Жанр: Философия
Стабильность значения
...ые лингвистические средства. И наоборот, усвоив вместе с языком
привычку постоянно дифференцировать два вида знания посредством таких слов,
как французские соnnaitrе и savoir, трудно отвлечься от соответствующих
различий и мыслить "знание вообще". Здесь оформление мысли оказывается
неотделимым от создания самой мысли, от ее содержания. Язык уже настойчиво
навязывает то или иное обобщение и различение в осознании отдельных фактов
действительности.
В результате того, что каждый язык представляет собой индивидуальную,
неповторимую систему языковых значений, отдельные значения, входящие в
систему данного языка, часто оказываются несоизмеримыми со значениями
другого языка, и в силу этого перевод теоретически кажется невозможным.
Однако можно предположить, что при теоретической непереводимости перевод
существует практически вследствие того, что значения того и другого языка
обозначают одну и ту же действительность, и поэтому имеется возможность с
помощью сочетаний значений дать на любом языке приблизительный эквивалент
данному значению любого другого языка. Чем более простое значение мы берем,
тем с большим основанием можем говорить о непереводимости и отсутствии
адекватности. Чем более сложным является значение, тем более близкий
возможен перевод, так как в определенном пределе совокупность значений
одного и другого языка отражает одну и ту же внешнюю действительность. Но
каким образом все же мы могли бы быть уверены в том, что система значений
языка хопи в целом совпадает с системой английского? Ссылка на одну и ту же
внешнюю действительность ничего не доказывает, потому что в лексических
значениях первого языка могли отразиться (в силу специфических условий жизни
и деятельности) одни стороны этой действительности, а в лексике второго
языка - другие ее стороны и аспекты.
Наше восприятие внешнего мира всегда понятийно направлено. Направленность
зрения проявляется уже в том, например, что мы способны рассматривать
фотографию как образ, вид дома. При этом мы не видим самой фотографии -
бумаги с черно-белыми пятнами. Наоборот, шестимесячный ребенок, который уже
очень хорошо узнает мать, не может "увидеть" ее на фотографии. Таким
образом, то, что мы способны увидеть в окружающем нас мире, какие "предметы"
мы выделяем в нем, - зависит от разработанности наших понятий или (что в
данном случае одно и то же) от содержания лексического состава языка.
Вопрос, возникающий в этой связи, возвращает нас к понятию "замкнутого
языка" Айдукевича: итак, накладывает ли структура языка какие-либо
ограничения на его лексический состав или же лексика (понятийный аппарат)
может безгранично расширяться?
Так, в работах противников гипотезы лингвистической относительности
(например, Макса Блэка) предполагается, что структура языка не накладывает
каких-либо существенных ограничений на лексику и соответствующий ей
понятийный аппарат. С такой точки зрения различия между языками в лексике
интерпретируются как эмпирический факт, а не как логическая необходимость53.
Из этого обстоятельства следует отсутствие принципиальных ограничений круга
понятий у носителей данного языка, поскольку он может быть пополнен, а
следовательно, и картина мира, сложившаяся на базе их языка и
соответствующей понятийной системы, может быть тождественной другим картинам
мира, связанным с иными языковыми системами.
В самом деле, естественный язык представляет собой открытую систему в том
отношении, что если в языке нет слова для выражения какого-либо нового
понятия, то последнее может быть передано словосочетанием, заимствованным из
другого языка, или специально придуманным словом. Отсюда различия в
структуре языка определяются экстралингвистическими факторами: характером и
историей культуры сообщества носителей данного языка и т.д.; язык же
является открытой системой, с такой точки зрения, прежде всего по двум
обстоятельствам:
1. Язык стремится зафиксировать все явления внешнего мира и все отношения
между ними, при том, что существует неограниченное количество фиксируемых
явлений, которые к тому же постоянно изменяются.
2. Язык стремится зафиксировать явления в соответствии с максимально
эффективной системой правил действия (метаязыком). Но и эти правила тоже
постоянно меняются в связи с изменениями лексики языка и непрекращающимися
попытками улучшить сами правила.
Однако в такой форме язык может быть описан только в идеале. Чем ближе
описание языка к реальным практическим целям, тем оно конкретнее и
замкнутее. Прикладные исследователи изначально определяют, какие ограничения
они устанавливают при описании, какие цели ставят перед собой, каков будет
состав отобранной лексики и грамматики и как придется работать над
отобранным материалом. Результатом их усилий всегда будет замкнутая языковая
система, более или менее отличная от своего открытого идеала. Овладение
рядом замкнутых систем позволяет изучающим ту или иную языковую систему
выработать навыки работы с материалом и приближает его к максимальному
овладению системой. Постижение естественного языка продолжается для человека
всю жизнь; сама система этого языка находится при этом в состоянии
постоянного изменения, и попытки полностью постичь ее поэтому никогда не
могут быть завершены.
Поэтому когда мы говорим об описании естественного языка как открытой
системы, в действительности мы говорим скорее о его описании как системы
замкнутых систем. Отвлекаясь от некоторого технического различия в
определении замкнутого языка у Айдукевича и Тарского, можно сказать, что
выделение последним отдельного языка, в котором формулируются утверждения о
семантических свойствах исходного объектного языка, в определенном смысле
призвано именно преодолеть дихотомию открытого и замкнутого языков путем
представления открытого языка в виде системы замкнутых языков. Такой подход
соответствует результатам, описанным в 2.2.2 в связи с идентификацией
значений в референциально непрозрачных контекстах. Поэтому при обращении к
эпистемологическим основаниям дистинкции концептуальной схемы vs. содержания
мира оказывается, что основания верификации значений обнаруживаются в ее
первой части. Иными словами, истинность выражения может быть описана как
истинность относительно некоторой концептуальной структуры.
В самом деле, относительность истины представляется непременной
предпосылкой, если мы пытаемся говорить о конвенциональности значения,
удерживая при этом представления о связи значения языкового выражения с
условиями его истинности.
2.4 КОНВЕНЦИОНАЛЬНОСТЬ ЗНАЧЕНИЯ КАК ОТНОСИТЕЛЬНАЯ ИСТИННОСТЬ
2.4.1 СОГЛАСОВАНИЕ КОНЦЕПТУАЛЬНЫХ СХЕМ
Релятивистские представления обычно развиваются в терминах когерентной
теории истины54, восходящей в современной традиции к Ф. Брэдли. Согласно
когерентной теории, мера истинности высказывания определяется его ролью и
местом в некоторой концептуальной системе. Чем более связны, или согласованы
между собой (coherent) наши идеи, тем в большей степени они истинны55.
Вопрос о том, может ли когерентная истинность быть использована для
определения значения в рамках условие-истинностного подхода, остается
недостаточно проясненным. Однако следует отметить, что для такой
семантической теории оказалось бы справедливым ограничение Куайна,
определяющее аналитически истинные утверждения языка L как не более чем
имеющие соответствия в заданном классе аналитических утверждений этого
языка.
Для преодоления подобной узкой аналитичности и выхода за пределы
отношений языковых выражений друг к другу может быть использована модель
истинностного релятивизма Джека Мейланда, остающаяся в пределах
корреспондентной истинности. Согласно Мейланду, понятие абсолютной (в
противовес относительной) истины представляется понятием двухместного
отношения между языковыми выражениями, с одной стороны, и фактами или
состояниями дел, с другой. Понятие относительной истины может быть
представлено как трехместное отношение между суждениями, миром и третьим
термином, которым может быть любой человек, картина мира, историческая или
культурная ситуация и т.д.
Отношение, обозначенное выражением "абсолютная истина", может без
привлечения дополнительных понятий быть рассмотрено как корреспондентное.
Если релятивист будет использовать этот тип представления отношения, то он
скажет, что "P истинно относительно W" ("P соответствует фактам с точки
зрения W")56, где место W могут занимать люди, наборы принципов, картины
мира или ситуации:
концептуальные схемы, концептуальные рамки, лингвистические рамки, формы
жизни, режимы речи или мысли, Weltanschaungen, дисциплинарные матрицы,
парадигмы, совокупности абсолютных пресуппозиций, точки зрения, перспективы
или миры57.
Размышляя о том, почему Гуссерль мог рассматривать любое понятие истины
как необходимо включающее понятие абсолютной истины, Дж. Мейланд приходит к
выводу, что Гуссерль
считал абсолютную истину соответствием действительности и полагал, что
любая форма или разновидность истины должна включать соответствие с
действительностью... Гуссерль и другие абсолютисты совершают большую ошибку,
принимая, что относительная истина должна либо вообще не существовать, либо
быть разновидностью абсолютной истины58.
Существенно для этой позиции то, что понятие относительной истины здесь
не включает в себя понятие абсолютной истины59. С такой точки зрения, мы не
можем рассматривать форму относительного истинного выражения как правильно
выраженную в виде: "P истинно относительно W", так как это поднимает вопрос:
"что значит "истина" в этом выражении?" Форма этого вопроса подразумевает,
что простейшим ответом на него является "абсолютная истина" - включающим,
таким образом, понятие абсолютной истины в наше понятие относительной истины
в качестве его составной части.
Мейланд предлагает способ записи выражения "P истинно относительно W" с
единым предикатом: "P ИСТИННО-ОТНОСИТЕЛЬНО-W", где компонент "истина" не
имеет независимой семантической роли и должен рассматриваться как
механическая составляющая термина "истинно-относительно-W", подобно тому,
как "cat" в качестве фрагмента слова "cattle" не означает "животное
семейства кошачьих"60.
Эта аналогия вызывает заслуженные нарекания61. "Истина" в
"истинно-относительно-W" значима уже потому, что речь идет о концепции
относительной истины, а не чего-то еще. В каком смысле вообще можно
говорить, что обе концепции - абсолютной и относительной истины - являются
концепциями истины? Для ответа на этот вопрос, возможно, требуется более
общее понятие истины, имеющее по крайней мере два раздела. Либо понятие
"истина" в "истинно-относительно-W" должно предполагать эту более широкую
концепцию, либо понятие "истинно-относительно-W" должно означать вид или
отдел более общего понятия истины, где абсолютная истина будет другим,
коррелятивным видом. В последнем случае понятие "истинно-относительно-W"
будет значимо только как целое и будет обозначать понятие относительной
истины в рамках более широкого понятия истины.
Каким образом такое более общее понятие истины могло бы включать эти два
подмножества? Если мы хотим выразить понятие относительной истины в
контексте некоторой корреспондентной концепции истины, то нам следует
различать соответствия с двумя и с тремя терминами. Другими словами, мы
можем включить и абсолютную истину, и относительную истину в более общее
понятие соответствия с действительностью, хотя эти два типа соответствия
могут значительно отличаться друг от друга62.
Понятие соответствия с действительностью, используемое традиционной
корреспондентной теорией истины, исходит из достаточно ясных интуитивно,
хотя и уязвимых для критики допущений. Имеется "внешний" мир, только один
мир (или один из "возможных миров" или положений дел), и имеется объективный
способ, которым мир существует. Люди обладают теми или иными концепциями
мира и способа его существования и выражают суждения о том, каким является
мир. Эти выражения могут соответствовать тому, каким мир фактически
является, или же они могут не соответствовать этому.
Располагает ли релятивизм таким понятием соответствия с тремя терминами,
которое было бы так же легко интуитивно схватываемо с очевидной ясностью
здравого смысла? Каким образом концептуальная схема W могла бы удовлетворить
эти требования?
Очевидно, что любое P будет использовать категории и понятия W, но вряд
ли это поможет уточнить взгляды релятивиста. Даже с точки зрения абсолютиста
любое P использует некоторое W, но затем, после того, как смысл Р
установлен, истинность/ложность P является лишь вопросом двухместного
отношения P и действительности. Действительность либо является такой, что P
соответствует ей, либо нет. Если нет, то проблема может состоять в том, что
W, использованное P, таково, что мир не содержит вещи, постулируемые W (и
принимаемые P), и, таким образом, P, предполагающее W, не будет
соответствовать действительности этого мира. Но допускать подобное означает
просто обратить внимание на один из возможных источников несоответствия P и
действительности мира; здесь еще нет оснований для рассмотрения
истинности/ложности как некоторого вида специфического отношения с тремя
терминами. Но если истинность выражения зависит от его способности служить
ответом на вопрос о том, какова действительность, то мир выступает в
качестве истинностного оператора выражений. Именно это отношение может быть
выражено как "Р соответствует фактам с точки зрения W".
С абсолютистской точки зрения мир существует одним определенным способом,
обладает определенной структурой, т.е. его части находятся в определенных
отношениях и т.д., и эта структура открыта для фиксации в истинных
выражениях.
Например, представляется ясной интуиция, согласно которой содержание мира
состоит из частей различных родов или классов (natural kinds), и эти
категории - естественные рода - таким образом реифицированы, а не просто
наложены на содержание мира как некоторая искусственная классификация63.
Термины естественных родов существенно отличаются от других знаков языка
тем, что они требуют "понимания" или "знания" того, что они означают. Так,
они отличаются от общих терминов вида "треугольник" или "холостяк" тем, что
последним легко дать дескриптивное определение, содержащее необходимые и
достаточные условия для того, чтобы выделить эти объекты единственным
образом. Но такого типа определения нельзя применять для естественных родов.
Можно, скажем, предложить определение "тигр - это четвероногое полосатое
животное", но это и подобные ему определения имеют серьезные недостатки.
Если тигр потеряет одну ногу и станет трехногим, он от этого не перестанет
быть тигром; в то же время удовлетворяющая этому определению кошка - не
тигр, и т.д. Поэтому необходимо обращение к более сущностным свойствам,
выражающим внутреннюю структуру таких объектов.
Категоризация может фиксировать естественные рода как некоторые
идентичности способов существования различных частей мира. Но в таком случае
термины естественных родов и термины конвенциональной категоризации
указывают на различные - обладающие различным онтологическим статусом -
категории содержания мира.
Выражение, указывающее на некоторые естественные рода и на связи между
ними, способно быть истинным в отношении прямого соответствия миру. Либо мир
таков, что он содержит эти рода, и они состоят в этой связи, либо нет. Это
прямое двухместное отношение, которое может быть использовано для прояснения
характера референции абсолютно-истинного выражения. "P абсолютно истинно"
будет означать в таком случае: "мир таков, что в его содержание входят
элементы тех родов, на которые указывает P, и эти элементы состоят в той
связи, на которую указывает P".
Напротив, выражения, указывающие на некоторые конвенциональные классы и
на связи между ними, не могут быть истинны в отношении такого же прямого
соответствия миру, как абсолютно-истинные выражения, потому что они
оперируют категориями, находящимися в ином отношении к содержанию мира. Эти
категории принадлежат некоторой концептуальной схеме, так или иначе не
тождественной содержанию мира. В результате возникает трехместное отношение
между выражением, миром и конвенциональной концептуальной схемой,
ассоциированной с выражением. "P истинно относительно конвенциональной
концептуальной схемы W" будет означать в таком случае: "мир таков, что его 2.4.2 ОНТОЛОГИЧЕСКИЙ СТАТУС КОНЦЕПТУАЛЬНЫХ СХЕМ
Если выражение P истинно как относительно W1, так и относительно W2, то
это означает, что и W1, и W2 располагают достаточными концептуальными
ресурсами для того, чтобы быть сопоставимыми друг с другом. Но если бы это
был единственный вид взаимоотношений концептуальных схем, связанных с
предложениями, указывающими на один и то же феномен, то релятивистская
концепция работала бы в конечном итоге совершенно аналогично абсолютистской.
Различие между концептуальными схемами сводилось бы к тому тривиальному
факту, что некоторый идиолект может содержать простые предикаты, объему
которых в некотором другом идиолекте не соответствует ни один простой
предикат или не один предикат вообще - и, соответственно, отождествление
владения языком и владения концептуальной схемой, в духе Дэвидсона, было бы
оправдано. Тем не менее наличие общей для двух идиолектов онтологии,
содержащей понятия, которые индивидуализируют одни и те же объекты, само по
себе еще не гарантирует пересечение концептуальных схем носителей этих
идиолектов. Поскольку содержание мира может быть отражено в различных
концептуальных схемах различным образом, поскольку оно открыто для различных
способов концептуализации, в том числе и для несоизмеримых72 - постольку
регулятив, управляющий взаимным согласованием концептуальных схем, должен
быть открыт для онтологического анализа.
В самом деле, если мы скажем, что все истинные выражения истинны
относительно концептуальной схемы конвенциональных классификаций, связанных
с обсуждаемым выражением, то такой тезис может быть оспорен на
непосредственном основании собственного истинностного статуса. Если сам
тезис истинен лишь относительно, то он, если истинен, опровергает сам себя,
составляя собственный контрпример73. Если же, с другой стороны, тезис
относительной истины приемлем для сообщения о себе, значим относительно
самого себя, тогда, в силу того, что он может являться в лучшем случае лишь
относительно истинным, он сам сужает свою значимость, снижает свою
релевантность для того, для кого относительная истина релятивизована к
другой концептуальной схеме.
Поэтому, возможно, следует ограничить область применения понятия
относительной истины выражениями о содержании мира, т.е. выражениями
объектного языка. Такое ограничение соответствовало бы онтологическому
тезису о конвенциональной категоризации содержания мира: в центре
оказываются выражения о содержании мира, а не метавыражения, заключающие о
содержательных выражениях. П. Давсон-Галле формулирует такой ограниченный
тезис относительной истинности объектно-языковых выражений следующим
образом:
истинное выражение объектного языка истинно относительно концептуальной
схемы конвенциональных категоризаций, связанных с обсуждаемым выражением74.
Такое определение, будучи метаязыковым выражением, избегает
самореференции и тем самым самоопровержения через представление
контрпримера.
Однако вместе с тем выражения объектного языка, о которых оно заключает,
также являются, в свою очередь, частью содержания мира, и поэтому
заключающее о них выражение также может быть рассмотрено как выраженное на
объектном языке. С такой точки зрения, проблема онтологического статуса
конвенциональных категоризаций не может учитывать различие между
выражениями, использующими непосредственно указывающие на содержание мира
понятия, и метавыражениями относительно таких выражений. Если это так, то
надежда избежать самоопровержения релятивизма, ограничивая область его
приложения, не оправдывается.
Тем не менее прояснение этого различия важно для завершения описания того
механизма, с помощью которого происходит взаимное согласование
концептуальных схем. В ходе такого согласования языковое выражение
подвергается интерпретации - которая, как известно, может иметь один из двух
видов: описание в других знаках того же кода (парафраз) либо описание в
знаках другого кода (перевод). Систематическое знание языка как языковая
компетенция говорящего или слушающего предшествует интерпретации языкового
выражения и конвенционально по природе75. Для того, чтобы показать пределы
взаимного согласования концептуальных схем, следует выяснить, чт( именно
может выступать в роли интерпретационного кода в концептуальных схемах - и,
соответственно, в каком отношении находится интерпретационный код к
содержанию мира.
Мы уже видели, что позиция, отождествляющая владение языком с владением
концептуальной схемой, не является продуктивной для объяснения конвенции как
стабилизатора значения. Мы приняли, далее, что концептуальная схема - это
нечто большее, чем аналитический набор аксиом, с которым сравнивается
выражение Р для установления его истинности, поскольку использование набора
неинтерпретированных выражений в качестве релятивизатора сталкивается с
непреодолимыми трудностями76. Определив это "нечто большее" как систему
ментальных репрезентаций, мы должны теперь показать, каким образом эта
система может выступать в роли интерпретационного кода, т.к. в противном
случае обсуждение конвенциональности значения в предложенном здесь
направлении остается неполным.
Объявляя противопоставление концептуальной схемы эмпирическому содержанию
"третьей догмой эмпиризма" (вслед за двумя Куайновыми -
аналитико-синтетической дистинкцией и редукционизмом), Дэвидсон исходил из
того, что как аналитико-синтетическая дистинкция, так и концептуальный
релятивизм, по его мнению, объяснимы в терминах идеи эмпирического
содержания. Дуализм синтетического и аналитического является дуализмом
предложений, которые истинны вследствие как своего значения, так и
эмпирического содержания, и предложений, истинных лишь благодаря своему
значению и не имеющих никакого эмпирического содержания. Однако поскольку мы
считаем, что все предложения имеют эмпирическое содержание, которое
объясняется через референцию к внеязыковому миру, постольку мы не можем
отказаться от идеи эмпирического содержания. Таким образом, вместо
аналитико-синтетического дуализма мы получаем дуализм концептуальной схемы и
эмпирического содержания.
Трудно не согласиться с Дэвидсоном в том, что описанный им дуализм не
может быть представлен в рациональной форме77, но отсюда еще не ясно - и не
видно, как может быть прояснено, - каким образом концептуальная схема может
быть описана в терминах соответствия некоторой внешней ей сущности.
Возможно, у эмпиризма была всего лишь одна догма, а именно - сама идея
"эмпирического содержания". Говорить о конвенциональности "данного" возможно
лишь постольку и лишь в том отношении, что собственно "данными" полагаются
ощущения и другие явления сознания, которые мы не можем не воспринимать как
таковые. Мы не можем принять, что мир находится у нас в голове;
следовательно, явления сознания, на основании которых мы заключаем о мире,
сами им не являются. То предположение, согласно которому именно эти явления
и являются миром, неудовлетворительно уже в силу того, что их наиболее
сущностное свойство - как раз свидетельствовать о мире, "быть направленными
на объект". У нас нет никаких других свидетельств о мире, кроме феноменов; о
мире и о самом его существовании мы заключаем из факта невозможности (по
крайней мере, без специальных технических ухищрений) воспринимать явления
нашего сознания иначе, чем относящимися к чему-то внешнему по отношению к
ним.
Репрезентация предмета включает нас в определенную заданность,
позволяющую нам воспринимать предмет именно в качестве такового. Такие
представления могут быть свойственны радикальной позиции, согласно которой
не существует трансцендентной по отношению к сознанию реальности. Но и если
мы будем рассматривать вещь (например, снег) даже с диаметрально
противоположных позиций - как, скажем, материальный предмет, принадлежащий
объективному миру, - то мы тем более не станем отрицать, что содержанием
нашего сознания является не сам снег, а некоторая психическая сущность,
ментальная репрезентация снега, "означаемое" в соссюровском понимании. Эта
репрезентация существует в качестве таковой лишь одним способом: имея свое
бытие вне себя. Сам
...Закладка в соц.сетях
