в этом и состоит наша проблема. Поскольку хотя закон
может быть провозглашен или принят, но если нет силы субъекта и силы языка,
то есть пространства названности, когда голос водителя оказывается не равен
голосу ГАИ, несмотря на их разные интересы, то нет и динамики этих
интересов, которые могли бы регулироваться законом. Так как в этих условиях
невозможна и политика как искусство законного обращения с силами, которые
признавались бы независимыми, ибо то, как ты с ними обращаешься для
достижения своих целей, и является политикой. А если перед нами смазь
вселенская, способная уничтожить любую автономию, любую независимую силу, то
и политика исчезает. Я имею в виду при этом не хорошую или плохую политику,
я говорю: "исчезает феномен политики", учитывая существование в стране
государственных организаций, которые трудно назвать таковыми, поскольку
государственное - это политическое явление, а они не являются политическими
организациями. Почему? Потому что для них нет сил, которые от них не
зависели бы, а значит, им не нужна и культура политики или политическая
культура.
Итак, в законе работает сила языка, сила представленности говорящего
множества. И когда все представлено, то закон оказывается странной вещью.
Целью закона становится не справедливость, а сам закон. А справедливость
достигается в совместном действии закона с силой языка. Или, другими
словами, закон в таком случае есть нечто, что всегда существует и действует
только в среде закона. Что я этим сказал? Я сказал простую вещь, что закон
устанавливается, или достигается, или осуществляется только путем закона же,
то есть средства осуществления или реализации закона сами содержат в себе
закон. Это как бы некоторый эфир или элемент, среда, охватывающая все.
Допустим, имея в голове высокие идеи, мы желаем добиться, чтобы люди
исполняли какой-то абстрактно или отвлеченно хороший закон. Скажем, честно
трудились - с девяти часов до шести. Разумеется, это не закон, а произвол,
если к этому принуждают административными приказами. Я же сказал, что то,
как осуществляется закон, само должно быть законным. А останавливать
человека на улице и спрашивать, почему он не на работе, незаконно.
Следовательно, закон - это некое тавтологическое тело, тавтологическая
среда, и средства его достижения тоже должны быть в эфире закона. А если это
не так, то, конечно, мы разрушаем законопорядок, а не устанавливаем его,
когда добиваемся выполнения законов, содержащих в себе даже самые высокие
идеи, незаконным путем. Произвол уже сам в себе несет микробы, архетипы,
прецеденты или образцы беззакония. И это беззаконие будет действовать,
сцепляя одно с другим, независимо от наших благих намерений или пожеланий.
Законы существуют только для свободных существ, в противном случае все будет
продолжаться, несмотря на наше оскорбленное чувство гражданского
достоинства, если мы будем по-прежнему думать, что живем по законам, а ради
их соблюдения так или иначе занимаемся волюнтаризмом, администрированием,
насилием. Естественно, это разрушение гражданского сознания и уничтожение
любых семян, из которых потенциально могла бы вырасти правовая культура в
России и в Грузии, где она тоже отсутствует. Для этого достаточно обратиться
к проблеме налогов. Я не раз убеждался, что ни один из наших граждан не
имеет сознания налогоплательщика. Ведь налоги - это договорные отношения с
государством. Они означают простую вещь: у меня должно быть сознание, что,
поскольку я плачу налоги, это меня касается, сносят аптеку Земеля или не
сносят или что делается на улицах города и прочие проблемы общественного
устройства. Но ни один из нас так ведь не рассуждает. Рассуждают совсем
иначе, так как у нас нет укорененного сознания договорности наших отношений
с государством, накладывающих взаимные обязательства. И в результате мы
имеем то, что имеем. Поэтому, если вскоре нас будут облагать повышенным
налогом на индивидуальную деятельность и захотят собирать процентов
восемьдесят, не удивляйтесь; это будут не обязательства, а продолжающийся
естественный произвол, насилие от опьяненных властью мозгов. Хотя я,
например, готов платить и большой налог, но при одном условии, чтобы я
видел, что государство чинит дороги, что оно проводит назревшие реформы, а
не обращается с нами как со скотом, и, например, в школе не происходило бы
то, что немыслимо ни в одной цивилизованной стране и даже ни в одной
традиционной стране. Даже в арабских странах, я думаю, ни одному традиционно
мыслящему человеку, я уже не говорю о цивилизованной Европе, не придет в
голову, что учителю можно давать взятки и за деньги покупать диплом. Так
вот, кто этим должен заниматься? Конечно, государство, которому я плачу
налоги. И мы должны быть готовы, чтобы в стране развивалось правовое
договорное сознание, причем взаимно. Если мы действительно хотим преодолеть
мыслительную неграмотность народа и самой власти.
Так что, когда я говорю о законе, это можно выразить следующими словами:
закон - один из случаев явления неделимого. Я уже приводил пример
неделимости истины, говоря, что она обладает этим особым свойством. Что
нельзя, скажем, в одном месте какую-то истину запретить или считать ее
несущественной, не разрушив при этом весь процесс производства истины в
других местах. Если почему-либо считается несущественным или запрещается
говорить "дважды два - четыре", то в силу своей неделимости истина рушится.
Например, для религиозного человека истина "Бог есть" - самая близкая душе.
Поэтому внутри ее не может быть иерархии, здесь нет более превосходного, чем
превосходное, ибо превосходное превосходно и ни с чем не сравнимо. И это же
относится к законам нашей социальной жизни - нарушение их в одном месте
влечет за собой неизбежные последствия во всех других местах. Причем,
повторю опять, такое нарушение происходит тогда, когда мы пытаемся соблюдать
закон средствами, не заключенными в самом законе. Ведь если в стране
используется способ перекачки (ради высших государственных интересов)
средств из одного места в другое - скажем, то, что должно было идти на
мирные нужды, тайным образом переводится на нужды военные, помимо какой-либо
прозрачности, - то это означает лишь одно: то, что делалось по высоким
соображениям, будет делаться по другим соображениям. Тот, кто ворует из
государственного интереса, причем ворует ни у кого, просто перераспределяет
средства, тот сразу же будет имитирован, заменен другим человеком или
другими людьми, которые будут воровать из корыстных соображений. Этот закон
неумолим, и ничего с ним не поделаешь. Как только начинается произвол, он
воспроизводится в массовом масштабе - другими людьми, с совершенно другими
побуждениями и с совершенно другими идеями в голове. Так устроено в мире то,
что можно увидеть лишь мыслью. И эти понятные, казалось бы, вещи
расшифровать довольно трудно, приходится применять специальные понятия;
пространство языка предполагает, что мы признали существование вещей,
которые существуют сами по себе, они самодостаточны. Например, цветок цветет
ни для чего, он цветет. Это наше дело, что мы радуемся цветению цветка, так
и мир состоит из автономных и названных (означенных) явлений, самоцельных и
самодостаточных. И одним из таких автономных, самодостаточных явлений
является человек - свободный и ответс твенный.
Беседа тринадцатая
Вернемся сегодня к тому, что я говорил о "поколении, которое не должно
пройти". Я воспользовался для этого евангелическим образом, мелькнувшим в
речи апостола Павла. Этот образ выражает глубокое сознание тех людей,
поколение которых действительно не прошло, с них и началось христианство как
мировая религия. Но сам-то Павел этого не знал, когда обращался к своим
слушателям со словами: "Это поколение не пройдет". Попытаюсь еще раз
объяснить это на примере того, как работает мышление в нашей гражданской
жизни, наших непосредственных делах, связав проблему непроходимого поколения
с проблемой философа или мыслителя, чтобы пробудить в вас желание самим
подумать над тем, как вы жили, как жили ваши предки и как мы можем теперь
жить.
Когда я говорил о человеке, который может выпасть из потока времени,
неумолимо стремящегося остановиться, я связывал такую остановку с задачей
человека понять. А если вспомнить призыв Спинозы "не плакать, не смеяться,
но понимать", то это и значит не плакать, потому что плакать это участие в
потоке, как и смеяться или подмигивать. При этом, когда я говорю слово
"понимать" и противопоставляю его словам "смеяться" и "плакать", я вовсе не
имею в виду, что тот, кто понимает, - человек без чувств. Наоборот, еще
Декарт говорил, что "lumen
lumenis naturalis ardo amoris" ("Естественный свет - это духовный пыл").
А один из французских поэтов, определяя поэзию, употребил такое выражение:
conscience ardente. То есть поэзия - это "воспламененное сознание". Казалось
бы, сознание для нас это что-то вынутое из страстей, бесстрастное, но в
действительности оно воспламененное. Почему и как это?
Сформулирую сначала саму мысль, а потом будем идти к ней. То, что мы
называем Мыслью с большой буквы, есть то же самое, что и философия, но
философия не как профессия и дисциплина, а как акты, которые совершаются в
наших человеческих, жизненных состояниях и которые потом можно описать лишь
как философские. Вот в нас что-то произошло, и, чтобы описать это
происшедшее, нам понадобятся философские понятия - бытие, сознание, мышление
и т. д. Попробуйте ухватить эту тавтологию. Она похожа на то, как некоторые
люди определяют физику: физика - это то, о чем говорят физики. Как это ни
странно, это самое емкое определение физики. Математика - это то, чем
занимаются математики. Значит, в нас, независимо от того, знаем мы о
философии или не знаем, читали мы философские трактаты или нет, есть
определенные состояния, определенные точки нашей жизни, находясь в которых
мы совершаем какие-то духовно-экзистенциальные акты. И эксплицировать и
описывать их мы можем только прибегая к специальным философским понятиям. Но
тот человек, который совершил эти акты, мог ведь ничего не знать о таких
понятиях и даже таких слов не слышать никогда.
В связи с тем, что я говорил о поколении, для начала я выражу свою мысль
так: мысль есть наш способ приобщения к некоторой динамической вечности или
к вечному настоящему, к тому, что есть всегда, или всегда становится, всегда
осуществляется. Мы к этому можем приобщиться актом, который и есть мысль. А
если этого акта не совершаем, то наша душа и мы сами разрушаемся в потоке.
Итак, мы мыслим, вынужденные тем, чтобы не разрушилась наша душа, и,
выполняя этот акт, приобщаемся к тому, что я назвал вечным настоящим. А оно
есть какая-то область, где одновременно в переплетении, взаимодействии, в
перекличке, в символических корреспонденциях даны многие явления, акты,
связи, люди; где Платон одновременен нам и мы одновременны Платону. Почему?
В чем дело? Дело в том, что мысль выступает там, где человеческая история
разыгрывается как драма, а человеческая драма вечна.
Посудите сами. Как живые существа к чему мы стремимся? Прежде всего к
полноте своего потенциального существования, хотим реализовать себя в
терминах человеческого достоинства и какого-то взаимоотношения с целым своей
жизни, в которой стремимся овладеть ею и сделать так, чтобы она не протекала
у нас между пальцами, собрать разрозненные куски своего существования и т.
д. Я перечислил целый ряд задач, с которыми мы все время имеем дело. Ведь в
этих задачах мы общи с любым человеком, который жил и 2000 лет тому назад, -
он занимался тем же самым. Нахождение в этих задачах, в кругу такого рода
забот - вечное достояние человека. Неважно, сколько книг написал Платон или
сколько царств завоевал Александр Македонский: царства уходят, проходит
слава людская, книги исчезают и другой человек может написать в десятки раз
больше (у нас есть графоманы, которые написали в десять раз больше, чем
Платон). А нам осталось от Платона его пребывание в том, что единственно
является вечным достоянием человека в осуществлении драмы человеческого
бытия. То есть внутри того, что я описал словами "реализовать себя в полноте
своих сил".
Повторяю, мы хотим прежде всего жить, но жить так, чтобы быть принятыми
миром и другими людьми именно в том, что мы считаем в себе самым живым,
искренним и честным. Вот этот клубок вещей условно можно назвать
динамической вечностью, потому что мы, как конечные существа, не можем
пребывать внутри этой вечности, не совершая усилия. Ведь человеческое
достоинство не есть качество, которое может быть однажды завоевано и
положено нами в карман. Его приходится все время рождать заново, или впадать
в него заново. И то же самое мысль - ее нельзя иметь. Мысль есть нечто, во
что мы заново, снова и снова должны впадать, "как в ересь", как впадают в
любовь, или так, как перефразировал однажды Мандельштама русский бард Галич.
Строчка из известного стихотворения Мандельштама, написанного после того,
как он в одной из своих ссылок выбросился из окна больницы и отделался тем,
что просто сломал руку, звучит так: "Прыжок. И я в уме". Это и
перефразировал Галич выражением "перепасть (или опрокинуться) головою в
лебеду". То есть для того, чтобы быть умным, иногда нужно сойти с ума, или
умно сумасшествовать.
Так вот, не проходит поколение, которое состоит из людей, способных
держать мысль и время, - поток-то течет, все унося, - чтобы тем самым
сковать его вечностью, наложить на него какие-то обручи. Сковать поток
вечностью - это и означает стать вертикальным. Помните, я вводил образ
вертикального человека - стоящего и бодрствующего, не спящего. Это очень
важный образ для описания состояния мысли. Естественным образом мы из
состояния мысли выпадаем: наше внимание ослабевает, мы не можем на одном и
том же уровне концентрации наших сил удержать мысль. В таком состоянии
эмпирически пребывать постоянно мы не можем - мы неизбежно "засыпаем",
рассеиваемся. Поэтому, скажем, в евангелическом образе спящих апостолов
(когда Христос обращался к ним с просьбой: "Хоть сейчас не спите, побудьте
со мной") не содержится ничего психологически порицательного в адрес самих
апостолов, здесь просто описывается удел человеческий. Все мы засыпаем. Но
одновременно этот образ указывает и на те моменты, когда у нас может быть
мысль, а именно: когда мы бодрствуем во всем составе своего существа и
напряжения всех доступных нам сил.
Напомню вам паскалевскую фразу, которая звучит моралистически,
проповеднически, а в действительности содержит в себе целую онтологию мира -
как устроен мир, где могут происходить события, называемые мыслью, любовью и
т. д., которыми мы приобщены к динамической вечности или к вечно
совершающейся человеческой драме и являемся ее участниками. Это следующие
слова: "Агония Христа будет длиться до конца мира, и все это время - нельзя
спать". Конечно же, это не эмпирический рецепт поведения, а указание на две
вещи. Первое - существуют фундаментальные онтологические акты, которые мы не
можем считать свершившимися и законченными, и второе - они все время
совершаются и мы не должны спать, потому что от этого зависит, в какую
сторону, в каком направлении пойдет мир. Мы всегда под знаком "еще можно, я
еще в той точке, в которой акт только совершается". Только тогда откроется
истинный смысл акта. Ну, например, если я буду считать, что Христос
действительно распят на кресте и этот акт закончился, свершился в
необратимом прошлом, то для меня Христос неминуемо будет выступать как идол
- вопреки смыслу этого символа. Ибо символ описывает не эмпирические
события, а суть, условия рождения в нас состояний мысли. Причем они даже не
зависят от того, действительно ли существовала такая историческая личность,
которую звали Христос.
Упоминая о проблеме 1937 года, я ссылался на фильм "Покаяние" и, говоря о
поколении, которое проходит, сказал, что оно не извлекло опыт из своих же
собственных испытаний. Оказалось не способным довести свои состояния и
действия до законченной формы, такой, чтобы человек действия мог сказать,
что он пребыл раз и навсегда. Тогда я задал вопрос: почему практически никто
из переживших 1937 год (а их немало) не могут понять его смысл? Это
эмпирический факт, с которым мы сталкиваемся. Ведь переживания у них были.
Что это, почему? По психологическим качествам? Потому что они глупые, а мы
вот понимаем? И итоговую ситуацию можно выразить так: у них (непонимающих)
нет раскаяния, а у нас (понимающих) нет прощения.
На самом деле все обстоит несколько иначе. Есть какие-то вещи, которые
случаются в определенное время, или под определенным знаком времени.
Например, мы ясно ощущаем, что наше общество судорожно хочет развиваться, но
не может. Это, кстати, вопрос, аналогичный тому, который я перед этим
задавал: почему люди сейчас не понимают? Ведь, казалось бы, чего проще -
захотеть и понять. Что, нет способности понять? И поэтому общество хочет
развиваться и не может? Почему? Понимаете, мы живем и формируемся по
биологическим законам, и в соответствии с их порядком уже на стадии развития
ребенка есть определенная последовательность: нечто, какая-то наша
способность должна развиться именно в период, скажем, с трех до шести лет. И
если этого не случилось в то время, потом, даже применяя мощные средства
воспитания, сделать уже нельзя. Вот эта опасность стоит и перед нами: у нас
тоже свой знак времени, и если мы сделаем, то мы будем поколением, которое
не пройдет, то есть после которого начнется что-то другое, другой мир.
А теперь, чтобы сделать следующий шаг и понять, как здесь участвует мысль
и почему встает проблема мышления, приведу другой пример. В 1826 году, после
восстания декабристов, царь Николай I по отношению к Пушкину выбрал особую
тактику, которая состояла в попытке привлечь его на свою сторону, чтобы его
энергия и деятельность шли бы на пользу правительству. Под правительством
будем понимать в широком смысле активную часть общества, которая реально
делает какие-то дела в России, так, как она их понимает. Пушкин горько
заметил, что, к сожалению, лучшие люди - не в обществе, а в правительстве,
имея в виду, что правительственный аппарат, включая дипломатию, военное дело
и т. д., сумел привлечь на свою сторону лучшие дарования страны. Это деталь,
которая может нам пригодиться для понимания взаимоотношений царя и Пушкина,
когда они заключили нечто вроде просветительского союза борьбы против
невежества, коррупции, произвола и всесилия администрации, всех тех русских
бед, которые видели и Пушкин, и царь, стоявший во главе правительственной
машины. Ведь даже с точки зрения чисто правительственных задач такая машина,
коррумпированная сверху донизу, не эффективна, поскольку, вопреки видимой
централизации, в ней господствовала всегда так называемая местная,
региональная власть, все вращалось и приходило в движение только ради того,
чтобы местный начальник мог гулять, как он хочет. На Кавказе бывало так -
многие недоразумения, которые вызывали войны с горцами, происходили из-за
того, что местные начальники гуляли, как обычно русские гуляют, нарушая
местные обычаи. И это приводило, как ни странно, в движение всю центральную
власть. И, кстати, парадокс этого видимого господства центральной власти при
действительном всевластии местных властей сохраняется и по нынешние времена.
Это еще одно связующее пространство, где должна была бы происходить
перестройка, но она не происходит, потому что надо перескакивать в другой
мир. В связи с чем помечу еще одну черту: не проходит поколение, способное
переходить, выскакивать в другой мир из мира заданных дилемм, заданных
противостояний.
Итак, против казнокрадства, коррупции, разнузданного самоволия властей и
администрации Пушкин заключает с царем нечто вроде союза просвещения. В
записке, которую он пишет по этому поводу царю, есть такие слова: вся наша
проблема в недостатке воспитания или даже, скорее, в его полном отсутствии.
Именно недостаток воспитания вызывает и рождает разнузданное своеволие
мысли, порчу нравов и, в конце концов, гибель общества. Обращаю ваше
внимание, говоря о своеволии мысли, Пушкин имел в виду незрелых
реформаторов, имеющих в голове не мысли, а просто словесные капризы и
готовых, согласно этим своевольным капризам, революционным путем
перетряхивать общество. Такое революционное бунтарство, своеволие страстей и
мыслей и инерционная, тупая власть связываются в голове Пушкина фактически с
полным отсутствием воспитания. И кого же и как надо воспитывать? Здесь есть
одна тонкость: Пушкин под воспитанием имел в виду не просвещение умов
какими-либо позитивными знаниями, не уговаривание людей, а воспитание
историей. То есть отсутствие воспитания для него означало, что в российском
прошлом не было исторических действий, когда люди додумывали бы до конца
свои мысли, завершали свои акты, превращая тем самым состояние своих душ в
состояние истории. А все не доведенное до этого состояния истории остается
(как я уже говорил в предыдущих беседах) этаким болтанием в проруби,
побуждениями и лишь потугами прогресса, чести, добра. То есть он имел в виду
отсутствие деятельных умов, способных реализовать свое призвание, людей,
которые в ответ на знак (время всегда дает знаки) были бы способны проходить
путь, извлекать опыт. Историческим является только то, что содержит
извлеченный опыт, исключающий повторение одного и того же. А иначе смысл,
который не извлечен, и дело, которое не доделалось, будут повторяться и
неизбежно порождать зло.
Следовательно, речь здесь идет как раз о том, стоит ли за нами поколение,
которое можно назвать историческим, и готовы ли мы взять на себя задачу
создания прецедентов до конца доведенных дел. Вспомним, как рождался
мыслительный мир основателя рационализма Декарта, описанный в его знаменитом
сновидении 10 ноября 1626 года. Приведу из него один фрагмент. Во сне он
видит, что находится в поле, где дует сильный ветер, заставляющий его идти
согнувшись и постоянно сбивающий его влево так, что он иногда закручивается,
как волчок, на левой ноге. И в какой-то момент (я опускаю остальные
символические детали сна) этот ветер толкает его в сторону маленькой
церквушки, похожей на церкви грузинских князей (что, кстати говоря, является
одним из признаков принадлежности к княжескому роду). Однако интересно, что
ветер, толкающий его к церкви, Декарт воспринимает как некую злую силу. В
текстуре сна это явно выделяется: Декарту приходит мысль о Боге, но он
обращается к Богу своего детства, то есть по привычке, сложившейся
независимо от него, и думает во сне, что это неправильный путь, не его
собственная мысль, обращенная к Богу.
Как видите, этот символ абсолютно похож на величественную гору из
дантовской "Божественной комедии", которая символизирует собой рай. Ты перед
ней стоишь, но почему-то волчица зависти и скупости преграждает дорогу, и
оказывается, что, хотя гора прямо перед носом, дойти до нее коротким путем
невозможно. Волчица мешает, и не дойдет до этой горы человек, который не
готов расстаться с самим собой, если его желание взойти на нее является не
истинным, а просто продолжением детской привычки и внесенных извне
представлений о божественном и истинном. Так в
...Закладка в соц.сетях
