Жанр: Философия
Труды
... пьес, которые были собраны под одну обложку, и для
обложки художник придумал красочный рисунок; я увидел и, не прочитав еще
ничего, сразу узнал, что это Булгаков, а потом только удивился, как
американский художник мог точно схватить суть дела. Там было изображено
существо в полукителе, в которых многие тогда ходили (я приехал в Москву в
университет в таком же отцовском полукителе), на голове у существа фуражка,
подобная военной (это тоже было в моде того времени), ну и со звездой - и
все это на морде собаки. Удивительно - все схватить с такой точностью, не
имея изнутри опыта жизни в этой странной России. Но я возвращаюсь снова к
этому "есть или нет", или "быть или не быть". Подчеркиваю, ситуация мышления
есть прежде всего ситуация выбора самого себя - того или иного. Здесь я хочу
для дальнейшего моего движения пометить такую вещь. (Помните, мои
рассуждения прошлого раза - не слишком теоретические, а сейчас я буду
обращаться к теоретическим связкам. ) Говоря о не понимающих смысл 1937
года, я показывал, что психологические объяснения (один - умный, другой -
глупый) в данном случае не годятся. Тут действуют, очевидно, какие-то
онтологические законы. Я говорил, что если понимать, то понимать нужно было
"под знаком времени". Получаются какие-то странные свойства времени. Обычно
время для нас - это некая последовательность, чаще всего хронологическая, в
том числе - смены состояний нашего психического аппарата, состояний
наблюдения, состояний нашей жизни, текущей во времени. Никаких других
свойств у времени нет, время, как иногда говорят, имеет одно измерение, а
тут - странно - у него появляется признак какой-то связности, помимо
последовательности. То есть оно не просто течет.
Говоря вам в прошлый раз на примере Пушкина о воспитании историей, я
приводил этот пример как прозрачную притчу возможных выборов, которые могут
стоять перед нами, современными интеллектуалами. Именно отсутствие
воспитания ведет к тому, что распоясывается своеволие мысли. При этом Пушкин
не имел в виду просвещение народа только путем знаний, а полагал, что в
стране не было достаточного числа людей, которые бы доводили свое дело до
законченной формы, когда состояния времени и их душ превращались бы в
состояния истории. То есть когда эти состояния действительно участвовали бы
в истории, а не оставались лишь состояниями души, которые шепотом передаются
другим, приводя человека в умиление от того, какой он гонимо-добрый и как
ранима его душа - так называемое отождествление русского с самим собой. Ведь
можно подумать, что подобное отождествление совпадает с тем местом, где
проведена государственная граница, и стоит русскому пересечь ее, как он уже
не может отождествить себя с собой; по эту сторону может, потому что по эту
сторону его могут арестовать, а там... попробуй разберись, что это за
скрытое, тайное добро, носителем которого ты являешься.
А теперь попробуем перевести это на теоретический язык. Поскольку мы
должны увидеть проблему воспитания историей как именно проблему:
предшествовали ли нам навыки и умения людей, их способность и мощь разрешать
свои состояния тем, что я условно назову историалами. Историалы - это такие
акты, которые являются не состоянием времени или души, а состоянием истории
и способны потом подталкивать человека в сторону его возвышения или участия
в возвышении над своей собственной животной натурой. Учитывая, что проблема
истории как проблема философии состоит в том, что человек по-прежнему стоит
перед древнейшей задачей и всегда будет стоять перед ней - возвышения над
своей натурой, над своей врожденной леностью, врожденным принципиальным
непониманием чего-либо (то есть полной закрытостью окон души и глаз), над
врожденным эгоизмом, врожденной гонкой за сиюминутной выгодой и т. д. Именно
это и есть хищная животная природа человека, она все время в нас, мы как бы
постоянно распяты между двумя сторонами самих себя - одной, которой мы
возвышаемся над собой, и другой - когда мы, даже возвышенные, продолжаем
жить в качестве конкретных, реальных людей. Вот это накопление историалов за
один раз и означает, что, включаясь актом мысли в историю, мы тем самым
предполагаем или постулируем, что в истории нет ничего предданного. Я
выбираю est или поп, как во сне Декарта, и тогда последующее в истории
пойдет в зависимости от этого выбора. Так как никакого механизма истории,
который объективно сам по себе срабатывал бы, не существует. В
действительности все, что есть в истории, - это только гипотезы,
экспериментально испытываемые и предполагающие проявление в нас риска
держания самих себя, мысли и времени. Ну, например, терпеть надо, потому что
то, чего я хочу, не может быть сейчас, поэтому я должен терпеть, держать
время. Повторяю этот важный пункт: когда мы говорим о мышлении в области
истории, у нас сразу же появляется постулат, что нет ничего предданного, не
существует объективных законов истории, или колеса истории. Существуют лишь
вводимые в действие гипотезы, в которых осуществлены выборы между est и поп.
И еще один штрих теоретического выхода на проблему времени. Например, те,
кто и сегодня не понимают смысла 1937 года, не совершали акта понимания
тогда, поскольку и тогда было слишком поздно. Если мы вспомним, что
понимание совершается только в "миг", в "сейчас", в решающем и будущее
определяющем смысле, и нельзя ждать добавления смыслов во времени - во
времени смыслы не добавляются. Я приведу простой пример недобавляемости
смыслов. В свое время Лев Толстой, сравнивая сознание смерти у крестьянина и
у современного ему горожанина, говорил, что для крестьянина она имела смысл,
а раз смерть имела смысл, поэтому и жизнь имела смысл. При этом он имел в
виду, что горожанин рассматривает жизнь как бег, устремленный вперед: жизнь
якобы состоит в том, что постоянно из открытого зева будущего в нее
добавляется что-то. К А добавляется В, к В добавляется С, постепенно
выясняются смыслы, образуются истины и т. д. Но если следующий момент
времени увеличивает понимание, если, например, эксперимент следующей минуты,
более точный, уничтожает результаты и значимость эксперимента сегодняшнего
дня, то возникают два вопроса. Во-первых, какой смысл вообще сейчас
работать, если завтра все равно будет лучше, и, во-вторых, и умирать тогда
не имеет смысла, потому что умираешь ты все время с поднятой ногой: одна
нога у тебя все время поднята, чтобы шагнуть, - и тут обидная подсечка, и ты
падаешь мертвым. Какой смысл? Бессмысленно. Конечно, бессмысленно, потому
что наша сознательная жизнь совершается всегда, имея параллельно некоторый
завершенный план бытия, с которым соотносится то, что происходит здесь.
Только перед лицом символа смерти я могу придать смысл тому, как я живу.
В этом смысле Толстой был прав: тот, для кого смерть не бессмысленная
случайность, а имеет смысл, для того и жизнь имеет смысл.
В актах понимания и непонимания можно увидеть массу законов, связанных с
тем, что я назвал бы проблемой "интенсивного времени", то есть такого,
которое открывает человек, поставивший себя на предел и оттуда смотрящий.
Что можно делать только с помощью символов. А люди 2030х годов фактически
разрушили все символы, которыми обладали, и в результате утратили "органы"
понимания; они могли только в адовом круговороте вращаться, повторяя одни и
те же поступки: смесь доносов с раскаянием, смесь скрытой, ранимой доброты с
внешней обязательной, рациональной жестокостью, за которую тут же
извиняешься, потому что понимаешь, что это жестокость и что нельзя было так
поступать, но должен поступать, потому что колесо истории таково, оно -
требует. В такого рода колесе, естественно, нарушались самые простые
связности и ограничения на то, как функционирует вообще наша сознательная
жизнь и наше сознание как целое. Скажем, в нашем сознании действует закон
неделимости. Рассказывая о нем, я обращал ваше внимание, что нельзя законы
устанавливать средствами, которые сами не являются законными. Это простые
онтологические связности, и от них мы не можем убежать никаким желанием. Да,
мы можем желать добра и ради добра незаконными средствами устанавливать
механизм добра, но именно потому, что эта связь существует, добро неминуемо
превратится в зло, потому что закон достижим только законом. Точно так же
как справедливость, которая тоже обладает простым свойством, - она есть, или
ее нет. И вот это "есть" или "нет", est или поп мы можем выбирать в каком-то
времени, но я предупреждаю, что между est и поп нет промежуточных звеньев.
Est и поп - это абсолютный перепад, мы перепадаем или туда, или сюда, ничего
среднего, промежуточного там нет. И никаких опосредований нет: или мы,
поняв, возрождаемся живыми, или, не поняв, влачимся, как мертвые обломки,
как хронически беременные существа, которые никогда не разрешатся в этой
своей беременности.
Если люди живут исторической жизнью, значит, у них есть не просто
временная последовательность, а нечто, что мы назвали интенсивным временем.
Только в этом случае некоторые фиксации опыта в прошлом совершаются так, что
совершается заход в будущее, то есть мы нечто запоминаем в прошлом, как бы
глядя уже из будущего, а если не глядим из будущего, то ничего не запомним.
Содержательно лишь интенсивное время означает возможность для нас нового
сознательного опыта, не исследование и обнаружение чего-то, а преобразование
самих себя именно в новом сознательном опыте. Часто не обращают внимания на
тонкое замечание одного из грамотных физиков XX века - Нильса Бора,
сделанное им о так называемой проблеме подсознательного или
бессознательного. Я его замечание переведу на свой язык, вы меня простите,
это не точная цитата: вообще, подсознательное нельзя понимать так, что есть
якобы некая вещь, которая, как камень, лежит в глубине нашей души, и вот мы
его откапываем разными путями - этого нет. Бор говорит, что исследование
бессознательного - это не обнаружение каких-то скрытых глубин, а создание
условий для нового сознательного опыта, благодаря которому разрешается
проблема. То есть задача состоит не в том, чтобы узнать и наклеить ярлык:
это - то-то, такая-то бессознательная структура. Теоретические понятия
служат здесь отнюдь не для описания, а работают в качестве инструмента
"врождения" нового переживания или нового сознательного опыта, который и
порождает то, чего нельзя достичь просто усилием мысли.
Я снова возвращаю вас к определению чистой мысли. Чистая мысль обладает
свойством, общим многим другим вещам в человеке; целые категории вещей для
нас остаются тайной, лежащей в самом человеке, но такой, разглядывание
которой и позволяет нам быть людьми. Когда мы не разрешаем тайны, а именно
вглядываемся в нее.
Приведу великолепные слова моего любимого философа Канта (редко кто
высказывался на эту тему с такой силой и в то же время с такой пластичной
скромностью). Это изложено в одной из самых замечательных его статей,
написанной за восемь лет до смерти, в 1796 году, - "О недавно возникшем
высокомерном тоне в философии"*. Кант обращает в ней внимание на одну вещь,
самому случанию которой и ее эмпирическому восприятию должен предшествовать
закон, или то, что он называет законом. Чтобы понять это, вспомните, что я
говорил вам о законе. Что-то есть закон, и поэтому есть действие или
проявление чего-то в нас: сюда входит мысль, добро, справедливость и т. д.,
то есть целая категория явлений, которые мы считаем специфически
человеческими, или, как выразился бы Кант, человечеством в человеке. Кант,
как известно, снисходительно-презрительно относился к человеческому существу
как таковому, но высоко ценил человеческое в нем. Про человека как такового
он говорил, что это настолько кривое дерево, что ничего из него вполне
прямого сделать невозможно. Так вот, я процитирую вам этот феномен, о
котором только что смутно сказал, в варианте восприятия человеком идеи долга
и то, как Кант описывает эту идею:
"Каждый человек носит в своем разуме идею долга и трепещет, внимая ее
властному голосу, когда зашевелятся в нем вдруг чувства, побуждающие его к
непослушанию ей (т. е. идее долга). Он убежден в том, что даже если все они
вместе (т. е. чувства) объединятся в договоре против нас (против идеи
долга), то величие закона, предписываемого ему его собственным разумом, не
колеблясь, возьмет верх над ними и что воля его способна на это".
Это только введение проблемы, а теперь те слова, которые меня потрясают и
вам, может быть, понравятся. Он говорит так:
---------------------------------------* См.: Кантовский сборник.
Калининград, 1985, вып. 10, с. 98114. Цитируемые далее положения из статьи
Канта даны в переводе М. К. Мамардашвили, который сверен с переводом И. Д.
Копцева и отличается лишь в акцентах. - Прим. ред.
"Все, что я сказал, может быть показано человеку... но это все теория. И
вот я воображаю человека, вопрошающего себя: что же это такое во мне, что
заставляет меня приносить в жертву закону самые сокровенные соблазны моих
инстинктов и все желания, диктуемые моей природой, закону, не обещающему мне
взамен никакой выгоды и не угрожающему мне ничем в случае нарушения его;
более того, я почитаю его тем больше, чем властней он повелевает и чем
меньше мне он за это сулит?".
Подставьте здесь слово "добро". Что заставляет меня принести в жертву
закону добра диктуемые мне инстинктом побуждения? Тем более что нарушить это
очень просто, поскольку ничем наказан не бываешь. Так что же это такое во
мне, что не наказывает и что легко нарушить, но дает мне одновременно такую
силу? Содержащееся в этом вопросе восхищение величием и возвышенностью
внутреннего начала в человеке и вместе с тем окружающая его тайна волнуют
меня лично до глубины души, как, надеюсь, и вас. В скобках он пишет:
"Ведь ответ: "Это - свобода" - был бы в этом случае тавтологичен, потому
что свобода сама по себе представляет тайну".
То есть если бы то, что я с таким пафосом назвал свободой и считал бы,
что это ответ, то Кант предупреждает: нет, это не ответ, потому что свобода
- это лишь другое таинственное слово. Да, можно вновь и вновь останавливать
на этом свой взор и восхищаться всякий раз силой в себе, не уступающей
никаким другим силам природы, учитывая, что под условиями понимания я
описывал такие состояния человека, которыми он возвышает себя, не уступая
при этом в том числе и убедительности эмпирических аргументов, но не из них
рождается истина.
"Вот перед нами то, в чем так нуждался Архимед, но не нашел, а именно та
прочная опора, к которой разум может приложить свой рычаг, и не к настоящему
или будущему миру, а просто к своей идее внутренней свободы, которая
благодаря непоколебимому моральному закону дает нам надежную основу для
того, чтобы с помощью основоположений будить в человеке волю даже вопреки
противодействию всей природы. Вот это и есть тайна, та тайна, которая может
стать осязаемой (т. е. не решенной, а осязаемой) лишь после длительного
развития понятий рассудка и тщательно взвешенных принципов, следовательно,
только с помощью труда или воспитания".
Вот это и есть то воспитание, о котором я рассказывал, говоря о записке
Пушкина. Фактически этими словами Канта высказан чистый пафос всего Нового
времени, всей классической европейской культуры, которая выпала в кристалл
на волне эпохи Возрождения и которая была, конечно, не просто возрождением
античности, а еще и евангелическим возрождением. Греко-евангелическое
Возрождение - это возрождение внутреннего слова Евангелия, в отличие от
теологии и церковной веры, и на его волне выпал кристалл в XVII век,
называемый веком гениев, своеобразным завершением которого и явился Кант, а
после этого начинается пора совсем другого рода философии, мне лично вовсе
не симпатичной.
Помните, рассказывая о моменте "здесь и теперь", я говорил об акте
"когито", впервые описанном Декартом и легшем в основу философии Нового
времени? Акт "когито" - это момент привилегирования настоящего, на которое
поляризуется мир, и это настоящее в строгом смысле слова не есть один из
моментов течения времени, где есть будущее, перетекающее в настоящее и из
настоящего перетекающее в прошлое. Отнюдь. Здесь имеется в виду полнота акта
в вертикальном разрезе по отношению к горизонтали течения времени. Так вот,
именно эта теоретическая завязка вновь появляется у Канта (мы ее уже
вводили) и позволяет нам заново или иначе ставить проблему времени как
имеющего не одно-единственное измерение, а такого, о котором мы можем
говорить в терминах "интенсивного времени", "времени связного",
"структурного" или "скопрессированного". Скажем, у людей 20х годов такое
время отсутствовало в пространстве воображения. Не было рождающих машин
воображения, которые начинали бы работать, когда человек осмеливался
заглянуть в лицо смерти не как в случайное что-то, а пронизывающее собой
саму жизнь. Они не вышли за предел и ничего не поняли, не потрудились - и в
результате нам не на что опереться, мы по-прежнему живем в 1937 году, если
брать, повторяю, за точку отсчета не хронологическое время, а я уже имею на
это право, так как сказал, что у нас оно будет другое. А если брать время с
точки зрения того, какой в нас запас эмоций и какие дорожки ими проложены
перед отсеками нашей души, каковы точки интенсивности, те, где, если нас
уколоть, мы реагируем, а в других - нет, и какой горючий материал в нас
заложен, то окажется, что это тот же самый материал. И в нем вполне возможен
еще один 1937 год, так как это те же возможности души: те же задачи
понимания, и те же возможности. Тогда как реальное или интенсивное время, о
котором я говорил, - более крупномасштабно. Нам кажется, что от 30х годов
нас отделяет почти 60, а в действительности мы находимся в той же точке, а
значит, и выбор перед нами фактически тот же, что стоял перед людьми того
времени. То есть, может быть, наше est или поп или "быть или не быть" такое
же, какое было у тех людей. Тогда поколение растеряло все символы, разрушило
их и даже про слова эти забыло, но мы-то их знаем, помним. Следовательно,
шанс того, что нашим бодрствованием или нашим вертикальным стоянием будет
скован поток, у нашего поколения все же есть. И тогда оно, как выражался
апостол Павел, будет поколением, которое не пройдет.
Поясняя мысль Канта, напоминаю еще раз, что она относится к человеческим
состояниям: добро - беспричинно, справедливость - то же самое (она или есть,
или нет), целью закона является закон и т. д. И таким же состоянием в
механизмах человеческой цивилизации и человеческого сознания является мысль.
Теперь я дам несколько дополнительных черточек для понимания того, о чем
я говорю. Приведу пример условного философского языка, которым пользуется
Кант в уже цитированной статье. Это своего рода кантовский воляпюк, когда он
в совершенно особом смысле называет нечто патологическим, а нечто -
моральным (в силу того что употребляет слово "патология" совсем не в том
смысле, в котором мы употребляем). Так вот, читая это, приходится невольно
останавливаться. А остановка всегда плодотворна для мысли: тогда мы
понимаем. А если проскакиваем, не останавливаясь, и нас не зацикливает - не
понимаем. Смотрите, патологию Кант вовсе не здоровью противопоставляет, а
моральности.
"Я предлагаю, - говорит Кант, - следующий пробный камень чувств. То самое
удовольствие (или неудовольствие), которое с необходимостью должно
предшествовать закону, чтобы деяние совершилось, является патологическим
(очень странное употребление. - ММ), а то (чувство), которому с
необходимостью закон предшествует, чтобы поступок мог совершиться, является
моральным".
Так Кант вводит область морального, которая полностью совпадает для него
с областью специфически человеческого. И дальше:
"В основе первого лежат эмпирические принципы (материя произвола), в
основе второго лежит чистый априорный принцип, для которого важна только
форма определения воли".
Давайте попробуем расшифровать это. Я могу биться об заклад, что кроме
людей, имеющих - а здесь есть такие - даже философскую подготовку, никто
ничего не понял в этой совершенно ясной цитате.
Ведь что называет здесь Кант патологическим в отличие от морального - не
болезненного, не здорового, а морального? Ну, скажем, на меня можно
воздействовать приятным для моих чувств предметом, чтобы вызвать
определенную реакцию или поступок. Когда ощущение приятности от предмета
связывается с поступком, и считается, что оно вызывает поступок. Именно это
Кант называл патологией, то есть все то, что в нашем безграмотном
просторечии мы обычно называем моралью. Или, например, можно услышать такую
фразу: чтобы сделать человека добрым, нужно окружить его добрыми предметами,
и тогда он будет получать соответствующие ощущения; его сознание будет ими
обработано. Как известно, примерно так отзывался о способностях среднего
человека Ленин (есть у него такой пассаж, записанный по разговорам), считая,
что поскольку эпоха жестокая, то нужно не Пятую симфонию Бетховена
разыгрывать, потому что человек нормальным образом даже два и два сложить не
может, а воздействовать на его сознание. И в этой связи предлагал такое
средство: чтобы было хорошо, нужно везде, на что падает его взор - скажем,
скалы его окружают, дома, - высечь крупными буквами самые лучшие и мудрые
мысли человечества. Чтобы они тем самым все время воздействовали на него:
куда бы ни повернулся человек, глядь, а там мысль, хочешь не хочешь -
усваивай. Конечно, для Канта это путь чистейшей патологии, именно это он и
называет патологией чувств, причем не с точки зрения биологии, не в
нарицательном смысле.
Так что же такое мораль? И мысль?
Согласно Канту, это следующее: "То чувство, которому с необходимостью
предшествует закон, чтобы поступок мог совершиться, является моральным".
То есть он имеет в виду, что иначе этого поступка просто не было бы или
он был бы абсолютно непонятен и непроницаем для других существ. Отвечая на
вопрос "как можно хотеть добра", Кант полагал, что естественным (или
патологическим) образом, когда на нас воздействуют окружающие предметы, -
ничего не получится. Но мы же хотим добра! Хорошо, но в таком случае,
говорит нам Кант, хотеть его можно только одним путем: проявлением его же
действия через меня самого - это то, что он называет законом. Закон
предшествует! Чтобы благородный поступок был возможен, сначала есть закон и
лишь потом - его эмпирическое проявление, которое можно воспринять. А иначе
мы не видели бы мира, в котором люди поступали по законам добра, если бы не
было вот этой связки, этого предшествования. То есть сфера морали существует
именно потому, что это - "причина", когда можно иметь то или иное движение
души. Кант выделяет таким образом особого рода движения души или сознания,
которые не причиняются патологически, то есть предметами, а являются
движениями самообнаружения какого-то законного устройства или действия в
нас, которое полагает себе закон, что и называется "свободой".
Ибо что такое свобода? Свобода - это давание самому себе закона действия.
И если бы мы не разделяли это чувство свободы с другими людьми, то все наши
поступки в мире, совершенные по этим тайным законам, были бы для нас
невнятны, непонятны. Тогда вместе с Кантом мы спрашивали бы: "Что это такое
во мне, что действует без каких-либо вынуждений, наказаний и т. д. ?"
Представьте, что перед нами мир автоматов, в которых это внутреннее ядро
живого представления и идея внутренней свободы отсутствовали, а мы видели бы
поступки: скажем, кто-то жертвовал бы своей жизнью, кто-то совершал
бескорыстное добро - непонятно, нет никаких причин. Пруст как-то заметил в
романе "В поисках утраченного времени", что "в этой жизни нет причин даже на
то, чтобы быть просто вежливым". И у него же есть еще более сложный вопрос
(кстати, он фигурирует и в статье Канта): "Что заставляет меня действовать,
когда мне ничего не сулят?" А Пруст спрашивает: "Что заставляет музыканта
тысячу раз проигрывать один и тот же музыкальный отрывок или математика
прокручивать в голове решение задачи?" Какой-то, очевидно, внутренний голос,
который есть голос убедительности, и лишь достигнутое соответствие с этим
голосом позволяет музыканту или математику остановиться.
Значит, в мире есть все же определенная совокупность действий,
воспринимаемых эмпирически, которые имеют такое происхождение. И тут мы
можем завершить наш пассаж о чистой мысли, вместо понятия добра поставив
везде мысль, поскольку это такое движение сознания, которое есть только
потому, что проявилась сама себя освещающая и понимающая мысль. Например, в
случае нашего внутреннего сознательного мира, если я действительно понимаю,
что такое "Я", то ведь быть "Я" - непросто, то есть быть самостью, жить
своей жизнью, думать свои мысли и прочее
...Закладка в соц.сетях
