Жанр: Философия
Стабильность значения
...а идея репрезентации подразумевает, что это - некая
сущность, отличная от другой сущности, к которой она относится или которую
она представляет78. Отношение между этими двумя сущностями есть простейшее
отношение означения. Наши визуальные, тактильные и иные сенсорные и
рефлективные представления предмета - например, снега - являются знаками
снега в языке непосредственного описания действительности - языке нашей
концептуальной схемы, с помощью которой мы ориентируемся в мире и вообще
способны делать все, что мы делаем. Концептуальная схема как система
концептов и была бы тем "индивидуальным языком", невозможность которого
постулирует соответствующий аргумент; но она - не язык: она является текстом
на этом индивидуальном языке, языке непосредственного описания
действительности. Этому языку не хватает "языковости" в том отношении, что
он не обеспечивает коммуникацию - мы не можем непосредственно обмениваться с
другими людьми нашими мыслями и т.п. (по крайней мере, согласно современным
научным представлениям, спорить с которыми не представляется возможным - так
же, как и считать вопрос закрытым). Но мы можем использовать - и используем
- для описания нашей концептуальной схемы естественный язык, предстающий,
таким образом, метаязыком по отношению к языку непосредственного описания
действительности.
Поэтому вопрос о конвенциональности "данного" может быть поставлен
следующим образом: являются ли метавыражения конвенциональных концептуальных
схем абсолютно или же относительно истинными для своих концептуальных схем?
Очевидно, это зависит от того, чем являются референты метавыражений:
терминами естественных родов содержания мира или категориями
конвенциональных классификаций. Указывают ли конвенциональные категории,
связанные с понятием относительной истины, на естественные рода?
Ответ на этот вопрос будет зависеть от того, что мы признаем объектным
языком концептуальной схемы.
I. Если мы не различаем язык концептуальной схемы и естественный язык, то
очевидный список ассоциируемых понятий будет включать "выражение", "истинное
выражение", "концептуальная схема", "конвенциональная классификация" и т.д.
- плюс, в концептуально контрастной роли, такие понятия, как "естественный
род". Трудно представить себе, каким образом референты любого из этих
понятий могут формировать естественный род - даже и самого понятия
"естественный род", которое по своему онтологическому статусу ничем не
отличается от любого другого понятия. Даже при неприятии онтологического
конвенционализма полагание естественных родов объектами указания само по
себе еще не будет означать, что эти естественные рода образованы
референтами, а не внешним понятием "естественный род". Утверждение
абсолютной истинности истинных выражений будет, с релятивистской точки
зрения, ложно относительно связанной с этим утверждением концептуальной
схемы, но, с абсолютистской точки зрения, оно не может не быть истинно
относительно этой же самой схемы79.
Таким образом, абсолютно-истинное выражение, отрицающее истинность
относительно-истинных выражений, вынужденно использует ту же самую
концептуальную схему, что и сами относительно-истинные выражения. Подобная
трактовка не преуменьшает истинностный статус абсолютно-истинных выражений,
но только отражает конвенциональный характер понятий, принадлежащих к
ассоциируемой с языковым выражением концептуальной схеме. Но в то же время,
поскольку могут существовать достаточно радикально различающиеся между собой
концептуальные схемы, постольку сами формы фактуальности могут позволять
действительности быть структурируемой различными способами. Иными словами,
это не означает иррелевантности представления о естественных родах для
объяснения стабильности значения: речь идет о разных механизмах
стабилизации. Теория терминов естественных родов, поскольку она заключает о
закреплении именования, представляет вариант динамического внешнего
стабилизатора значения.
II. Если же мы признаем объектным языком концептуальной схемы язык
непосредственного описания действительности, по отношению к которому
естественный язык является метаязыком, то мы не можем признать его термины
терминами естественных родов содержания мира, поскольку не может быть
предложена теория, рассматривающая термины вида "ментальная репрезентация
снега" как термины естественных родов. (Например, попытки младограмматистов
опираться на понятия подобной формы как на онтологические привели к кризису
теории, так как вели к ничем не мотивированному удвоению объекта
исследования.) С другой стороны, мы не можем признать его термины и
категориями конвенциональных классификаций, поскольку индивидуальная
перцепция с очевидной необходимостью предшествует дальнейшему согласованию
полученных в ее ходе данных с другими наборами данных, являющимися
результатами других индивидуальных перцепций.
Как попытки снятия описанного дуализма могут быть рассмотрены
"философские языки", пик интереса к которым приходится на ХVII в. Созданию
философских языков предшествовал постулат рационалистической школы о том,
что языки порождаются априорно заложенными в языковом сознании идеями;
Бэкон, Декарт, Паскаль, Лейбниц, Локк отмечали неадекватность слов
соответствующим понятиям и пытались найти другой тип знака, могущий выразить
идею ближе к ее содержанию таким образом, чтобы она была понятна любому
человеку на земле. Такой "подлинный знак" был призван передавать понятия (а
не звуки) с помощью символов и лишь потом переводился бы на соответствующий
язык. Аналогиями знаков такого рода признавались ноты, цифры, пиктограммы,
иероглифы. Все они напрямую выражали идеи и могли быть поняты говорящими на
любом языке.
Попытки выработать "подлинный знак" и на его базе философский язык были
связаны с классификацией всего корпуса знаний о мире; соответственно, очень
скоро такое деление оказывалось нарушенным, так как происходило
переосмысление и пополнение научных знаний - т.е. знаний, с той или иной
необходимостью являющихся общепризнанными.
Например, епископ Джон Уилкинс разделил все существующие знания на сорок
разделов, таким образом пытаясь классифицировать все научные факты по их
взаимосвязям. Уилкинс считал, что его разделы устанавливали реальные
взаимоотношения вещей в природе, открывая подлинные связи между ними путем
компоновки их в группы: "сравнение всех вещей по определенным параметрам,
как это предложено в наших таблицах, позволяет проложить кратчайший и
простейший путь к подлинному знанию о мире из всех когда-либо
предлагавшихся"80. Для письма предлагался тот самый "подлинный философский
знак", призванный непосредственно отражать понятие. Каждый знак включал
значимые компоненты, в совокупности сочетавшиеся в понятие. Так, слово
лосось ничего нам не говорит само по себе, своей внутренней формой;
соответствующее слово zana у Уилкинса содержит в себе определение для
человека, усвоившего сорок категорий и подвидов этих категорий: рыба,
чешуйчатая, речная, с розовым мясом. Однако кит, которого Уилкинс поместил в
класс рыб, вскоре, по выражению Борхеса, стал млекопитающим, а это повлекло
за собой полную переделку классов в системе "подлинных знаков"81.
Хотя поиски универсальных, не выбранных произвольно "элементов
человеческой мысли", некоего lingua mentalis (Оккам) как основы любых
возможных семантических построений связаны прежде всего с рационалистической
традицией, вряд ли они являются специфически рационалистической интенцией.
Скорее это одна из наиболее общих программ исследования проблемы связи между
вещью и ее названием, причем такая программа, методология которой, возможно,
в наибольшей степени отражает природу предмета, поскольку ясно, что
исследование связи между вещью и ее названием отсылает к весьма глубоким
основаниям знания: если и возможно усмотрение более предельных оснований, то
оно тем не менее ex definitio не может быть вербализовано. В современных
семантических теориях выбор элементарных терминов (primitive terms)
предстает некоторым метафизическим ориентиром: либо он признается
произвольным - что связано с конвенционалистским подходом к значению, - либо
наоборот. Однако в последнем случае исследователю не обязательно занимать
"реалистскую" позицию. Поскольку весьма трудно было бы указать
удовлетворительные причины, по которым разрыв между теорией и эмпирическим
фактом в семантике должен быть больше, чем в физике или химии, постольку
выбор семантических "атомов" может считаться произвольным, с такой точки
зрения, не в большей степени, чем установление списка химических элементов
(в таком отношении эмпирически ориентирована теория "семантических
примитивов" А. Вежбицкой82).
Таким образом, представляется затруднительным задать такую онтологию, в
которой конвенциональные категории указывали бы на естественные рода. Само
по себе это, разумеется, не означает и не может означать, что естественные
рода "не существуют"; но отсюда следует, что для инвариантности
интерпретации языковых выражений участниками коммуникационного акта - и,
следовательно, для успешного функционирования языка - необходима возможность
взаимного согласования индивидуальных концептуальных схем.
Подобный подход представляется преимущественным минимум в двух
отношениях. Он позволяет
1. преодолеть ограниченность эмпиристской позиции, согласно которой
знание семантических фактов относительно слов неотделимо от знания
эмпирических фактов относительно обозначаемых этими словами предметов.
Эмпиристский подход был, в свою очередь, вызван неприятием теорий
"августинианского" вида, согласно которым значение является некоторой
автономной сущностью. Однако впадение в противоположную крайность
оказывается не более продуктивным для решения семантических проблем описания
естественного языка. Рассмотрение значения как результата согласования
концептуальных схем дает возможность избежать и этой противоположной
крайности ("догмы реализма"?) и
2. отказаться от представления о значении как о сущности, которая может
быть полностью описана без указания на процесс семиозиса. Таким образом, эта
позиция представляет аналитический вариант подхода, восходящего в
современной традиции к Ч. Пирсу и в той или иной степени разделяемого
сегодня большинством лингвистов.
Итак, если мы теперь вернемся к вопросу о том, каким образом ситуация
употребления знаков естественного языка может иметь форму ситуации
существования соглашения об их использовании, действующего между членами
языкового сообщества - при том, что такое соглашение не заключалось в
действительности, или, говоря более строго, при том, что нам ничего не
известно о действительном факте заключения такого соглашения и о возможности
условий его заключения, - то мы можем сделать следующий вывод.
Говоря о "языковой конвенции", мы подразумеваем возможность взаимного
согласования индивидуальных концептуальных схем, которое обеспечивает
инвариантность дальнейшей интерпретации языковых выражений. Пределы
взаимного согласования индивидуальных концептуальных схем устанавливаются их
отношением к внеязыковому миру, через которое осуществляется обозначение
языковыми выражениями элементов внеязыкового мира. Установление отношения
обозначения выступает внешним динамическим стабилизатором значения, и мы
переходим к его обсуждению.
3. УСТАНОВЛЕНИЕ СВЯЗИ МЕЖДУ ЗНАКОМ И ЕГО РЕФЕРЕНТОМ
3.1 КОНЦЕПТУАЛЬНЫЕ СРЕДСТВА РАСШИРЕННЫХ ТЕОРИЙ РЕФЕРЕНЦИИ КАК
ДИНАМИЧЕСКИЕ КАТЕГОРИИ
Если - по крайней мере, в рамках традиционной условие-истинностной
концепции значения - конвенциональные категории никак не указывают и не
могут указывать на естественные рода, то удовлетворительная теория терминов
естественных родов должна объяснять, каким образом это все-таки происходит,
коль скоро мы пытаемся удерживать представления о конвенциональности
значения. В современной аналитической философии языка чрезвычайно
влиятельным является каузальный подход к теории референции - так называемый
"подход Крипке - Патнэма", - который может быть рассмотрен как
представляющий такое объяснение. Если мы исходим при этом из понимания
конвенциональности значения как возможности взаимного согласования
индивидуальных концептуальных схем, то подобное рассмотрение может выглядеть
следующим образом.
3.1.1 ИДЕНТИФИЦИРУЮЩИЕ ДЕСКРИПЦИИ
Как мы видели при обсуждении конвенциональности значения, использование
понятия конвенции не решает проблему индивидуирующих функций, т.е. процедуру
прослеживания индивидов сквозь возможные миры. Эта проблема обладает
относительной независимостью от формальных проблем семантики возможных
миров.
Для решения задачи идентификации предмета обозначения привлекается
понятие дескрипции, понимаемой при этом как языковая (текстовая)
характеристика предмета по некоторым из его признаков, которая может
употребляться в языке (речи) вместо имени этого предмета. Успешность такого
употребления выступает показателем релевантности тех параметров, по которым
произведена дескрипция.
Например, вместо имени "Наполеон" можно употребить дескрипцию
"побежденный при Ватерлоо" - или, скажем, дескрипцию "vaincu a Waterloo",
являющуюся переводом первой на другой естественный язык. Вместе с тем
дескрипция "побежденный при Бородино" будет указывать на Наполеона, а ее
перевод на французский язык - "vaincu a Borodino" - наоборот, на его
противника Кутузова: поскольку в указанном сражении было уничтожено примерно
равное число людей с обеих сторон, а войска при этом остались на прежних
позициях, то вопрос о том, кто же при этом оказался победителем, оказывается
вопросом интерпретации. Естественный язык при этом выступает не в качестве
некоторой эмпирической догмы ("язык, на котором в действительности говорят
все французы"), а в качестве некоторого основания формализации (например -
язык, совокупность всех тривиально истинных предложений которого
единственным образом определяет объем понятия истины для его носителя).
Дескрипция оказывается, таким образом, релятивизованной к некоторой системе
описания, или концептуальной схеме. Наиболее простым - и наиболее
привлекательным для многих, в том числе наиболее авторитетных,
исследователей - путем снятия этой проблемы оказывается отождествление
концептуальной схемы с языком. Однако такой ход не устраняет затруднений,
связанных с идентификацией референта в интенсиональных контекстах. Для их
элиминации привлекаются понятия коммуникативного намерения, иллокутивной
силы высказывания и множество других, достаточно гетерогенных понятий,
коррелирующих в том отношении, что они образуют некую "референцию
говорящего" (К. Доннелан), управляющую семантической референцией.
Поскольку невозможно непосредственное указание на объекты в
референциально непрозрачных контекстах и требуются дополнительные
индивидуирующие (идентифицирующие) процедуры, постольку проблема указания
оказывается связанной с проблемой индивидуации. Суть принципа
идентифицирующих дескрипций резюмирована в известном утверждении
"дескриптивной метафизики" П. Стросона: "Имя ничего не значит без поддержки
дескрипций"1. В соответствии с этим принципом знание ряда дескрипций
обеспечивает возможность выделения "базисного индивида" - референта
собственного имени - единственным образом. Так, возможность распознавания
человека по имени Цицерон достигается при условии знания дескрипций "великий
оратор" и "житель Древнего Рима" определенным образом. Однако, с этим
требованием определенности понимания дескрипций, лежащих в основании
индивидуации, связана проблема межконтекстуальной многозначности:
дескриптивный способ указания не гарантирует выделения во многих ситуациях
единственного референта, удовлетворяющего имеющимся в наличии дескрипциям.
Когда говорящий утверждает нечто, обладающее формой "N есть Р", где N -
имя, а Р - предикат, то условия истинности выглядят следующим образом:
сказанное истинно ТТТ:
а) имеется некая (объектная) сущность, связанная определенным образом с
использованием имени "N";
б) предмет, существующий этой сущностью (т.е. существование этого
предмета задает "наличие" этой сущности), обладает свойством, означенным
"Р".
Возникающий в связи с этим вопрос может быть сформулирован так:
каким образом сущность предмета должна быть связана с использованием
имени "N", чтобы имя указывало на предмет?
Согласно принципу идентифицирующих дескрипций, ответ заключается в
следующем: такой объект должен обладать свойствами, которые фиксируются
соответствующими дескрипциями. По традиционным представлениям, идущим от
Рассела и Фреге, указание на предмет возможно в случае представления
собственного имени как совокупности дескрипций: знание таких, например,
дескрипций, как "ученик Платона" и "учитель Александра Македонского",
считается достаточным для указания на человека по имени "Аристотель".
Возможность указания при таком подходе определяется некоторым уровнем знания
об объекте, а сама проблема указания ставится как эпистемологическая
проблема. Теория Рассела о дескриптивном содержании имен (по крайней мере,
обычных имен собственных) является фрегеанской в том отношении, что,
согласно ней, имена обеспечивают референцию к вещам через дескриптивное 3.1.2 ЖЕСТКИЕ ДЕСИГНАТОРЫ
По традиционной (фрегеанской) теории, естественно-родовые термины
функционируют аналогично именам собственным. Так же, как имена собственные
имеют смысл, который определяет их референцию, так родовые термины имеют
смысл или значение, которое определяет их экстенсионал, т.е. те случаи, к
которым они применяются. В дополнение к этим естественно-родовым терминам
существуют термины не-естественных, или конвенциональных (номинальных)
родов. Поскольку естественные рода отражают дистинкции, локализованные во
внешнем мире (является ли нечто золотом или тигром - вопрос
экстралингвистический), постольку номинальные рода предстают предметом наших
систем классификации и зависят от лингвистического удобства и соглашения.
Естественные рода определены внешним описанию миром; номинальные рода
определены нашей конвенциональной категоризацией.
Концепция референции для родовых терминов должна, как и любая теория
референции, экстенсионально корректным образом обеспечивать идентификацию
объекта указания; специфика же указания именно посредством родовых терминов
заключается в том, что такая теория предполагает некоторое объяснение
особенностей указания не просто на объект, но на его сущностные свойства.
Указание как связь между знаком (родовым термином) и обозначаемой им вещью
(элементом множества внеязыковых объектов, образующих естественный род)
предстает, таким образом, в определенной степени обусловленным теми
сущностными свойствами, благодаря которым эта вещь существует как
идентифицируемая в своем родовом качестве.
Крипке предлагает решение этой проблемы с помощью двух допущений:
(1) родовой термин обозначает (designates) специфический род объектов на
основании причинной связи, соединяющей термин с родовой сущностью в ее
проявлениях;
(2) родовые термины являются жесткими (rigid) десигнаторами: они
определяют один и тот же род объектов во всех возможных мирах, в которых
существует этот род.
Тезисы (1) и (2) покрывают две пересекающиеся области определения.
Положение (1) заявляет каузальную теорию референции для родового термина.
Такое объяснение призвано отвечать на вопросы вида: "На каком основании
термин "вода" относится к H2O?" Это - объяснение способа, которым
специфический тип термина соотносится с некоторой специфической частью мира.
С другой стороны, (2) сообщает нам нечто относительно того, как родовой
термин проявляет себя (т.е. может быть употреблен) в различных условиях.
Положение (2) помогает нам отвечать на вопросы, подобные следующему:
"Является ли утверждение "Вода заполняет реки и моря" истинным в возможном
мире W?"
Существует несколько различных каузальных теорий референции4, сходящихся
на том, что референциальная связь между родовым термином и его референтом
может быть установлена даже в том случае, если говорящий не информирован или
плохо информирован о природе референта. В наиболее общем виде эта позиция
выражена Крипке следующим образом:
Мы используем термин "золото" как термин для некоторого рода вещей.
Другие люди обнаружили этот род вещей, и мы слышали об этом. Таким образом,
мы как часть языкового сообщества располагаем некоторой связью между нами
непосредственно и некоторым родом вещей. Род вещей полагается имеющим
некоторые параметры идентификации (identifying marks). Некоторые из этих
параметров могут не быть действительно истинными для золота. Мы могли бы
обнаружить, что заблуждаемся относительно них. Далее, может существовать
такая субстанция, имеющая все параметры идентификации, которые мы обычно
приписывали золоту и использовали для того, чтобы идентифицировать его, но
эта субстанция не является тем же самым родом вещей. Мы сказали бы о такой
вещи, что, хотя она имеет все признаки, которые мы первоначально используем,
чтобы идентифицировать золото, это - не золото5.
Здесь Крипке показывает, что его широкий подход к референции, например,
термина "золото" в идиолекте говорящего позволяет успешно указывать на
золото, даже если тот ничего не знает о природе золота или о том, где найти
золото в окружающей его среде.
Вообще говоря, термины для естественных родов (например, животных,
растений и химических веществ) получают референцию следующим образом:
субстанция определяется как родовая сущность, представленная (почти всегда)
данным образцом6.
Крипке исходит из рассмотренных ранее недостатков указания дескрипциями.
Во-первых, нельзя утверждать, что для правильного указания именем как
совокупностью дескрипций нам необходимо знание существенных и несущественных
свойств указываемого объекта. Во-вторых, если даже нам известны существенные
характеристики, то они мог быть истинны по отношению к другому референту, а
не тому, который имеет в виду говорящий.
Такие представления ведут к изменению взглядов на условия появления
указания. Согласно Крипке, мы не задаем свойства, которые каким-то способом
качественно и исключительно выделяют некий предмет и таким образом
определяют наше указание. Напротив, мы указываем на определенный референт не
потому, что знаем его существенные свойства, а благодаря нашей связи с
другими людьми, и эта связь доходит до самого референта. В общем случае наше
указание зависит не только от того, что мы сами думаем, но и от других
людей, от истории того, каким образом имя дошло до говорящего и т.п.
Появление указания, с точки зрения Крипке, происходит в церемонии "первого
крещения", например в случае первоначального именования домашнего животного,
на которое при этом непосредственно указывают. В других ситуациях первое
указание может закрепляться дескрипцией, которая отражает какое-либо
конкретное свойство объекта. Таким образом, введение понятия жестких
десигнаторов позволяет, во-первых, объяснить функционирование и усвоение
терминов с момента их появления и, во-вторых, описать условия единичности
указания как условия "церемонии крещения".
Серьезная особенность каузальной теории указания Крипке состоит в том,
что закрепление указания чаще всего происходит по случайному свойству
объекта: хотя для Аристотеля самое существенное свойство связано с его
философскими работами, а для Цицерона - с ораторской деятельностью,
отсутствие этих свойств не лишило бы их собственных имен. С такой точки
зрения, действительное употребление имени не требует знания существенных
свойств объекта, поскольку указание определяется возможностью проведения
"каузальной цепи" от настоящего употребления к первому употреблению.
Изменение взгляда на соотношение имени и его носителя выступает как
следствие этой центральной идеи каузальной теории указания.
В связи с тем, что именование в концепции Крипке претендует на роль
единственного способа указания, сфера действия процедуры именования
значительно расширяется. Каждый естественный род обладает определенными
отождествляющими характеристиками, которые могут быть разделены на случайные
и необходимые. Закрепление указания термина часто осуществляется по
случайным свойствам. Например, термин "тепло" был первоначально закреплен по
ощущению тепла, вызываемому у человека. Если кто-то в другом возможном мире
попытается закрепить этот термин посредством иного признака - допустим, в
силу неспособности воспр
...Закладка в соц.сетях
