Жанр: Философия
Стабильность значения
...;
2) могут создаваться человеком для других целей (например, предметы
одежды, постройки и др.);
3) могут специально производиться как носители знаков (например, слова и
тексты).
Языковые знаки принадлежат лишь к классу 3), но тот факт, что они могут
быть рассмотрены в более широком горизонте семиотических систем, напоминает
о том, что субстанциональный характер знака, наличие у него собственного
"тела" или "носителя" (vehicle) - такое же неотъемлемое свойство знака, как
и передаваемое им содержание. Ч. Пирс писал в этой связи о том, что signans
- воспринимаемо, осязаемо, тогда как signatum - схватываемо разумом,
постижимо, интерпретируемо (intelligible), или, как настаивал на этом Р.
Якобсон, - переводимо (translatable)63.
Коды или семиотические системы, построенные с участием разных по своей
субстанции знаков, воспринимаются по-разному и различаются по своему
коммуникативному использованию: знак воспринимаем, но зрительный знак
воспринимается не так, как слуховой, и т.д. Устная и письменная речь,
демонстрирующие использование разных по своему типу знаков, обладают
специфическими особенностями своей организации уже потому, что для
графических знаков в принципе существует возможность использовать их
зрительные и пространственные характеристики (двухмерность плоскости
становится важным ориентиром в понимании текста, аналогичным образом
зрительная закрепленность текста позволяет при необходимости возвращаться к
любому месту текста, а шрифтовая разбивка иконически свидетельствует об
иерархическом подчинении одной части текста другой; поэзия вообще может быть
формально определена как фиксация текста на плоскости установленными
способами и т.п.).
Таким образом, кроме соссюрианского подхода к знаку как к ментальному
конгломерату, объединяющему акустический образ знака с понятием, возможно
предположить, что знак сочетает не две ментальных сущности, а феноменальную
с трансцендентной - со знаконосителем, по основанию которого, в частности,
производится интерпретация знака. Некоторые возможные пределы интерпретации
задаются этим внешним по отношению к сознанию "телом знака". Устройство
знака в таком случае объясняется и
(i) соотнесением с неким объектом вне знака или же его референтом, и
(ii) его внутренней организацией, внутренним строением.
Так, Р. Якобсон показывает, что классификация знаков может быть построена
не только на учете соотношения разных типов знаков с объектами вне знака, но
и зависима от того, как тело знака определенной природы репрезентирует свое 1.4.2 ФАКТОРЫ СТАБИЛЬНОСТИ ЗНАЧЕНИЯ
Допущение о том, что отражаемое в знаке приходит в язык не
непосредственно из внешнего мира, а только через наше сознание, было
схематически трансформировано в известный "базисный треугольник"69,
призванный в графической форме представить соотношение между именем,
концептом и референтом.
Имя А
Референт В С Концепт
Динамические модели учитывают, с одной стороны, актуализацию значения в
процессе коммуникации, с другой - изменения в значении языковых единиц в
связи с изменениями, которые претерпевают обозначаемые реалии во внешнем
мире и, соответственно, с изменениями, происходящими в сознании носителя
языка и языкового сообщества. Схема знака, позволяющая отразить эти
интенции, должна быть более дифференцированной, включая две плоскости
семантического значения: "смысловое значение" и "значение обозначения" (см.
1.3.4), где обозначение имеет дело со связями между языковыми элементами и
внеязыковой реальностью, тогда как смысловое значение подразумевает систему
связей между самими языковыми элементами и касается только внутриязыковых
отношений.
Учитывающая эту семантическую дистинкцию схема языковой деятельности
может выглядеть следующим образом:
Языковое сознание А
Метаязык D В Неязыковой мир
С Язык
Приведенная схема состоит из двух половин, представляющих два
взаимосвязанных и взаимопроникающих аспекта речевой деятельности.
Площадь треугольника АВС представляет то, что было выше названо
"значением обозначения", то есть оперирование данными о внеязыковом мире,
отраженном в языке и через язык. Все, что субъекту речевой деятельности
известно о мире, реальности (в том числе и о себе), включено в этот объем. В
процессе коммуникации из этого корпуса знаний обычно бывает задействована
лишь часть, касающаяся предмета сообщения; но эта часть находится под
активным контролем, из нее черпается информация и, следовательно, все это
воздействует на выбор лексических и грамматических средств, которые
практически реализуют языковую коммуникацию.
Дополняющая это множество смысловая область, представленная треугольником
АСD, включает все наши знания, явные и неявные, о том языке, на котором
ведется речевая деятельность: все языковые единицы, известные говорящему, и
все правила их употребления (синтаксические и прагматические). Знания о
мире, проходя через эту область, получают языковую оболочку.
Обе области задействованы одновременно и работают, дополняя друг друга
(линия АС). Говорящий обращается к обеим областям, как бы пропуская данные
из двух источников по двум цепочкам: АВС и АСD; эти данные соприкасаются и
дополняют друг друга. Обе области равнозначны для речевой деятельности, и
сама речевая деятельность - результат их постоянного взаимодействия.
Значение языковой единицы может быть представлено как производное от этой
схемы: знак получает значение из внеязыкового мира. Приобретение значения
происходит не только за счет отдельной изолированной связи "означающее -
означаемое", но в результате активного влияния всего корпуса знаний,
имеющихся в распоряжении языкового сообщества. Иначе говоря, обозначение
отдельной реалии не может оказаться актом, независимым от других реалий и
человеческого представления о них. На это обозначение (и, следовательно, на
появление новой языковой единицы) влияет вся картина мира. Наряду с этим на
значение знака воздействует и лингвистическая компетенция, регулирующая
внешнюю оболочку знака, правила его трансформаций и включения в
синтагматические единицы разной длины. Кроме того, для успешного
функционирования в качестве единицы языка знак должен быть понят, истолкован
- а следовательно, он может быть рассмотрен со стороны наличия оснований для
интерпретации.
В соответствии с этим в структуре знака выделяются минимум четыре
компонента:
* имя, включающее внешний сознанию носитель знака и его ментальную
репрезентацию ("акустический образ");
* референт;
* концепт (сигнификат) - смысл знака, подвергающийся интерпретации;
* интерпретанта, представляющая ассоциативные, прагматические и иные
свойства знака, влияющие на его интерпретацию.
В этой связи (постольку, поскольку рассматриваются эти факторы) схема,
представляющая речевую деятельность в целом, может быть рассмотрена и как
схема значения языковой единицы.
Концепт А
Интерпретанта D В Референт
С Имя
Отнюдь не все знаки системы проходят оба показанных в схеме треугольника:
в языке существуют знаки, созданные специально для оперирования его системой
(функциональные слова, индексикалы). В этом случае их значение определяется
исключительно правилами и законами смысловой сферы - метаязыка и
концептуальных соотнесенностей (линия AD). Эта область языковых
взаимодействий не получает отражения в схемах, проецирующих языковые знаки
только на внеязыковой мир. В то же время следует отметить, что ни одно
обозначение внешних реалий из концептуальной схемы не проходит мимо
формальной языковой нагрузки: любое слово должно быть оформлено по правилам
языка (линия АС). Даже самые прозрачные ономатопеи приобретают свойства
данной языковой системы.
Основной смысл связи речевой деятельности с проблемой значения языковых
единиц в том, что она позволяет подойти к значению слова с двух сторон:
знаний о мире и знаний о языке. Операционные определения знака
(внутрисистемные его отношения) следует рассматривать не как альтернативу к
внесистемным отношениям, но как их дополнение.
Итак, отношения между всеми компонентами знака (все линии схемы) могут
быть рассмотрены как в той или иной степени обусловливаемые различными внеи/или
внутриязыковыми факторами; представление о структуре знака может быть
и дальше усложнено через более дробные анализы, в результате чего возрастет
число усматриваемых компонентов, а соответственно и отношений между ними, и
обусловливающих эти отношения стабилизаторов, под которыми в таком случае
можно понимать
факторы, обеспечивающие некоторую инвариантность интерпретации знака за
счет ограничений, усматриваемых в отношениях между его компонентами.
Вероятно, все они могут быть объектом не только специального, но и
философского рассмотрения. Тем не менее той общей целью, которой будут
подчинены все подобные анализы, является установление природы знака в его
наиболее сущностном свойстве - свойстве обозначать предмет внеязыкового
мира. Для более же полного и глубокого проникновения в эту природу важно
удержать представление о знаке как об элементе работающей и развивающейся
системы.
Если мы готовы признать, что в качестве стабилизаторов значения выступают
все факторы, ограничивающие произвольность интерпретации знака, то вопрос
может быть поставлен, например, так:
каково соотношение между различными типами стабилизаторов, описываемыми в
теориях языка?
Такие стабилизаторы очевидным образом могут быть разделены на две группы:
внутри- и внеязыковые. Первые определяют значение через ограничения,
усматриваемые в отношениях между языковыми знаками как элементами системы
языка; вторые делают это с помощью ограничений, устанавливаемых для
отношения языковых знаков к обозначаемым ими предметам внешнего мира.
I. В соответствии с лингвистической абстракцией языка отношения между
языковыми знаками как элементами системы языка предстают связанными с идеями
системного характера значения, признания зависимости значения знака от его
окружения и внутренней формы. Вместе с тем они могут быть рассмотрены
двояко: как отношения между элементами грамматической, лексической и т.д.
системы единиц языка и как отношения между элементами порождаемых с помощью
этого языка текстов (речи), т.е. языковыми выражениями. Например, А. А.
Потебня утверждал:
Спрашивается, как... значение... возникает в течение веков при столь
слабой поддержке со стороны звука? В одном слове это и невозможно, но одного
изолированного слова в действительности и не бывает. В ней есть только речь.
Значение слова возможно только в речи. Вырванное из связи слово мертво, не
функционирует, не обнаруживает своих лексических, ни тем более формальных
свойств, потому что их не имеет... Слово конь вне связи не есть ни
именительный, ни винительный ед., ни родительный множ.; строго говоря, это
даже вовсе не слово, а пустой звук70.
Наконец, эта дихотомия может быть проведена несколько иначе - и,
вероятно, наиболее полно - через различение статического и динамического
способов представления языка.
A. Внутриязыковыми статическими стабилизаторами значения могут быть
признаны синтагматические отношения в языке - внутренняя форма слова,
правильность предложения, связность текста и т.д. - в той степени, в которой
они представляют семантические правила (композициональность значения). В
этом случае, например, значение слова трубочист определяется значениями
составляющих его морфем.
B. Внутриязыковыми динамическими стабилизаторами значения могут быть
признаны синтагматические (а отчасти и парадигматические) отношения в языке
в той степени, в которой они представляют правила функционирования языка
(смысл как результат некоторого процесса). Процесс употребления знака
отражается в том факте, что знак происходит от других знаков. В этом случае
значение слова трубочист определяется значением выражения чистить трубы (или
тот, кто чистит трубы), послужившего основой номинации. Сюда же относятся
все виды переносов значений, их этимология и вообще все виды семантической
деривации.
II. К внешним стабилизаторам можно отнести закономерности употребления
языка и его функционирования в обществе. Они рассматриваются, с одной
стороны, теориями, актуализующими социальные или бихевиористские аспекты
употребления языка; с другой, аналитическими теориями, возникшими в
значительной степени из развития представлений о значении как о функции
употребления знака. В центре внимания таких теорий находится не столько даже
процесс употребления, сколько сам факт "употребляемости" языка и следующая
из него философская абстракция "обыденного языка".
Все эти теории рассматривают в качестве фактора, стабилизирующего
значения языковых выражений, конвенцию, фактически действующую между членами
языкового сообщества.
Внутриязыковые стабилизаторы значения регулируют ту непроизвольность
знака, которая, по мнению Ю. С. Степанова, была хорошо показана специальными
исследованиями и "в настоящее время не вызывает ни у кого сомнений". Она
действительно настолько хорошо показана в лингвистике, что можно трактовать
ее более точно, чем непроизвольность связи между означающим и означаемым как
двумя сторонами знака. Разделение внутриязыковых стабилизаторов значения на
статические и динамические позволяет предположить, далее, что эта дихотомия
приложима и к внеязыковым стабилизаторам.
Конвенциональность значения как его внешний стабилизатор устанавливается
для отношения знака к обозначаемому им предмету внешнего мира лишь по
основанию употребления этого знака, где сам факт употребления
(употребляемости) знака воспринимается как данность и служит отправной
точкой, а не объектом анализа. Теории референции, явно или неявно признающие
конвенцию источником значения, испытывают хорошо известные трудности с
объяснением употребления языковых выражений в референциально непрозрачных
контекстах. Как представляется, эти трудности могут быть рассмотрены как
связанные именно с привлечением понятия конвенции для объяснения природы
значения. Об этом свидетельствует, в частности, направление развития теорий
референции в сторону увеличения внимания к онтологии указания (теория
родовых терминов) как к более глубокому источнику значения - которое затем
конвенция лишь фиксирует. В таких случаях может утверждаться, что значение,
выполняя указательную функцию, соотносит звуковой комплекс с понятием,
которое тем или иным способом существует вне и помимо знака, и при этом,
возможно, возникает в сознании носителей языка еще до того, как они
конвенционально закрепили за данным понятием особый звуковой комплекс.
Предстоит исследовать, насколько такие представления продуктивны для
разрешения проблем, связанных с рассмотрением понятия конвенции в качестве
стабилизатора значения.
2. ЯЗЫКОВАЯ КОНВЕНЦИЯ
2.1 ОБЩИЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ КОНВЕНЦИИ
Представление о том, что языковые знаки функционируют как бы по
некоторому соглашению об их использовании, вызвано к жизни фактом низкой
(обычно с трудом прослеживающейся или вообще не наблюдаемой) иконичности
знаков естественного языка. Последние не похожи на обозначаемые ими вещи; с
определенной точки зрения представляется естественным предположить, что они
могли бы быть использованы для обозначения чего угодно, и мы - те, кто их
использует - в действительности некоторым образом сделали так, что они
обозначают именно то, что они (в действительности) обозначают, потому что
так или иначе мы пришли к пониманию того, для обозначения чего мы их
используем. Иными словами, ситуация действительного использования знаков
естественного языка может быть рассмотрена как имеющая форму ситуации
существования соглашения об их использовании, действующего между членами
языкового сообщества. Мы могли бы с тем же результатом использовать эти
слова иначе, или использовать другие слова, как это делают члены других
языковых сообществ; тогда ситуация была бы иной, но имела бы ту же самую
форму. Более того: трудно представить себе, какую еще форму она могла бы
иметь.
На вопрос, почему соль называется солью, не только не считаем нужным, но
и не находим никакой возможности ответить. Единственное объяснение этого -
"так говорят"1.
2.1.1 МОДЕЛИРОВАНИЕ КОНВЕНЦИИ
Признание конвенционального характера языковых значений свойственно не
исключительно какой-либо одной философской школе, но является более или
менее общим местом в объяснении природы значения. В то же время основания,
по которым оно может быть оспорено (и было оспорено, например, У. Куайном2)
достаточно очевидны.
Согласно Куайну, предполагаемые языковые конвенции не могут иметь форму
эксплицитного соглашения. Если представить, что употребление языковых
выражений (вообще говоря, естественного языка в целом) регламентируется
соглашением, заключенным между членами языкового сообщества, то возникающий
при этом вопрос таков: на каком языке велось бы обсуждение такого
соглашения? Ведь такое допущение фактически уводит в дурную бесконечность.
Кроме того, мы достоверно знаем о себе, что мы никогда ни с кем не
договаривались об употреблении выражений естественного языка. Мы также
никогда не сталкивались с достоверным описанием факта заключения такого
соглашения. Предложенное описание такого события было бы воспринято нами как
метафора.
Итак, идея конвенции вызывает на уровне обыденной очевидности возражения
двух родов:
1. опытное. Ни мы, ни другие люди не заключали такого соглашения.
2. теоретическое (модельное). Неясно, каким образом могло бы быть
осуществлено заключение такого соглашения.
С такой точки зрения, мы не располагаем такой концепцией соглашения,
которая позволила бы языку быть конвенциональным; мы можем констатировать,
что ситуация действительного использования знаков естественного языка имеет
форму ситуации существования соглашения об их использовании, но мы не можем
сказать, в силу чего она имеет такую форму. Мы можем продолжать разделять
такой подход, как и сам Куайн, но мы не приблизимся тем самым к лучшему
пониманию языка. Поэтому даже продолжая использовать миф о языковой
конвенции, мы должны иметь в виду, что в действительности речь идет о не
более чем о регулярностях, наблюдаемых в нашем использовании языка, и это -
все, о чем у нас есть основания говорить в этой связи.
Тем не менее разговор о более отвлеченном понятии, чем эмпирически
фиксируемая регулярность в употреблении знаков, оправдан уже в том
отношении, что все члены языкового сообщества способны отличить правильное
употребление от неправильного; правила, которым можно следовать, так или
иначе существуют в сознании членов сообщества. Принятие этих правил,
согласие им следовать может быть описано через разделение некоторого
соглашения - подобно тому, как это происходит с формальными (искусственными)
знаковыми системами, когда некоторое количество людей договаривается между
собой о значении определенных знаков. Можно предположить, что значение
знаков естественного языка также имеет форму условного значения.
Для формальных языков такое описание было предложено, например, К.
Айдукевичем в концепции "радикального конвенционализма". Айдукевич вводит
такие логические понятия языка, переводимости и т.д., которые не могут быть
адекватными соответствующим понятиям лингвистики: он накладывает на них
настолько жесткие ограничения, что для естественных языков они оказываются
неприменимыми. Тем не менее они могут, с его точки зрения, рассматриваться
как упрощенные схемы, идеализированные модели лингвистических объектов3.
Если понимать язык как систему выражений, наделенных значением, то для
его однозначной характеристики необходимо и достаточно установить запас
выражений, а также значения, принадлежащие выражениям в этом языке. С такой
точки зрения, устанавливая значения выражений, мы тем самым устанавливаем
возникающие между ними связи, на основании которых можно сформулировать
некоторые правила употребления выражений, называемые правилами значения.
Рассмотрим два примера:
1. Если кто-либо, говорящий на русском языке, отказывается признать
выражение "Треугольник имеет три угла", то мы с полным правом можем сделать
вывод, что этот человек связывает со словами этого выражения не те значения,
которые принадлежат им в русском языке. То же самое можно сказать, если
кто-нибудь признает выражение "Иван старше Петра" и одновременно отрицает
"Петр моложе Ивана", или же признает "Если А, то В" и предыдущий член этого
выражения "А", но вместе с тем отрицает "В". Если мы пользуемся значениями,
которые имеют слова этих выражений в русском языке, мы обязаны признавать
выражения, вытекающие из первых.
2. Если кто-либо испытывает чувство боли и вместе с тем отказывается
признать выражение "болит", то он связывает с этим словом не то значение,
которое принадлежит ему в русском языке.
Отсюда можно установить следующие правила: только тот пользуется
выражениями языка L в значении, которое они имеют в этом языке, кто всегда,
находясь в ситуации S, готов признать выражение типа Т. Такого вида правила
Айдукевич и называет правилами значения языка.
Он выделяет три вида правил:
1) аксиоматические правила значения, указывающие те выражения, отрицание
которых, независимо от ситуации, в которой это отрицание происходит,
указывает на нарушение присущих данному языку значений;
2) дедуктивные правила значения, выделяющие пары выражений такого вида,
что, признав первое выражение, нужно быть готовым признать и второе, если не
нарушать значений, присущих словам данного языка;
3) эмпирические правила значения, ставящие в соответствие опытным данным
определенные выражения, которые нужно признавать, чтобы не нарушать значений
слов данного языка.
В приведенных выше примерах выражение "Треугольник имеет три угла"
является аксиомой языка и подчиняется аксиоматическому правилу. Два
последующих примера иллюстрируют дедуктивные правила, и, наконец, четвертый
подчиняется эмпирическому правилу значения.
Таким образом, совокупность правил значения языка при наличии
определенных данных опыта выделяет класс предложений этого языка вместе с
суждениями, образующими их значения. Мы не можем их отрицать, не нарушая
значений слов этого языка. К ним принадлежат:
1) предложения, являющиеся, в силу своей тавтологичности, аксиомами
языка, признание которых не зависит от ситуации;
2) предложения, признавать которые нас вынуждают эмпирические правила
значения при наличии определенных опытных данных;
3) предложения, которые можно вывести на основе дедуктивных правил из
аксиом или высказываний, установленных с помощью эмпирических правил
значения.
Выделение этих типов правил позволяет Айдукевичу ввести понятия
связанного и замкнутого языка.
Связанный язык. Два выражения называются непосредственно связанными по
смыслу в тех случаях, когда:
* оба входят в состав одного и того же предложения, продиктованного
аксиоматическим правилом значения, либо
* оба входят в состав одного и того же предложения, продиктованного
эмпирическим правилом значения, либо
* оба содержатся в одной и той же паре предложений, связанных дедуктивным
правилом.
Если все выражения какого-либо языка нельзя разложить на два непустых
класса так, чтобы ни одно из выражений первого класса не было
непосредственно связано по смыслу с каким-либо выражением второго класса, то
такой язык Айдукевич называет связанным языком. В противном случае язык
будет несвязанным.
Замкнутый язык. Язык является открытым, если существует другой язык,
содержащий все выражения первого с теми же самыми значениями, но в который
входят также выражения, не содержащиеся в первом языке, причем по крайней
мере одно из этих выражений непосредственно связано по смыслу с каким-либо
выражением, содержащимся также и в первом языке. Язык, который не является
открытым, называется замкнутым. Открытый язык беднее, чем соответствующий
ему замкнутый. В открытом языке можно увеличить запас выражений, не изменяя
их значения, и таким образом преобразовать его в замкнутый язык. Если же
замкнутый язык дополнить новыми выражениями, то он перестанет быть связанным
и распадется на два самостоятельных языка.
Система всех значений, принадлежащих выражениям замкнутого и связанного
языка, составляет понятийный аппарат данного языка, а совокупность суждений,
образованных из элементов этого понятийного аппарата и навязанных нам
правилами значения на основе опытных данных, можно назвать картиной мира,
связанной с этим понятийным аппаратом.
Основной тезис радикального конвенционализма Айдукевич формулирует
следующим образом:
..Все суждения, которые мы признаем и которые составляют нашу картину
мира, не являются еще однозначно детерминированными опытными данными, а
зависят также от выбора понятийного аппарата, с помощью которого мы
отображаем данны
...Поділитися у соцмережах
