Жанр: Философия
Сочинения
...ыми радикальными и
безусловными отрицаниями всех относительных ценностей. Вспомним мрачное осмеяние
отечественного строя в Горгии. Вспомним, что в Теэтете с пафосом анархиста
сущность власти Платон сводит к умению выдоить больше молока с пасомых (174 Е).
Вспомним, что в Федоне с горьким сарказмом Платон отрицает всякую добродетель у
людей, живущих в естественной связанности с функциями тела. Их храбрость — из
трусости, их здравомыслие — из бессмыслия. Платон договаривается даже почти
буквально до положения, потом приписывавшегося бл. Августину: их добродетели —
блестящие корки. Стоит только всмотреться в
трансфинитную
структуру этих
суждений и в тонический их радикализм, чтобы представить себе неизбежный ответ
Платона на вопрос:
А что же такое Эрос?
В точном соответствии с этими
суждениями Платон должен был бы ответить:
Эрос, бестелесная сущность, будет
познан нами лишь после смерти. О нем говорить не будем. Что же до Эроса во всей
области земной телесности, то он есть знак всех фантазм и призраков и сам —
величайший обман. Прикидываясь любовью, он есть последний принцип своекорыстия,
и что бы ни говорили все им плененные — философ должен сказать: „Эрос учит
любить свои жертвы волчьей любовью"
.
513
Но мы осмеливаемся утверждать больше: Платон не только должен был бы так
отвечать, он так фактически отвечал. То, что нам представилось сначала догадкой,
находит решительные текстуальные подтверждения при пристальном чтении творений
Платона. Первую часть ответа мы находим в Федре. И тогда лишь, по-видимому, мы
достигнем постижения, по которому томимся и любовниками которого мы себя
называем, когда мы скончаемся. Ибо если в союзе с телом нельзя ничего знать
чисто — то познание истины либо мы никогда не приобретем, либо приобретем после
смерти (66 Е). Эти слова поистине замечательны. Они бросают луч яркого света на
внутреннюю жизнь Платона. Верный эротике Сократа, — говорят эти слова (
мы...
себя называем эротиками
), Платон даже в период крайнего своего ухождения от
жизни не оставлял почитания Эроса, но только почитание это вылилось в крайне
парадоксальные формы. В самом отрешеннейшем и аскетичнейшем из своих творений.
Платон называет себя эротиком или
любовником истины
(###) и о постижении
истины говорит в терминах эротических (### *). Это значит: отрицание Эроса в
жизни Платона ни разу не доходило до отрицания бестелесной сущности этого бога.
Но это же самое показывает, до какой степени отрицания Эроса доходил Платон. Вне
отрицания оставалась только бестелесная сущность Эроса, которая помещалась в
отрешенный мир всех других сущностей и не имела никакого органического отношения
ко всей сфере душевно-телесного бытия земного. Этот благой, почитаемый Платоном,
отрешенный, сверхчувственный Эрос не имел никакой части в психо-физической жизни
космоса или человеческого организма. Как и все другие сущности, он требовал
отделения и отрешения души от тела
и свое настоящее явление обещал лишь после
окончательного отделения души от тела, т.е. после смерти — ###** Другими
словами, Эрос сверхчувственный условием своего явления ставил совершенное
отречение от Эроса чувственного и, как видно из дальнейших слов Платона (17 BD),
по отношению ко всему телесному, т. е. к Эросу чувственному, предписывал целую
систему воздержаний и очищений. Это значит, почитание Эроса как исключительно
бестелесной сущности последовательно приводило Платона к безусловно
пессимистической оценке всех явлений Эроса простонародного и радикальноаскетической
концепции страсти вообще. Платон по своей стремительности и тут не
мог удержаться на
золотой серединке
и свое борение с Эросом
связующим
обострил до абсолютности, до математической предельности.
Записью этого абсолютного отрицания, выношенного и выстраданного в
предшествующий период, и является первая речь Сократа. В только что обрисованной
перспективе она приобретает значение громадного биографического документа. С
возможной для историка несомненностью устанавливается таким образом духовнобиографический
контекст, в котором надлежит читать эту речь, благодаря чему
впервые делается возможным понимание ее огромного смысла, поистине приподымающее
завесу над целым периодом внутренней жизни Платона. Но так как жизнь Платона мы
будем исследовать в своем месте, то, не отклоняясь в сторону, используем
полученный результат в строгих пределах нашей теперешней темы. Конкретно
биографическое толкование первой речи Сократа дает чрезвычайно много для
понимания анализируемого нами Федра и делает целый ряд важнейших указаний на
искомое нами
солнечное постижение
.
Прежде всего перед нами открывается истинный и глубокий смысл Палинодии *,
играющей существенную роль в драматическом развитии диалога. Если в Федре
имеется солнечная запись, если постижение солнца было истинным и верховным
событием в духовной жизни Платона, если это событие открыло ему новую грань
сознания и из прискорбного и отрешенного состояния перевело в состояние
восторженного дифирамбизма, если, наконец, как мы имеем все основания
догадываться, солнечный экстаз Платона связан с новым эротическим опытом и с
новым постижением Эроса, — то нам станет более чем понятной и внутренно
обоснованной необходимость для Платона некоего акта умственного покаяния и
катартического действия перед дифирамбическим сообщением. Прежде чем говорить о
своем причащении (###) изобильными дарами Эроса, Платон, столь долго и упорно
боровшийся против него, должен был чувствовать религиозную потребность
исповедать свое долгое непризнание всесвязующего сына Киприды и свою
принципиальную
неправо-безумствующую
вражду против него. Это объсняет
подлинные причины весьма странного, загадочного и в то же самое время глубоко
знаменательного поведения Сократа. Во-первых, Платон заставляет произнести
чуждую ему речь, точно и безжалостно воспроизводящую отрешенное отрицание Эроса,
пережитое Платоном в период первоначального и скорбного вхождения в мир истинных
предметов. Во-вторых, речь эта обставляется целым рядом художественных
подробностей, подчеркивающих катартический ее смысл: Сократ перед произнесением
ее закрывает лицо в знак стыда или внутреннего несогласия с ее содержанием и в
то же время не может ее не сказать по мотивам внутренним, а не внешним (ни с чем
внешним Сократ не считался). Вот эта-то внутренняя необходимость вслух сказать
то, что стыдно сказать, чего хотелось бы не говорить, и есть несомненная черта
покаянно-катартического действия. Далее: сказав то, что ему нужно было сказать,
Сократ решительно отказывается говорить вторую речь, требуемую Федром. Это
значит: Сократ без труда не произнес бы и первой речи, если б это Платону не
нужно было в его, платоновских, целях. Кроме того, как было уже отмечено, свое
отрицание Эроса Сократ вкладывает в уста эротика, лишь прикидывающегося неэротиком,
и это как две капли воды схоже с пережитым отношением Платона к Эросу.
С Эросом связующим Платон враждовал из особого
идеалистического
почитания
Эроса отрешенного.
Но то, что Платон заставляет делать Сократа, далее, — еще знаменательнее. После
произнесения речи Сократ испытывает внутреннее движение
демона
.
Это привычное
божественное знамение
либо удерживало Сократа от совершения чего-нибудь
недолжного, либо заставляло его почувствовать недолжность уже совершенную. Тут
уже с Сократом происходит нечто более многозначительное. Движение демона не
позволило ему перейти речку. Этот отрицательный запрет не говорил еще ничего
положительного и отнюдь не внушал, что именно должен был дальше делать Сократ.
Но Сократ дальше испытывает положительное и определенное внушение: очиститься от
оскорбления, нанесенного божеству его первой речью, и это внушение исходит уже
не от внутреннего демона, а из некоего внешнего источника. Сократу чудится, что
он слышит
какой-то голос
(###). Если мы вспомним, что по выразительным
подчеркиваниям Платона эта часть происходит в последние минуты, предшествующие
зенитному расцвету солнца, если мы вспомним еще, что по глубоко-мистическим
представлениям народной религии полдень был излюбленным часом особенной
игры
и
особых явлений Пана, когда внезапно слышался и так же внезапно обрывался
голос великого бога, вызывающий трепет и священное содрогание сердца, — тогда мы
поймем, какою художественною правдивостью и каким религиозным реализмом
проникнута каждая деталь композиции Федра. Первое покаянное внушение исходит от
какого-то внешнего полуденного
гласа
, расслышанного Сократом, и это
паническое
содрогание Сократова духа делается новым поворотом беседы,
взлетающей после сего на такие высоты солнечного дифирамбизма, которые
решительно господствуют над всеми другими энтузиазмами и экстазами Платоновой
мысли. Видимо, и внешне подчеркнутая
палинодия
рождается из этого панического
содрогания и как бы раскрывает в слове и смысле то, что целостно и темно
прозвучало в Сократовом сердце. Сократ формально отрекается от своей первой
речи, называя ее
ужасной
и
нечестивой
, и формальность и особая
торжественность этого отречения подчеркивается тем, что ему находится удачно и
ярко выраженная аналогия. Как Сте-зихор, пораженный слепотою за порицание Елены,
вернул себе зрение палинодией и, наученный спасительными музами, потом говорит
обратное тому, что только что пел,
нет, не верен мой стих: ты не всходила на
разубранный корабль и в Пергам Троянский не плыла
*. — Так Платон заставляет
Сократа проделать весь обряд покаяния, принять всю классическую Стезихорову
форму палинодии и в его лице кается сам, и кается действительно, драматически,
воспроизводя свой старый образ мысли и тут же на глазах у своего умопостигаемого
зрителя его изменяя и заменяя другим. Это яркий пример чистосердечия Платона и
замечательная
антиципация
новозаветной метанойи **. При этом Платон, с
Эсхиловой важностью говоря о глубочайшем, интимном
своем
, совершенно оставляет
в стороне свое малое, психологическое
я
. Его интересует сущность, а не
переживания
, он раскрывает с величайшею лирическою правдивостью
транссубстанциацию мысли, в нем происшедшую, и с небрежностью истинного великана
духа, еще не развращенного
психологиею
, опускает всю субъективно-душевную
сторону переворота. Вот почему так бесконечно личен и индивидуален Платон в
каждой строчке своих творений и в то же время никогда не говорит о себе [1]. В
его писаниях все говорит о нем, и ни разу не встре1
Грот правильно говорит: Не never speaks in his own name, I, 214***.
чается форма первого лица. Нелишне отметить изумительную точность образа,
употребленного здесь Платоном. При совершенном отсутствии всех психологических
quasi-реализмов, мы наблюдаем здесь величайшую верность внутренней
действительности. Стезихор был поражен слепотою за порицание Елены (живого
явления Афродиты). И Платон был поражен также слепотою за порицание той же
Елены
, или живых и чувственно конкретных явлений Эроса: он ослеп на всю
видимую красоту мира и на весь смысл всего являемого. Стезихор возвратил себе
зрение палинодиею. И Платон вновь прозрел от решительного внутреннего поворота,
и замечательно, что в период
порицания
Эроса он формально отказался от
глаз
(###), в своей же палинодии, или во второй речи Сократа, как увидим ниже,
возвратился к восторженному почитанию этого верховного из органов чувств.
Но прежде чем переходить ко второй речи Сократа, сделаем последние замечания,
внушаемые его первой речью. Ее биографическое истолкование дает нам еще
несколько драгоценных черт, весьма небезразличных для всего нашего исследования.
Из сделанных наблюдений мы имеем право прийти к выводу: двойственная концепция
Эроса, получившая формальную законченность в наименовании двух Афродит — Земной
и Небесной (Пиршество), корнями своими восходит к скорбному и длинному периоду
вхождения
в мир истинных предметов
или, пользуясь терминологией) Соловьева, к
периоду
отрешенного идеализма
. Сначала Платон пессимистическим оком
отрешенного идеалиста
разглядел
связующую
, сизигическую сущность сына
Киприды и, рассмотрев, особенно страстным образом вступил с ним в борение и
вражду, а потом уже в величайшем враге узнал величайшего друга, что между прочим
и потребовало специфической формы
палинодии
: если Платон просто не знал
сначала сущности Эроса, без всякой вражды, а потом узнавши ее признал — ему
решительно не в чем было бы каяться, ибо в процессе простого расширения знания
нет места покаянию. В таком случае в первой речи Сократа, в этом смысле
превосходно обоснованной речью Лисия, мы имеем драгоценное свидетельство того,
что нужно понимать под Афродитой Площадной, — свидетельство, имеющее для нас
огромное значение потому, что из Пиршества, в коем формально различаются две
Афродиты, остается
решительно невыясненным, что именно Платон под Афродитой Площадной разумеет. И,
вопреки всем схематическим и поверхностным толкованиям эротики Платона, данные,
выдвинутые предшествующим анализом, с определенностью устанавливают, что простой
и наивный дуализм Земли и Неба, чувственного и сверхчувственного в эротических
явлениях, Платону был вовсе неизвестен. Эроса возненавидел он не за
чувственность, а за своекорыстие, т. е. не за самую связующую деятельность, а за
то, что связывает он цепями рабства и пещерности. Другими словами, не самая
материальность
Эроса связующего возбуждала вражду Платона, а его духовные
свойства. И его заблуждение все сводилось к тому, что своекорыстие как первичное
качество он приписал безусловно всей сфере деятельности Эроса связующего,
оставив себе для почитания лишь Эрос безусловно отрешенный, соединение с коим
возможно только через смерть. Своекорыстие, хотя и приписанное всей сфере
телесного, тем не менее вовсе не отожествлялось с последним, будучи глубже и
больше его, и эта глубочайшая духовная черта Эроса, с безраздельной враждой
почувствованная Платоном в период его мироненавистничества, и легла в основу его
представлений об Афродите Простонародной тогда, когда он сознал свою ошибку и
узрел благой и божественный лик Эроса связующего. Благодаря этому дуалистический
принцип зрелой и плироматической* эротики Федра и Пиршества рассекает всю
область эротических явлений не по горизонтали, на верх и низ, на духовное и
материальное, умопостигаемое и чувственное, небесное и земное, а по вертикали,
на правое и левое, на святое и постыдное, на доброе и злое, причем правое имеет
все ступени, начиная с чувственной и физической и кончая сферой небесного, точно
так же как левое дурно не тем, что оно чувственно и материально, а тем, что оно
нигилистично и извращено. Левый низ эротической классификации Платона нам
известен фактически из речи Лисия. Это растленный
стоячий без-эросный
Эрос
Содома**. Левый верх остается в совершенной тени. Но он идеально намечен. По
нашим представлениям это будут
глубины сатанинские
,
Вавилонская Блудница
.
Оставляя до другого времени интенсивное биографическое и теоретическое
использование сделанного нами вывода, возьмем из него лишь те стороны, которые
важны для правильного уразумения Федра.
Мы установили, что Платон враждовал против Эроса. Мы установили еще, что
враждовал он не вполне неправо, и некий самый глубокий мотив его вражды
(своекорыстие Эроса) находит свое продолжение в теории двух Афродит, резко
сформулированной в период наибольшего преодоления всякой отрешенности —
величайшей дружбы с Эросом. Это самое показывает особенный и исключительный тон
Платоновой вражды к Эросу, позволяющий нам заглянуть в самую глубину духовных
процессов, в нем совершавшихся, в период, непосредственно предшествующий
солнечному постижению. Мы знаем много примеров из древней жизни, когда сильная и
даровитая личность, одержимая надменней и каким-нибудь односторонним началом,
поднимала мятеж против того или иного аспекта божественной истины. Особенно
характерны в этом отношении
Вакханки
Эврипида. Опираясь на частные начала
трезвости и оздоровления, властитель Фив Пенэй с суровой и гордой
принципиальностью объявляет войну вторгнувшемуся в его пределы Дионису. Нам
известен печальный конец этой нечестивой вражды. С помутившимся разумом,
переодетый в ненавистные женские одеяния, гордый представитель отвлеченной
мужской
трезвости, неузнанный, погибает трагически и бесславно от рук
собственной своей матери, на глубочайшие стихии которой восстал. Почему же
Платон, подымая вражду против Эроса, не погиб как Пенэй? Почему вместо гнева и
ответной вражды снискал величайшую милость того, кого хотел решительно изгнать
из всех пределов своего отрешенного
идеалистического
царства? Ответ ясен:
потому что не как Пенэй восстал Платон на Эроса, а по-иному. Прежде всего, у
него не было надмения. С богом боролся он благочестиво, наподобие борьбы Иакова
с Иеговой *. Во-вторых, в своей борьбе с Эросом он опирался на некую безусловную
истину о небожественности своекорыстия и несовместимости тления и гниения с
божеством. В этом Платон был безусловно прав, и бог, против которого он направил
это божественное и потому непобедимое свое оружие, не только сказал, как Иегова
Иакову:
Отпусти меня
**, но и явил ему, в виде величайшей милости и
избранничества, новый свой лик, до тех пор невидимый человечеству. Это священное
наименование Платона Израилем богоизбранной эротической философии и патриархом
всех дальнейших представителей эротической мудрости и совершилось в солнечном
посвящении.
Мы видим, таким образом, что в благочестивом и истинно философском тоне
Платоновой вражды к Эросу уже диалектически заложены блистательные возможности
выхода из этого состояния. Это очень близко подводит нас к пониманию тех
глубочайших движущих сил Платонова духа, которые подымают его из аскетического
надпещерия к дифирамбическому постижению солнца и дают нам почувствовать, за что
именно и за какие черты духа Платон сделался избранником и философским
первоапостолом Эроса. Платон божественно враждовал с небожественными и
доксическими представлениями об Эросе, которые в его время стали заслонять самую
сущность этого темного и загадочного бога. Напав на ложь этих представлений,
подозрительным и зорким оком мироненавистника выследив ее отвратительную примесь
решительно ко всей сфере являемого Эроса, Платон с божественною страстностью
пришел к решению отвергнуть весь Эрос за исключением одной его отрешенной
сущности, т. е. занял позицию такого безраздельного и крайнего отрицания Эроса,
дальше которого могло идти только простое (и для Платона
пустое
) нечестие.
Если мы всмотримся в особенности этой позиции, мы заметим две черты
немаловажного значения. Во-первых, Платонова вражда направлена не столько против
бога, сколько против людей. Платон отрицает не бога Эроса, а человеческую
способность пережить достойно его дар. Конечно, в осуждении всей сферы являемого
Эроса имманентно содержится и оскорбление бога, ибо не признается за ним никакой
божественной власти и никакой преображающей силы, но главная тяжесть осуждения
направляется все же на человека. В период вхождения в мир истинных предметов
мир тот
— для Платона безусловная реальность и бесконечная ценность.
Мир же
этот
вызывает в нем беспредельное осуждение и беспредельный пессимизм. Другими
словами, если бог и оскорбляется подобным пессимизмом, то лишь косвенно и
бессознательно. Прямо же и сознательно вся горечь укора направляется на людей, и
можно даже сказать: ad majorem Dei gloriam * у Платона развивается беспредельная
мизантропия. Это и ставит в связь и в безусловную смежность в Платоновом
мышлении две, казалось бы, совершенно не связанных между собою темы: тему
эротическую и тему антропологическую. Если отрицание Эроса соединялось у него
существенным образом с отрицанием человека, то и новое солнечное утверждение
Эроса связующего с внут521
ренней последовательностью повлекло за собою солнечное утверждение
антропологического начала. Это утверждение мы увидим ниже, при анализе второй
речи Сократа, теперь же установление этого органического родства двух тем
бросает свет на то, что мы назвали при разборе введения идеологическим стержнем
Федра. Становится понятным, во-первых, самый вопрос о человеческой природе,
столь ясно сформулированный Сократом в начале беседы; становится понятным, вовторых,
что две разобранные нами речи об Эросе (Лисия и Сократа) есть не
отклонение в сторону от этого антропологического вопроса, а истинное и
глубочайшее диалектическое продвижение к его разрешению.
Вторая особенность борения Платона с Эросом — это необычайная целостность
Платонова духа. Платон совершенно не умел говорить: нет, да! или да, нет? У него
было либо: да, да! либо нет, нет! Дух его был решительно против всякого
смешения, интеллектуальной стряпни, против стирания углов, против
мягкого
приспособления одной доксы к другой. И в отрицании, и в утверждении Платон
жаждал
несшитого хитона
и некоей священной полноты. Для грубого мышления эта
черта уже представляется фанатизмом, нетерпимостью, узостью, прямолинейностью.
Но у Платона эта черта является темпераментною подосновой его действенного,
единственного в истории философии универсализма и несравненного по ширине
кафолического
, вселенского духа его умозрений. В борении с Эросом Платон с
такою настойчивостью и таким упорством целостно отрицает то, что в эротических
явлениях подлежит безусловному отрицанию (своекорыстие), что становится
внутренно понятным, почему из этого отрицания рождается величайшее утверждение.
Это отрицание показывает, что в духе Платона жила грозовая полярность
внутреннего напряжения, лучше всего объясняющая, почему именно Платону блеснула
молния солнечного постижения. В Филебе Платон дает четкую формулировку этой
черты своего непримиримого
пытания
истины. После длинных исследований Сократ
говорит Протарху: обстучим же все это мужественнее, не дребезжит ли тут еще чтонибудь,
пока не достучимся до чистейшего по природе (55 С). В точном
соответствии с этими словами Платон мужественно
обстукивал
всю сферу
эротических явлений и с постоянным вопросом, не
дребезжит ли тут еще чтонибудь
,
и в Федре дошел до признания, что не дребезжит только
бестелесная сущность Эроса. И по закону неба:
стучащему отворят
*, дерзновенный
и благочестивый стук Платона был услышан и чертоги небесного Эроса распахнулись
перед ним так широко, как не раскрывались до него ни одному из смертных, а после
него лишь второму новозаветному избраннику Эроса —
суровому Алигиери
. Это
редчайший случай, когда воистину и мужественно исполняются слова поэта:
Из Нет
непримиримого слепительное Да
**.
Возвращаясь теперь к
композиционному
смыслу первой речи Сократа, нельзя не
констатировать, что она дает необычайное движение умопостигаемому
действу
,
развертывающемуся в Федре. Несколькими сильными взмахами крыльев она не только
уносит нас в высь от низин Лизиевой без-эросности, но и заставляет почувствовать
приближающийся солнечный экстаз. Мы не станем схоластически
доказывать
это
приближение. Общая совокупность собранных нами больших черт и малых
черточек
нам кажется вполне достаточной
для тонких ушей
. Первая речь Сократа,
биографически истолкованная и соотнесенная с данными величайшей значительности
из других творений Платона, дает нам почувствовать, во-первых, духовное
состояние Платона большой напряженности, непосредственно предшествующее
постижению Солнца
, во-вторых, делает ощутительным
начало движения
и
позволяет схватить как бы самый перекат или, вернее,
полет
Платонова духа из
надпещерия к высшему из его постижений. Мы как бы видим, как
снимается
дух
Платона с насиженных мест надпещерия, где было столько узнано и столько
переработано, — и восхищается Эросом в вожделенное, долгие годы страстно
обстукиваемое
место мыслимое. Если до сих пор в своих предварительных частях
разговор Сократа с Федром, как это видно из предшествующего анализа, полон
глубочайшей содержательности и сплошь насыщен одною громадной, симфонически
развивающейся мыслью, то во второй речи Сократа сгущенность Платонова изложения
достигает совершенно исключительной и для Платона степени, и здесь нам нужно
удвоить, утроить, удесятерить свое внимание для того, чтобы схватить хотя бы
самые существенные черты этого расплавленного и сверкающего потока чистого
золота.
4. ВТОРАЯ РЕЧЬ СОКРАТА
Если б мы не имели всех предшествующих доказательств великого пытания и
обстукивания
эротической проблемы в длительный период
отрешенного
надпещерия, мы бы могли из одних особенностей второй речи Сократа,
устанавливаемых простым ее описанием, восстановить и реконструировать то, что
нам, к счастью, известно фактически и с несомненной достоверностью. В самом
деле, основная черта этой речи — восторженная полнота мысли. Дифирамбическое
сообщение, в ней даваемое, воистину подобно кубку, пенящемуся, переливающемуся
через край, чудесно не убывающему. Проходят века, рушатся тысячелетние царства,
сменяются культуры и, как обветшавшие одежды, бросаются вон целые изжитые
мировоззрения, а этот кубок продолжает эфирно струить свою бессмертную влагу, и
времени космического, времени исторического для него как бы не существует.
Немцы, пленившие Платона в XIX веке, заставили этот кубок грудами
схоластического мусора и самые подходы к нему обнесли бесчисленными рядами
интеллектуальных проволочных
заграждений
. Но те, кт
...Закладка в соц.сетях
