Жанр: Философия
Сочинения
...ции искомой нами записи, тогда как Пиршество может притязать на
редакцию вторую, разработанную и проведенную через философскую рефлексию. В
смысле внутреннего опыта и душевной документальности Федр, употребляя
геологическое сравнение, более
древний пласт
, содержащий первое отпечатление
самого основного и коренного события в духовной жизни Платона.
Этим самым мы отвечаем на предварительный вопрос, в каком направлении нужно
начать поиски основной записи. Запечатленная
грамота
, по-видимому, находится в
Федре. Чтобы ее найти, нужно исследовать Федра. Для того же, чтобы ответить на
основной вопрос: что такое солнечное постижение, — нужно расшифровать запись и
постараться сочувственно, по следам самого Платона проникнуть в самое
центральное и всеопределяющее из его узрений.
Итак, из самого Платона почерпнутый и самим Платоном предуказанный принцип
исследования его творений приводит нас к новой органической задаче: к анализу
Федра — к усвоению содержащейся в нем записи солнечного постижения.
480
II. АНАЛИЗ ФЕДРА
Федру особенно не везло. Это один из самых невозделанных и заброшенных
участков
в писаниях Платона. В немецких
Бедекерах
платонизма *, в которых
указывается иногда двумя и тремя звездочками, т. е. с особенными обоснованиями и
рекомендациями, — самые разнообразные points de vue * — напр., такие
ученые
скамеечки, с коих все дело Платона предстает как незрелая антиципация Канта, или
как эмбрион Гегелева панлогизма, или как преддверие мудрости Шопенгауэра, или
как
гениальное предвосхищение
марбургского панметодизма etc., etc., etc., или,
наконец, как великолепные пропилеи в ту многообразную, многоличинную
эклектическую
мудрость
, смешанную из здравого смысла и кабинетных домыслов,
которою наводнена немецкая литература о Платоне, — в этих
Бедекерах
существует
какое-то тайное соглашение: о Федре говорить как можно меньше. И когда какойнибудь
ученый, нарушая общее правило, уделяет Федру особое внимание и даже
посвящает ему отдельную
работу
, — результат получается жалкий и поистине
компрометирующий основной, коллективно принятый метод, состоящий в
глубокомысленном и мелочном изучении шелухи и в бессмысленном игнорировании
живого зерна.
Отдавая Пиршеству пальму первенства в смысле равномерной и одинаково гениальной
и артистической разработки всего диалога, начиная с первой строчки и до
последнего слова, мы тем не менее думаем, что художественный уровень Федра
необычайно высок и что своими отдельными, остроконечными, взлетающими в небесный
эфир вершинами он едва ли не превосходит своего младшего, гармоническипрекрасного,
снежно-вершинного брата. Художественное совершенство Пиршества
прозрачно и откровенно. Необычайные художественные достоинства Федра
завуалированы и прикровенны. Тот, кто ничего не понимает в Пиршестве, остается
обвороженным ритмичностью и пластичностью его словесной формы. Тот, кто не
понимает Федра, не может оценить ни его корибантической музыки, ни его сложных
переменчивых ритмов. Чтобы стать чутким к сверхчувственной красоте Федра, нужно
актом душевного соучастия (метексиса) войти в магическое движение духовных
энергий, его переполняющих. С другой стороны, чтобы приобщиться энергиям
окрыленного созерцания, явленным в Федре, нужно усвоить и
миметически
воспроизвести характерную и в своем роде единственную линию умопостигаемого
танца, вводящего в веселый хоровод
умных
видений.
Поэтому сочувственное усвоение внешней формы диалога или предварительный акт
душевного мимезиса, говоря терминологией самого Федра, — является необходимым
условием усвоения внутреннего и преддверием того акта метексиса, без которого,
по смыслу учения Платона, невозможно никакое понимание.
Переходя к вопросу о внешней форме Федра, мы прежде всего должны подчеркнуть
особую важность самого вопроса. Изумительная щедрость писательского дара Платона
ярко сказывается в том, что за всю свою
пятидесятилетнюю
писательскую
деятельность Платон не установил для себя какого-нибудь литературного шаблона.
Каждое из его произведений написано особым образом. И особенность эта выражается
не только в неустанном творчестве языка, не только в созидании все новых и новых
тканей стиля, т. е. не только в внешних, наиболее наружных покровах его мысли,
но и во внутреннем глубинном строении его речи. Его мысль, в поисках адекватного
выражения или, лучше сказать, в поисках истинного своего воплощения, определяет
себя не только пластически и живописно (яркость красок и образов), не только
ритмически и музыкально (огненное движение и взволнованность), но и, что важно
для нас отметить, — архитектурно. Помимо сложной индивидуальности мысли и языка,
каждое из творений Платона имеет индивидуальную структуру, под коей я разумею
большие архитектурные линии их внутреннего строения. Эти линии имеют свои
мелодии и свои ритмы, которые по законам высшей пифагорейской гармонии
сочетаются с малыми ритмами и с малыми мелодиями наружного
верхнего
течения
его речи, образуя вместе с ними одно нераздельное полифоническое целое. (Поэтому
так далеки от живого Платона
одноголосые
изложения его философии,
блистательным примером коих служит
классическая
работа Целлера *.) Мысль
Платона целостно запечатлевает себя в живой и сложно организованной плоти его
художественного слова. В этой плоти своеобразным костяком является структура его
творений, и потому, чтобы правильно понимать целостную мысль Федра, нам нужно
наметить сначала большие
басовые
линии его архитектурного строения.
Заметным образом Федр распадается на пять частей. Первая часть — введение (227 А
— 230 Е). Это редчайшая в Платоновых писаниях идиллия с описанием природы почти
пасторального
типа. Вторая часть — чтение речи Лисия (231 А — 234 D). Эта тема
бесконечно контрастирует с идиллистическим характером темы первой. Речь Лисия —
квинтэссенция суетливой, городской и притом разлагающейся, софистической
культуры
. Третья часть — первая речь Сократа (237 А — 241 D). В
противоположность веселой циничности речи Лисия — в словах Сократа, с виду
шутливых, начинают звучать ноты глубочайшей серьезности, которая вдруг, нисходя
в разговор, сначала веденный не без легкомыслия, с сатирностью, свойственной
наружности Сократа, заставляет Сократа, во-первых, не договорить второй части
своей речи (ибо в ней шутка зашла бы слишком далеко!), во-вторых, испытать
внезапное движение внутреннего
демона
и почувствовать необходимость истинного
и религиозного прославления невольно оскорбленного божества. Четвертая часть —
вторая речь Сократа (244 А — 257 В). Это сплошной вдохновенный дифирамб, или то
подлинно религиозное и экстатическое прославление бога Эроса, которое было
потребовано у Сократа его демоном в виде очистительной жертвы. Наконец, пятая
часть — разговор о принципах словесного выражения, или о реторике (257 С — 279
С).
Рассматривая строение диалога с чисто архитектурной стороны — мы должны отметить
прежде всего необычайную корибантическую изломанность основных его линий. Пять
частей — это пять совершенно различных музыкальных тем, как бы перебивающих и
состязающихся друг с другом. Если есть гармония в Федре, то она во всяком случае
составлена из величайшей борьбы. Самая структура Федра — динамична, и уже это
одно заставляет предполагать, что центральное ядро диалога, призванное осилить и
объединить эту борющуюся группу различных духовных энергий, должно обладать
какою-то раскаленностью динамизма, т. е. высшею, максимальною и предельною
степенью внутренней напряженности. В Федре мы видим пять крутых и резких перемен
ритма. В введении Платон ведет нас по цветущей долине; в речи Лисия мы вступаем
в болотце и почти утопаем в трясине, с окончания речи Лисия начинается подъем, и
первая речь Сократа являет уже собою мрачные массы скал. С появлением
демона
разверзается пропасть, за которой воздвигнет снежную громаду вторая речь
Сократа, и, наконец, беседа о принципах выражения после крутого срыва дает
пологий и длинный спуск к обыденному сознанию.
Само собою разумеется, эта характеристика структуры Федра ничего не дает еще
материально. Она только определенным образом настраивает и настораживает нас.
Совершенно несомненно, что в этой характерной изломанной линии построения
диалога есть особая, так сказать
подпочвенная
, тайная, может быть
бессознательная, но тем не менее определенная мысль, которая не в чем ином, как
в своеобразном построении диалога, и выразиться не могла бы, которая и есть, так
сказать, сам он во внутреннем его смысле, которая ни на какой другой язык (язык
образа, понятия, отдельных слов) не переводима и которая не требует поэтому
особого акта внимания и особого акта восприятия. Чтобы прочесть эту мысль, чтобы
постигнуть ее темный смысл, нам нужно было бы понять внутреннюю художественную и
философскую необходимость именно этого построения диалога в его индивидуальном
своеобразии. Но сделать это без раскрытия его общего смысла невозможно. Поэтому,
оставив на дальнейшее раскрытие смысла обрисованной структуры Федра, перейдем к
усвоению его содержания.
1. ВВЕДЕНИЕ
Первая часть — введение. Уже древние отмечали естественность этого
непринужденного вступления в беседу. Сократ встречается с Федром, идущим
прогуляться за город, и, узнавши от него, что он накануне слушал Лисия,
говорившего на эротические темы, заинтересовывается, идет вместе с Федром за
город, ловит Федра на том, что речь Лисия у него под полою и, найдя удобное
место под платаном
на мураве
, заставляет Федра прочесть новое создание
знаменитого оратора. Обыкновенно шаблонным изумлением на литературную ловкость
такого вступления в беседу кончается анализ введения. Между тем имеются две
черты колоссальной значительности, которые в совокупности образуют истинную
завязку умопостигаемого действа, молниеносно развертывающегося в дальнейшем
течении диалога. Первая черта относится к музыкально-тонической и живописной
стороне разговора, вторая — к идейной и
содержательной
.
Выводя Сократа и Федра за город, Платон чуть ли не единственный раз за всю свою
полувековую писательскую деятельность берется за описание природы. Уже это одно
могло бы приковать взоры пытливого исследователя к этим редчайшим строчкам,
которые говорят ведь не
о чем ином, как о том, как видел природу в ее внешнем живописном облике глаз
Платона, т. е. глаз одного из величайших эллинов, и притом художника, умеющего
запечатлеть в слове всю полноту и все особенности своего видения. Но так как
разговор ведется в индивидуализированных условиях и так как это творение свое
Платон создавал в особенном душевном состоянии (ибо творения Платона с полною
очевидностью свидетельствуют, что душа его находилась в непрерывном движении, и
каждый диалог отпечатлевает лишь момент жизненно проходимого им пути), то данные
этого ценнейшего документа мы не имеем права универсализировать, т. е. считать
за черту постоянного отношения Платона к природе (в ее внешнем явлении), и
должны их строго индивидуализировать, т. е. поставить в живую связь со всей
совокупностью, с одной стороны, обстоятельств, при которых Платон создавал
диалог, с другой стороны — объективных требований, художественных и философских,
представляемых самою темою.
Говоря о
данных
описания природы, имеющегося в Федре, я имею в виду не
художественные его достоинства, хотя только благодаря совершенству и
разносторонности своего художественного дара Платон с такою гибкостью мог
отпечатлевать тончайшие оттенки своих душевных настроений в самых объективных
своих созданиях. Несмотря на этичность внешней формы, страницы Федра,
посвященные природе, насыщены лиризмом, т. е. тою особою интимною дрожью сердца,
которая, отличаясь от обыкновенной чувствительности универсализмом и
объективностью, может даваться только художникам и поэтам, дружно живущим с
лирою.
Общее впечатление от этих страниц — это необычайная, взволнованная, эфирная
свежесть красок, резко контрастирующая с обыкновенным средним и безразличным их
восприятием. Так видеть природу — в цветущей прозрачности ее эдемского облика —
может лишь глаз, с которого неким потрясением или внутренним событием была
только что снята пелена. Об этой
пелене
и вообще о запечатленности обычного
чувственного восприятия — об opyava ajiudga * Платон будет существенно говорить
во второй речи Сократа. Теперь мы можем только сказать, что самый вид, в котором
предстала Платону природа в эпоху написания Федра, свидетельствует об особом
состоянии его глаза и вообще внешних чувств, об их каком-то освобождении и
распечатлении
. Тонкий,
духовный блеск и осиянность природы, почувствованные Платоном, говорят, что
Платон только что вышел из подземелья и взглянул на мир
по-новому
, ибо
свежесть его восприятия равнозначна новизне (неиспытанности, не-бывалости) его
ощущений и свидетельствует о каком-то большом движении его души. Тот, кто бывал
в катакомбах, знает, что сияющий день римской Кампаньи с скорбными далями нежно
сиреневых и голубых гор предстает в новом и несказанном озарении в минуту выхода
из святого мрака милых могил. Для таких восприятий потребен резкий контраст, а
на языке душевной жизни контрастом будет переворот. Древние отличали
юный
характер Федра, что дало повод для создания в XIX веке ненужной, кабинетной
теории о мнимом хронологическом первенстве Федра в ряду Платоновых творений
(Шлейермахер, Фольквардсен, но эта
юность
, составляющая подлинную черту Федра,
носит внутренний, а не внешний характер, характеризует лишь необычайную душевную
свежесть этого создания Платона.
Мы сказали об общем впечатлении от описания природы в Федре и почерпнули из
данных этого впечатления важное указание на вероятное душевное потрясение
Платона. Но есть и частная черта в разбираемых страницах, которой нельзя не
придавать огромного значения ввиду того, что в ней впервые встречаются эфирные
следы искомого нами
солнечного постижения
[1].
1 Св. Мефодий Патарсский в своем замечательном диалоге о христианской эротике (в
Пиршестве 10 дев
) при утонченно духовном и эдемском описании сада, среди
которого ведется беседа, совершенно ясно руководится Федром, хотя общая
композиция его (серия речей) есть подражание Платонову Пиршеству. По всей
видимости, христианский писатель IV века превосходно почувствовал и понял
эфирность
разбираемого нами описания природы *.
Платон ни разу во всем диалоге не говорит о солнце, т. е. не называет этого
слова. И тем сильнее достигается художественно и мистически нужный ему эффект: и
обстановка разговора, и его существо, залитое солнечным светом. Солнце- стоит
над разговаривающими высоко в небе, в самом зените, и палит обильными, жаркими и
сверкающими лучами. Можно сказать: солнце введено в диалог как одно из
действующих лиц, и хотя оно не говорит, но присутствие его столь ощутительно,
что собеседники невольно и много раз на протяжении разговора отмечают его
безмолвное действие. Эта органическая роль солнца обрисовывается уже в вводной
части диало486
га. В первых же словах Федра указывается, что
с утра
прошло много времени, но
так как говорится все же
с утра
— то этим самым указывается, что и до вечера
было еще далеко. Через страницу Федр говорит, что ему приятно ступать босыми
ногами по прохладной воде
в такое время года и в такой час дня
.
Такое
время года — значит такое жаркое время года — под ним мы должны разуметь
по крайней мере весну, и не раннюю, ибо платан (не вечнозеленое дерево) покрыт
уже густою листвою, а агнец в ярком и изобильном цвету. О жаркости солнечных
лучей говорит то, что собеседники радуются студеному ключу и ветерку и ищут
тени. Далее, после первой речи Сократа Федр говорит:
Только не прежде (уйдем
отсюда), Сократ, чем пройдет зной. Разве ты не видишь, что почти полдень, и
притом так называемый жгучий
? (242 А). Почти полдень
(###). Значит, весь
разговор начался незадолго до полудня, и полный и раскаленный полдень падает на
вторую речь Сократа, которая как раз в это время начинается и длится не менее
часа. Безмолвным, но действенным сопровождением этого исступленного дифирамба
является солнце в зените, или полный расцвет, ### солнечных лучей. Зениту беседы
соответствует зенит Солнца, что особенно подчеркивается тем, что, когда спадает
жара, спадает
и беседа. В конце разговора, перед молитвенным обращением
Сократа к Пану, Федр говорит: Однако ж пойдем, теперь и жара послабее
(279 В).
Случайна ли эта таинственная роль солнца в Федре, кстати сказать, не имеющая
никаких параллелей в других творениях Платона? Говорить о случайности — значит
говорить о своем непонимании. Ничего случайного в законченных творениях такого
художника, как Платон, быть не может. Если запись солнечного постижения
находится в Федре, безмолвное участие солнца в беседе является не только высшею
и тончайшею художественною необходимостью, но обосновывается и мистически, ибо
Платон, как пифагореец, несомненно был причастен к религиозному почитанию
солнца, и потому наличность живого лика солнечного или словесной иконы солнца в
творении, в котором Платон хотел запечатлеть свою духовную встречу с солнцем
самим в себе, или с истиной, становится более чем понятной. Эту связь оснований
можно перевернуть и сказать: если какая-то заметная роль солнца в Федре
несомненная, то это свидетельствует лишний раз за то, что искомая запись
солнечного постижения находится именно в Федре.
Но в этих уловленных нами следах и следах уловимых есть еще более тонкие и почти
неуловимые знаки не только простой наличности солнечного постижения, но и
отчасти его характера. В своей работе о термине
восхищение
(###) о. Павел
Флоренский * проницательно и глубокомысленно расшифровал внутренний смысл и
особую высшую обоснованность того, что в Федре, в этом диалоге, как бы
специально посвященному экстазу и восхищению, говорится о похищении Орифии
Бореем** (похищение и восхищение по-гречески одно). Если это сопоставить с
восхищением
Сократа во время второй речи, если вспомнить, что наивысший момент
его вдохновенного слова о вдохновении совпадает, по многозначительному указанию
Платона, с наивысшею полуденной силою и славою Солнца, то это бросает
неожиданный свет на характер высшего из постижений Платона. По-видимому, это в
полном смысле ### ***; т. е. не только постижение солнца, но и
похищение
Солнцем
, или особая, специфическая форма одержания Солнцем, гелиолепсия. За это
говорят два внутренних основания: во-первых, сам Платон теснейшим образом связал
высшее из своих постижений с именем солнца. Эта связь может носить лишь
органический характер и передавать существо дела, а не ассоциативный характер и
быть простой метафорой. Против метафоры говорит то, что словом
Солнце
Платон
пользуется в самых торжественных и важных случаях; солнце для Платона высочайшее
и торжественнейшее из наименований, солнцем он именует высшую из идей, идею
Блага, т. е. ту идею, которая выше познания и выше сущности. Во-вторых, по
смыслу учения, развиваемого в Федре, всякое постижение является действием
двусторонним, с одной стороны, это восторжение души, с другой — нисхождение
бога. Поэтому если высшее из своих постижений Платон называет
восторжением
ума
своего в самое существо Солнца, то этим самым он говорит и о нисхождении на него
солнца, т. е. об особенном действии на него именно солнца, религиозно им
почитаемого. Это приоткрывает тайну, я бы сказал, психокосмической и мистической
обстановки высшего узрения Платона. Содержание этого узрения приоткроется перед
нами тогда, когда мы дойдем до солнечной записи. Теперь же таинственно
очерчиваемая роль солнца в Федре как бы предваряет эту запись не488
которыми важными внешними чертами: по-видимому, свое величайшее
восхищение
Платон пережил
около полудня
, т. е. в обстановке великолепного расцвета
солнечных лучей, и нам даже кажется, что можно установить самую точку его
перехода из обычного состояния в состояние солнечного постижения. Есть в полдень
минуты, когда излияние солнца достигает такой божественной щедрости и полноты,
что заливаемые его избыточным светом предметы как бы погружаются в тончайшую
мглу и весь лик земли одевается на мгновение светлым мраком. Это оттого, что
лучи солнца в эти минуты не только светят, но и светятся сами, блистая и своим
блеском как бы омрачая предметы. В это время
око души
, о котором говорит
Платон, как бы естественно привлекается к самим лучам от освещаемых им предметов
и по ним устремляется к солнцу, их излучающему. Не было бы никакой натяжкой
предположить, что
ге-лиолепсия
пережита Платоном в подобные минуты полуденного
экстаза солнца. Об особенных минутах в обычно не различаемом течении времени
хорошо говорит Тютчев:
Есть некий час всемирного молчания,
И в оный час явлений и чудес
Живая колесница мироздания
Открыто катится в святилище небес *.
Только этим часом у нашего поэта была полночь, Платон же
живую колесницу
мироздания
узрел в полдень, в слепительный разгар солнечных лучей. Конечно, о
внешних обстоятельствах Платонова узрения можно строить только догадки, но что
постижение это было солнечным, в этом вряд ли могут быть сомнения.
Отмеченные нами две черты: 1. эфирная свежесть красок в описании природы и 2.
таинственная роль солнца, в развитии диалога относятся к тому, что мы назвали
музыкально-тонической и живописной стороной разговора
. Теперь нам нужно
сказать о смысловой или содержательной стороне введения, также представляющей
собою первостепенный интерес и изумительно гармонирующей с только что
разъясненными чертами.
В тот момент, когда, спасаясь от жары, наши собеседники направились к
гостеприимной тени огромного платана, Федр задает Сократу вопрос, который
кажется очень естественным и простым, если принять во внимание обстановку:
Скажи мне, Сократ, не здесь ли то ме489
сто на Илиссе, с которого, говорят, Борей похитил Ори-фию?
И когда Сократ
отвечает:
Не здесь, а ниже,.. и там, кажется, есть жертвенник Борею
, — Федр со
странною настойчивостью ставит свой второй вопрос:
Но скажи, ради Зевса,
Сократ, признаешь ли ты это сказание истинным?
В этом вопросе как бы сверкает
лезвие отточенного ножа и начинается
действо
, развертывающееся в картину
величайшего и напряженнейшего столкновения различных энергий.
Легко понять режущую остроту
невинного
вопроса Федра после сделанных
разъяснений. В свое творение Платон вводит резкий диссонанс. Только что своим
описанием природы он стал ткать живой миф, создавая первыми страницами
приуготовления к сообщению важнейшего своего прозрения, как вдруг Федр ставит в
упор вопрос, который берет под сомнение самую основу дальнейшего создания
мифов
— веру народную. Федр спрашивает,
считаешь ли ты это сказание истинным
(###); и этот вопрос об отношении мифологии к истине, т. е. традиционных
верований к самостоятельной и критической мысли, звучит необычайно сильно,
конечно не потому, что его произносит Федр, этот избалованный поклонением,
легкомысленный, хотя и даровитый юноша, а потому, что этот вопрос был на устах у
всего образованного афинского общества (критика народной веры была в самом
разгаре, и то или иное отрицание народного благочестия было признаком высшего
просвещения. Сократ и Платон с своим серьезным и углубленным отношением к
мифологии были corvi albi или во всяком случае aves rarae*).
Этим поворотом беседы Платон принимает вызов всего современного ему просвещения
и делает это из сознания собственной силы и из особого пафоса к внутренней
универсальности, составляющего одну из глубочайших характернейших черт его
мышления. Как истинный пифагореец, он не мог не понимать гармонии иначе как
сопряжения двойственности, как сочетание полярностей; и opposita** нужны были
ему как излюбленные препятствия, победно им преодолеваемые и как импульсно
вызывающие полный расцвет его мысли. Платону абсолютно была чужда частная форма
индивидуальной исповеди. Сообщить постигнутое другу на ухо — это было слишком
мало для его вселенского самочувствия. Еще от Сократа твердо усвоил он, что
высшею целью философского исследования является ###, т. е. все490
общее, кафолическое, и, пережив
гелиофанию
* как постижение самой Истины,
Платон менее всего мог удовлетвориться частною, ограниченною психологическою
формою ее сообщения: я увидел
то-то и то-то
. Всякая истина всеобща, т. е. для
всех и вся, независимо от бесчисленных эмпирических условий. Существо истины —
ее кафоличность. Поэтому и солнечное постижение, как наибольшая из всех истин,
открывшихся Платону, требовало и специфически универсальной формы сообщения urbi
et orbi **, что лучше всего достигалось путем привлечения opposite, т. е. прямой
противоположности, и никто лучше Платона не умел заострить самому себе
сильнейшего из возражений. В данном случае, перед тем как сообщить основной миф
своей жизни, он бесстрашно ставит вопрос о достоверности мифа с точки зрения
истины, имея в виду всеобщую уверенность в таковой недостоверности, и, как
увидим ниже, устами Лисия формулирует наиболее сильное доксическое oppositum
своему солнечному сообщению.
Итак, вопрос Федра знаменателен, если брать целое разговора; но, взятый в своей
отдельности, он наивен, простодушен и совершенно случаен. Философской
значительности он достигает лишь на устах Сократа и лишь в простой и радикальной
постановк
...Закладка в соц.сетях
