Жанр: Философия
Сборник
...о если в самом воздухе разлит дух сомнения, то
можно ли рассчитывать на граничащее с самоубийством жертвоприношение таких
размеров?
Впрочем, обратимся и к другому аспекту поставленного выше вопроса. На
первый взгляд в самом деле может показаться, что противоречие между
циклопическими масштабами строительства и явным отсутствием объединяющей
всех всепоглощающей идеи легко покрывается козырной картой террора.
Действительно, при наличии развитых институтов государственного принуждения
вполне достаточными могут оказаться вера или убеждение одного властителя -
кровь и железо способны довершить остальное.
Но все это лишь на первый взгляд. Массовый опыт принудительного труда,
накопленный тоталитарными режимами 20 столетия, показывает, что даже при
высоко развитой инфраструктуре террора (оборудованные концентрационные
лагеря, пересыльные пункты, этапы, эффективные виды вооружения и т. д.)
численность одних только охранных и конвойных контингентов оказывается
вполне сопоставимой с численностью государственных рабов.
(Добавим сюда персонал, обеспечивающий функционирование самой
инфраструктуры.) Каким же должно быть это соотношение там, где эффективность
наступательного оружия не всегда превосходит эффективность обыкновенных
орудий обыкновенного труда, а оборонительное, если и появляется в это время,
то только у лейб-гвардейских контингентов. Так что, если быть строгим,
следует заключить, что и гипотеза централизованного насилия не только не
способствует разрешению отмеченного противоречия, но - напротив - усугубляет
его, ибо очевидно, что в этом случае масштабы омертвления живого труда
должны быть еще большими, и следовательно, речь должна идти о таких усилиях
цивилизаций, которые не могут не ломать становой их хребет. Таким образом,
без допущения вполне добровольного труда никак не обойтись. (Сказанное,
однако, не следует понимать как абсолютное отрицание всякого принуждения
вообще; известная доля рабского труда не только может, но и должна иметь
место, речь идет лишь о том, что эта доля не может быть преобладающей.)
Не будем забывать и другую группу обстоятельств. Во все времена
центральное ядро теологических учений всех народов мира представляло собой
род высшей алгебры отвлеченной мысли. Между тем, известно, что сама
способность к восприятию абстрактных категорий высокого уровня воспитывается
годами напряженного умственного труда, и не случайно поэтому сакральный
смысл едва ли не всех вероучений едва ли не во все времена был просто
недоступен обыденному сознанию. Для того чтобы убедиться в этом, достаточно
обратиться к ретроспективе, составленной из сочинений средневековых
теологов-схоластов, апокрифов первохристиан гностической школы, наконец, к
самим папирусам времен строительства пирамид.
Больше того, высший смысл вероучений был недоступен непосвященным не
только по причине его прямой непостижности сознанием обывателя, но и потому,
что просто утаивался от них. Впрочем, эзотеричность культа во многом была
производной именно от этой сложности, и служила своеобразной гарантией от
возможной деформации священного смысла при его соприкосновении с
неподготовленным умом. Высшие жреческие иерархи, которым только и была
доступна последняя тайна ритуала, готовились годами, годами свершая не
только подвиг смирения и послушания, но и подвиг мысли. И если справедлив
вопрос о принципиальной возможности того, чтобы туманный комплекс
абстрактных идей мог вызвать движение, масштабы которого требуют едва ли не
полного самоотречения общества, то тем более справедливым и настоятельным
становится он в этой, вытекающей из эзотеричности вероучения формулировке:
может ли тайна, высокий смысл которой сокрыт от всех, выступать в качестве
первопричины самозаклания народов?
Правда, и здесь можно возразить тем, что представители не только
царствующей фамилии, но и высшего нобилитета имели допуск ко всем тайнам
веры и, как правило, занимали высокие позиции в жреческой "табели о рангах".
Но вспомним: Реформация поставила английских королей во главе национальной
церкви, однако если теологические кафедры протестантских университетов при
вынесении вердикта по спорным вопросам богословия и вынуждены были
обращаться к авторитету царствующего монарха, то, вероятно, только в силу
условностей этикета.
Я не хочу утверждать, что приведенные доводы начисто опровергают гипотезу
о первичности ритуала. Больше того, я убежден, что именно он является
первопричиной циклопических движений первых цивилизаций.
Целью же настоящей работы является отиюдь не отвержение давно вошедших в
научный оборот идей, но, напротив, осмысление их, и я ставлю своей задачей
понять существо именно этой таинственной категории.
Но для того, чтобы приблизиться к самому центру проблемы, необходимо
сформулировать своего рода вспомогательную лемму.
Вспомним: речь идет о самой заре человечества, и вероятно наиболее
поразительным фактом является то обстоятельство, что уже здесь, подобно
тому, как броненосная Афина Паллада в полном вооружении вышла из головы
Зевса-вседержителя, первые цивилизации внезапно появляются на освещенной
письменностью исторической арене едва ли не со всеми атрибутами
государственности. Понятно, что этому парадному выходу обязан предшествовать
долгий период становления: законы функционирования уже институировавшегося
государства радикально отличаются от жизненного уклада все еще варварских
сообществ. И вот здесь уместно задаться вопросом: каков "механизм запуска"
цивилизации? Решение именно этого вопроса и должно составить существо нашей
вспомогательной леммы, к изложению которой я приступаю.
2. Рождение цивилизации
Период исторического интермеццо, вмещает в себя многое: разложение
родового строя, становление частной собственности, начал правового
регулирования имущественных отношений, наконец, формирование политических
институтов обеспечения сложившихся форм социального бытия. С чисто
экономической точки зрения все это связано с трансформацией технологии
простого присвоения, когда продуктом производства является только орудие,
предмет же непосредственного потребления с его помощью большей частью
находится готовым в окружающей среде, в технологию производства, где прямым
результатом последнего оказывается также и предмет потребления. Именно эта
технология порождает феномен прибавочного продукта (или, прибегая к
обобщенным категориям политической экономии, - расширенного
воспроизводства). В свою очередь, именно прибавочный продукт предстает как
ферментативное начало сложных процессов первичного социального брожения. Но
десятилетиями повторяя ставшие едва ли не идиоматическими выражениями
банальности, ассоциирующиеся с этим понятием, задумываемся ли мы о том, что
именно оно, как, впрочем, и все интуитивно ясные, но не имеющие точного
определения категориальные штампы, скрывает в себе величайшие тайны начала
человеческой истории? И вот одна из них: что вообще заставляет человека
производить этот прибавочный продукт?
Именно так, заставляет! Что делает необходимым становление расширенного
воспроизводства, что вынуждает экономический организм общества
функционировать со все большим и большим напряжением. А ведь именно так
должен формулироваться вопрос, если мы действительно хотим видеть в
становлении цивилизации строго закономерное, а значит - в определенной мере
принудительное начало.
Говоря о принудительности, я имею в виду отнюдь не разрешаемый насилием
конфликт противостоящих воль, я говорю о ней в том смысле, в каком под
влиянием сезонных изменений принудительной является миграция перелетных птиц
или сбрасывание листвы. Русский язык, правда, знает и общелитературное
понятие закономерности, но смысловая аура этого слова не простирается далее
простой констатации того, что в единой цепи обстоятельств, обусловивших
какое-то явление, отсутствуют необъяснимые пробелы. Здесь же важно
подчеркнуть не столько аспект простой причинной обусловленности, сколько
аспект неизбежности становления цивилизации при стечении соответствующих
условий.
Так все-таки что же - потребность? Но структура прибавочного продукта
сообществ, еще не вставших на путь цивилизации, в сущности ничем не
отличается от структуры необходимого, то есть представляет собой все ту же
совокупность (включающую в себя и разумный запас) предметов
непосредственного потребления и орудий, требующихся для их производства.
Время для разложения интегрального результата общественного производства на
долю, покрывающую абсолютную жизненную необходимость, и часть, традиционно
ассоциирующуюся с излишеством и богатством, еще не пришло. И потом: если в
основе прибавочного продукта лежит физиологическая потребность, то уже в
силу одного этого обстоятельства он обязан определяться как строго
необходимый.
Впрочем, будем точны: прибавочный продукт обыкновенно понимается как
образование, производимое сверх меры потребностей человека (вернее сказать,
не человека, но какой-то отдельной общины), то есть вещь, которая в принципе
не может быть немедленно потреблена его непосредственным производителем. Но
разумно предположить, что сверх меры потребностей какого-то одного
социального объединения такой продукт может производиться только в том
случае, если где-то рядом, какой-то другой социальной единицей (в силу ли
микроклиматических условий обитания, специфики ли ландшафта, неблагоприятной
половозрастной структуры общины, в силу каких-либо других обстоятельств),
тот же самый продукт производится в недостаточных объемах.
Иначе говоря, прибавочным он является только для своего непосредственного
производителя, там же, где его "прибавочность" принимает не относительную,
но абсолютную форму, неизбежен кризис перепроизводства. Но до кризисов
перепроизводства обществу, не переступившему порог варварства, еще очень
далеко.
Уяснение этого обстоятельства отнюдь не разрешает, но, напротив,
обостряет поставленный выше вопрос. В самом деле, с какой стати одной
общности нужно производить продукт, который сама она в принципе не может
потребить? Только из альтруистических принципов, то есть только для того,
чтобы обеспечить им другую, испытывающую дефицит? Но и до альтруизма
человеческому обществу, в сущности еще не познавшему не только повелений
нравственного закона, но и вполне прагматических норм родовой морали,
предстоит еще долгий путь восхождения.
Между тем, легко видеть, что вывод о принципиальной возможности
использования этой прибавочной для своего непосредственного производителя
массы в качестве инструмента экономического принуждения тех, кто испытывает
ее недостаток, напрашивается сам собой. Но вновь вопрос: принуждения к чему?
Ясно, что модель социальной организации, когда одни оказываются
вынужденными работать на других, в то время как эти другие получают
возможность праздно благодушествовать на каком-то аналоге современного
дивана, необходимо отбросить сразу. Форма такого социального "симбиоза"
требует хорошо развитых институтов правового и политического регулирования,
ибо при полном их отсутствии любая попытка реализации даже отдаленного -
полностью лишенного всех признаков гиперболы - подобия такой модели приведет
к мгновенному изменению социальных полюсов. Ведь даже сегодня полноправный
собственник, отходящий от дел, быстро попадает в зависимость от того, кому
передается оперативное управление имуществом. Между тем ни о каком правовом
регулировании имущественных отношений здесь не может быть и речи, ибо
варварским племенам еще только предстоит объединиться в составе какого-то
единого государства.
Таким образом, уже только на основе сказанного можно видеть, что
метафизика прибавочного продукта представляет собой, как и положено всякой
метафизике, действительно тонкую и с трудом уловимую материю, уяснение
которой требует значительных усилий мысли. Но одно уже можно сказать
определенно: историческая роль прибавочного продукта состоит в
принудительном объединении племен.
Здесь важно понять, что обеспеченное место и под солнцем
политико-экономической теории и в реально свершившейся истории прибавочный
продукт мог получить только при условии своевременного радикального
изменения всей его исходной номенклатуры. Ведь если все составляющие
прибавочного продукта будут оставаться тождественными структуре
необходимого, никаких изменений в социальной организации он вызвать не
сможет. Да, назначение этого продукта, как и назначение любого другого,
состоит в том, чтобы быть потребленным. Но если он полностью "проедается"
только для того, чтобы произвести точно такую же массу в точности тех же
вещей, то, независимо от того, кем и в какой форме будет осуществляться это
производство, структура общества рано или поздно кристаллизуется и история
человечества застынет в раз навсегда заданных формах, так и не получив
никакого импульса к восхождению. Единственное, о чем можно будет говорить в
этих условиях, - это медленное колебание масштабов производства, повторяющее
собой динамику численности населения. Иное дело, если мы предположим
радикальное изменение структуры потребления на уровне целого региона.
Человеческое общество может получить импульс к качественному развитию
только при наличии абсолютного дефицита необходимого продукта. Иначе говоря,
только в том случае, если какая-то часть производимого им продукта будет
постоянно выпадать из процессов непосредственного жизнеобеспечения и
трансмутировать в нечто такое, что в физиологическом контексте будет лишено
всякого положительного смысла. Эта часть может принимать какую угодно форму,
лишь бы (в рамках первично сформировавшегося круга физических потребностей
индивидов) она была начисто лишена всякой сиюминутной целесообразности.
Сокровенная тайна прибавочного продукта вообще не может быть осознана в виде
индивидуальной пользы или частного интереса.
Иначе говоря, первичный импульс, преобразующий все еще стадное бытие
предчеловека в собственно исторический процесс, может быть дан только
омертвлением известной части совокупного труда. Действительное объединение
первично разобщенных социумов и формирование более высокой общности людей
может произойти только в процессе совместного производства лишенных
утилитарного смысла вещей, и чем масштабней будет процесс кажущегося
омертвления живого труда, воплощенного в них, тем интенсивней станет процесс
социального синтеза.
Вглядимся пристальней.
Мы говорим о принудительном развитии человеческого общества, и можем
видеть, что уже самые первые цивилизации обладают хорошо развитым
инструментом государственной власти. Бросается в глаза, что центры
сосредоточения политической власти и центры сосредоточения первичных
богатств совпадают, и едва ли способен вызвать возражения тезис о том, что
первые постепенно эволюционировали из вторых. Само собой разумеется, что
политическое принуждение в его классическом виде не может взяться ниоткуда,
поэтому ясно, что весь его инструментарий обязан претерпеть долгую эволюцию,
в ходе которой одни (исходные) механизмы заменяются другими. Поэтому логично
заключить, что как полюса концентрации политической власти могут развиться
лишь из полюсов концентрации необходимого продукта, так и политическое
принуждение в исходном пункте своей истории может быть только экономическим.
Любая форма принуждения нуждается в каким-то специальном инструменте, в
этом смысле не является исключением и экономическое принуждение. Его
инструментом как раз и предстает закономерно осаждающийся на катодах
социальной структуры излишек необходимого продукта. При этом, повторюсь,
роль инструмента принуждения он может играть только и только потому, что в
рамках хозяйства каких-то смежных социумов этот продукт производится в
значительно меньшей, чем необходимо, мере. Именно поэтому все те, кто
производит меньше, со временем оказываются в определенной материальной
зависимости от того, кто производит больше необходимого ему. Но парадокс
состоит в том, что полная материальная зависимость невозможна там, где
излишек полностью перекрывает собой образующийся рядом с ним дефицит.
Устойчивая зависимость одних от других может быть гарантирована только в том
случае, если излишек продукта будет, хотя бы отчасти, выпадать из сферы
потребления.
Само по себе чисто экономическое принуждение нежизнеспособно. Поэтому оно
всегда будет нуждаться в политическом закреплении и становлении какого-то
специфического политического аппарата, которому предстоит быть основным
регулятором общественного бытия на протяжении шести тысячелетий человеческой
истории. При этом по вполне понятным причинам становление аппарата
политической власти, не только не останавливает концентрации общественного
продукта на одном из социальных полюсов, но, напротив, усиливает ее. Ведь с
самого начала он формируется именно как инструмент содействия этой
концентрации и лишь спустя значительное время он оказывается способным
обрести какое-то самостоятельное значение. Но формирование и развитие
политического инструментария влечет за собой возрастание объемов
прибавочного продукта. А это, в свою очередь, означает, что и сам он
начинает утрачивать свою роль. Ведь не только его эффективность, но и вообще
его существование обусловлены исключительно наличием дефицита, а
следовательно, и накоплением определенного энергетического потенциала,
потенциала трудовой активности на одном из полюсов формирующегося
метасообщества, растворяющего в себе первичные социумы. Поэтому
принципиальное устранение дефицита означало бы собой неминуемое снижение
этого потенциала. Таким образом, прибавочный продукт - хотя бы отчасти -
обязан сбрасывать свою архаическую патриархальную форму и принимать
качественно новый, неведомый ранее, вид. Иначе говоря, задача заключается в
том, чтобы сделать этот дефицит хроническим.
Сам по себе дефицит необходимого продукта, который образуется в рамках
относительно замкнутых производств дискретных социумов, не в состоянии
запустить механизм расширенного воспроизводства. Ведь он может быть покрыт
именно тем излишком (прибавочным продуктом), который концентрируется на
другом полюсе формирующегося метасообщества. К тому же необходимо учесть,
что этот излишек может выступать в качестве специфического инструмента
принуждения к чему бы то ни было только в том случае, если он будет
переходить в собственность принуждаемых. Другими словами, при исходной
неоднородности первичных сообществ этот дефицит может быть только временным
и относительным. Принудительное же направление части общей энергии
формирующегося метасообщества на производство вещей, непосредственно не
связанных с физиологическим жизнеобеспечением индивидов делает этот дефицит
хроническим и абсолютным. Но главное заключается отнюдь не в абсолютизации
самого дефицита. Существо проблемы состоит в том, что с омертвлением части
совокупного труда в формирующемся обществе возникает принципиально новая,
неведомая ранее потребность в постоянном расширении масштабов и постоянном
изменении всего содержания человеческой практики. Существо проблемы
заключается в том, что омертвление труда за счет производства, казалось бы,
никому не нужных вещей, в конечном счете влечет за собой пробуждение
творческого начала в человеке.
Подведем предварительные итоги.
Если существование отдельно взятых индивидов и даже дискретных социумов,
образующих первичную социальную мозаику региона, может быть обеспечено
структурами деятельности, унаследованными от палеолита, то на уровне
метасообществ формируется категорическая потребность в становлении каких-то
новых, ранее не свойственных живым организмам, способов бытия. Этот переход
может быть осуществлен только при условии радикального изменения структуры
производимого человеком интегрального продукта. Именно такое изменение и
совершается при трансформации технологии простого присвоения в технологию
производства. Важнейшим элементом последней как раз и предстает ирригация;
именно она позволяет резко повысить эффективность производства и положить
начало расширенному воспроизводственному процессу. В свою очередь
появляющийся в процессе ирригационного землепользования прибавочный продукт
как предмет обмена позволяет расширить и укрепить хозяйственные связи со
смежными социумами, в то же время как средство экономического принуждения -
форсировать их объединение в некоторое метасообщество.
При этом весьма заманчивой представляется следующая схема. Прибавочный
продукт, начинающий выполнять функцию экономического принуждения,
способствует привлечению дополнительных контингентов к расширенному
воспроизводству ирригационных сооружений (именно это и должно служить
частным ответом на поставленный выше вопрос о том, принуждением к чему он
может служить). Последнее, вызывая резкое повышение общей эффективности
производства, не может не влечь за собой и цепь определенных
организационно-политических следствий для всех вовлекаемых в единый поток
технологической революции социальных единиц. Становление же политических
инструментов регулирования социального бытия по законам обратной
положительной связи способствуют расширенному воспроизводству как
ирригационных сооружений, так и конечного продукта. И так далее по кругу.
Легко видеть, что уже абрис этой логической схемы позволяет объяснить
многое, и самое главное - понять экономический механизм того последнего
толчка, который может придать необходимое ускорение эволюции человеческого
общества в сторону цивилизации. То есть служить разрешением сформулированной
выше вспомогательной леммы о конкретных "механизмах запуска" цивилизаций.
Но в истории человечества нет ничего ошибочнее простых и самоочевидных
схем. Очерченная логика представляет собой лишь односторонне экономический
взгляд на вещи и его односторонность явственно прослеживается уже в том, что
он позволяет из всего богатства новой реальности, раскрывающейся перед
человеком, объяснить становление и развитие только новой технологии -
ирригационного землепользования и не более того.
Правда, в эту же схему можно сравнительно легко уложить и фиксируемое
археологическими изысканиями свидетельство того, что значительная доля
первичных богатств, до времени накапливаемых лишь в форме запаса предметов
первой необходимости, начинает заменяться иными вещами, более прочно
ассоциирующимися с излишеством и роскошью. В свою очередь трансформируемое
таким образом богатство дает дополнительный импульс общему движению, ибо
способствует как омертвлению дополнительных объемов живого труда, так и
формированию принципиально новой структуры потребления, а значит и новой
структуры интегральной деятельности метасообщества. (Обуянные вечной идеей
поиска социальной справедливости, мы привыкли видеть в том, что составляет
богатство немногих, если и не предмет зависти и вожделения, то продукт
прямой неправедности. Взглянуть на него бесстрастным отстраненным взором с
тем, чтобы найти его место в каком-то едином ряду безличных механизмов,
приводящих в принудительное движение человеческую цивилизацию, одна из
задач, преследуемых настоящей работой. Именно таким - одним из этого единого
ряда механизмов и предстает то, что впоследствии осознается обществом как
атрибут его элиты.)
Но этот логический каркас, способный нанизать на себя лишь утилитарное,
не оставляет места ничему из относящегося к ритуалу, равно как и ничему
духовному вообще. Между тем, затраты труда, легко объяснимые в контексте
земных потребностей человека, неотделимы от затрат живой энергии,
расходуемой по велению пробуждающейся его души. Можно утверждать, что
первопричина, вызывающая к жизни все из очерченных выше процессов, одна и та
же - объективная потребность метасообщества в отречении от сугубо
растительных форм бытия. Поскольку же очерченная схема подчиняя жизнь
человека диктату одной только потребности, замыкает ее именно в таких
формах, она не может рассматриваться как удовлетворительное объяснение.
Любому представителю моего ремесла известны два фундаментальных
обстоятельства, вот уже второе столетие в упор не замечаемых академической
наукой. Первое: человек производит в свободном от непосредственного диктата
биологической потребности состоянии. Поясню: единая технологическая цепь
(производство орудия - производство предмета потребления) становится
настолько развернутой и сложной, что категорически необходимым и единственно
возможным становится задельное производство, то есть производство впрок.
Второе: содержание непосредственного про
...Поділитися у соцмережах
