Жанр: Философия
Сборник
...то с большим трудом (во всяком случае это требует специальных
усилий, тяжесть которых в полной мере известна, вероятно, лишь
профессиональным артистам), сымитировать же образование, и уж тем более
общую культуру - просто невозможно. Публичные выступления Ленина - чего
греха таить - не выдают в нем широко и всесторонне образованную личность, и
уж ни в коем случае - человека высочайшей культуры, каким едва ли не все мы
привыкли считать его под воздействием официальной пропаганды.
Таким образом, если мы попытаемся составить какое-то свое самостоятельное
суждение о Ленине, то, проанализировав тексты публичных его речей, мы
рискуем прийти к неожиданному с точки зрения привычных нам представлений
выводу о том, что право на лидерство в большевистской партии (и уж тем более
в революционном движении вообще) легко - и с основанием! - может быть
оспорено многими из тех, кого мы привыкли относить на вторые, а то и на
третьи роли.
Правда, - и многие современники единодушно сходятся в этой оценке - живые
выступления Ленина всегда отличались какой-то скрытой энергией и умели
передать ее аудитории. Будем справедливы: это свидетельство явной
незаурядности политика. Но будем же справедливы до конца: умение оратора
передать энергетический импульс своей аудитории совершенно недостаточное
основание для вердикта о бесспорном его превосходстве над своими
соратниками. Рядовой рок-музыкант способен возбудить своих слушателей до
такого градуса, который не снился и самым блистательным постановщикам
Большого и Ла Скалы. Впрочем, и в этом измерении публицистической магии он
проигрывал многим из тех, кто все то время был рядом с ним.
Теоретические работы. Я оставляю в стороне публицистические выступления,
посвященные политической "злобе дня". В них Ленин остается все тем же, кем
он обнаруживает себя в публичных речах: тяжеловесным, путанным, совершенно
бесцветным.
Между тем, речь письменная - и, как правило, в выгодную сторону -
отличается от речи устной. Наедине с чистым листом бумаги человек и
чувствует себя не так, как перед аудиторией, тем более перед аудиторией,
подверженной стремительным сменам настроения. Чистый лист бумаги ко многому
обязывает - и не только потому, что написанное пером не вырубишь топором.
"Рукописи не горят!", и человек, обращающийся к Вечности (а берущий в руки
перо обращается в конечном счете именно к ней) осознает себя куда более
ответственным не только за мысль, но и за слово. Отсюда совсем не случайно,
что письменная речь действительно выдающихся людей, даже посвящаясь
скоропреходящему, нередко восходит до образцов подлинной литературы: откроем
того же Маркса, или постоянных прижизненных соперников Ленина - Плеханова и
Троцкого...
Ответственность за слово - вот что стоит за тщательной отделкой формы.
Ведь - как тут не вспомнить незабвенное гумилевское "Слово":
"Солнце останавливали словом, Словом разрушали города"
- в конечном счете именно оно в нашем материальном мире обладает наиболее
материальной силой.
Но есть и другой - если угодно, прагматический аспект. Выступление в
печати (во всяком случае по фундаментальным вопросам своей компетенции)
адресуется в первую очередь к тем, для кого само чтение составляет собой
действительную потребность, т. е. по преимуществу к интеллигенции.
Интеллигенция же всегда была особенно чувствительной к слову, ибо интуитивно
всегда осознавала, что
"...осиянно Только слово средь мирских тревог",
поэтому уже одна только неряшливость формы могла оттолкнуть (и часто
отталкивала!) и от автора, литературные же достоинства стиля, напротив,
повышали интерес и к самому содержанию.
Так что это? Небрежение формой, родственное пренебрежению многим из того,
что прямо не относилось к сиюминутно решаемым политическим задачам, или род
невольно проявляющегося презрения к тем, кому, собственно, и адресована
публикация? "И так сойдет", или имманентная неспособность к литературному
труду, или и то и другое (и третье!) вместе?
Кстати о презрении к интеллигенции - это отнюдь не ради красного словца.
Собственные высказывания Ленина о людях, формировавших духовную атмосферу
России тех лет, позволяют не то что предполагать - категорически утверждать
глубочайшую неприязнь к ним.
Но еще раз: оставим в стороне политическую сиюминутность и обратимся к
горнему миру чистой теории. Многие из работ Ленина официальная пропаганда
относит к выдающимся достижениям человеческого духа. Ленин, уверяют нас,
внес огромнейший, фундаментальнейший вклад в развитие науки об обществе.
Роль Ленина в истории гуманитарной мысли характеризует уже то
обстоятельство, что целый комплекс обществоведческих дисциплин вот уже
несколько десятилетий носит родовое название "ленинизма". Однако вчитаемся в
работы этого на голову возвышающегося над всеми титанами мысли человека и мы
увидим отчетливые следы какой-то нетерпеливости, спешки, многословия и
вместе с тем явной незаконченности. Но спросим себя: в суетной ли спешке
свершаются величайшие открытия века, мимоходом ли обретается вечная
Истина?.. Впрочем, о содержании нам еще придется говорить, сейчас же речь
только о форме.
Что в первую очередь бросается в глаза при чтении ленинских работ, так
это начитанность. Грандиозная, феноменальная начитанность, начитанность,
способная поразить любое воображение. Начитанность, заставляющая невольно
снимать шляпу любого, даже откровенно предвзято настроенного, человека.
Бесконечные цитаты из книг, журнальных статей, резолюций, принимаемых во
всех концах Европы различными собраниями, конференциями и съездами левых
организаций, ссылки на публичные выступления политических деятелей того
времени, прямые и косвенные упоминания о событиях, значимость которых едва
ли могла гарантировать им широкую известность, - все это создает впечатление
какой-то абсолютной информированности во всем, что так или иначе относится к
социалистическому движению. Информированности почти нечеловеческой, той, что
способна вызвать едва ли не суеверный страх. Но я призываю взглянуть на нее
с, может быть, неожиданной стороны.
У К.Маркса есть такое выражение: "профессиональный кретинизм". Вообще
говоря, это в той или иной степени относится к каждому из нас, ибо на
каждого из нас род наших занятий накладывает свой, часто неизгладимый,
отпечаток. Но это же выражение может звучать и откровенно ругательным
образом (нужно ли говорить, что именно тогда, когда этот отпечаток
становится особенно заметным?). Сравним между собой людей, определявших
интеллектуальный уровень левого крыла российской социал-демократии, все тех
же Троцкого, Бухарина, Каменева, Радека и пр., и мы легко обнаружим, что по
условной шкале этого самого "профессионального кретинизма" Ленин занимает
самое высокое место.
Шерлок Холмс потрясал воображение простодушного доктора Ватсона не только
своей гениальностью, но и своим, едва ли не абсолютным, невежеством во всем,
что прямо не относилось к его профессии. Знаменитый сыщик умудрился в своем
образовании пройти мимо той знакомой любому школьнику элементарной истины,
согласно которой Земля вращается вокруг Солнца. Читая вещи, выходящие из-под
пера стоявших рядом с Лениным людей, ни на минуту не забываешь о том, что
рядом с программными установками политических партий существует история и
музыка, поэзия и философия, ни на минуту не забываешь о том, что
благоговейный трепет в душе человека способны вызвать не только полностью
согласующиеся с ортодоксальным марксизмом резолюции политических собраний и
конференций, но и "звездное небо над моей головой и нравственный закон во
мне". Погружение же в ленинские тексты заставляет полностью забыть обо
всем... Создается впечатление, что для Ленина не существует решительно
ничего, кроме реальностей сиюминутной политической борьбы, и волей-неволей
возникает крамольная мысль: а знает ли Ленин о том, что Земля вращается
вокруг Солнца?
Н.Бердяев, которого трудно обвинить в некомпетентности, так аттестует
этого "гения всех времен и народов": "Тип культуры Ленина был невысокий,
многое ему было недоступно и неизвестно. Всякая рафинированность мысли и
духовной жизни его отталкивала. Он много читал, много учился, но у него не
было обширных знаний, не было большой умственной культуры."2.
Мы говорим о теоретических работах вождя. Целью любых теоретических
изысканий является открытие истины, и человек, с отличием закончивший
классическую гимназию, человек, экстерном выдержавший экзамен за полный курс
юридического факультета одного из лучших в Европе того времени
Санкт-Петербургского Императорского Университета, он несомненно знал (он
просто обязан был знать!) основные требования, предъявляемые к методологии
научного поиска и доказательства. Но вчитаемся в ленинские произведения...
Две формы обоснования собственной правоты в любом споре безоговорочно
господствуют практически во всех работах Ленина. Первая из них - это: "Маркс
сказал!". Вторая... Внимательно вглядимся в тот бесконечный поток выдержек,
ссылок, намеков, упоминаний, в котором с большим трудом удается проследить
собственную мысль Ленина, и попробуем классифицировать все составляющие
этого потока по двум признакам: положительной или отрицательной оценки,
даваемой "вождем мирового пролетариата", - и мы с удивлением обнаружим, что
за очень редкими исключениями все, на кого ссылается Ленин, говорят одни
сплошные глупости (если, разумеется, речь не идет о чем-то таком, с чем
полностью и безоговорочно соглашается сам вождь).
Именно это - воинствующе категорическое, по существу априорное, неприятие
чужого мнения, выливающееся в лишенную и тени какой бы то ни было
деликатности критику, больше того, в откровенное осмеяние (если не сказать
охаивание) всего того, что хоть в малейшей степени противоречит его
собственным утверждениям, и предстает второй из этих ведущих форм
обоснования своей собственной правоты и восторжествования над своими
теоретическими противниками. Вольные или невольные оппоненты Ленина сквозь
призму собственного к ним отношения "величайшего гения пролетарской
революции" сплошь и рядом рисуются нам какими-то жалкими пигмеями, без
исключения пораженными той или иной степенью олигофрении, которая нередко
восходит до ступени законченного идиотизма. "Безмозглая философия",
"учено-философская тарабарщина", "профессорская галиматья" - вот далеко не
самые оскорбительные формы полемики, сплошь и рядом употребляемые Лениным.
Вошедший в историю юриспруденции способ доказательства через посредство
зоологической классификации обвиняемых ("помесь лисы и свиньи"), - не из
ленинских ли работ берет свое начало эта жемчужина диалектики, понятой как
высокое искусство спора?...
В рецензиях Л.И.Аксельрода на книгу "Материализм и эмпириокритицизм"
специально отмечалось: "...невозможно обойти молчанием и способ полемики
автора. Полемика Ильина (псевдоним Ленина - Е.Е.) отличаясь некоторой
энергией и настойчивостью, всегда отличалась в то же время крайней
грубостью, оскорбляющей эстетическое чувство читателя. Но когда грубость
проявляется в боевых злободневных статьях, то ей можно найти оправдание: на
поле битвы нет ни времени, ни спокойствия для того, чтобы думать о красоте
оружия. Но когда крайняя непозволительная грубость пускается в ход в
объемистом произведении, трактующем так или иначе о философских проблемах,
то грубость становится прямо-таки невыносимой..." 3. "Уму непостижимо, как
это можно нечто подобное написать, написавши не вычеркнуть, а не зачеркнувши
не потребовать с нетерпением корректуры для уничтожения таких нелепых и
грубых сравнений!" 4.
Прикосновенна ли к истине и тем более к подлинному величию души и духа
такая форма утверждения своих взглядов?
Таким образом, если судить о форме, то надлежит признать, что никакой
речи о бесспорном интеллектуальном превосходстве Ленина над всеми теми, чей
ум, знания, наконец, культура определяли духовное лицо эпохи, не может быть.
Скорее наоборот: не возьми большевики власть тогда, в семнадцатом, Ленин
определенно затерялся бы в бесконечном и по сути дела анонимном ряду
середнячков, которые во все времена, разумеется, очень многое делают для
того, чтобы появление подлинных титанов духа стало возможным, но сами, как
правило, остаются обреченными на забвение.
Но все-таки это только форма. Форма же способна свидетельствовать о силе
(или, напротив, о слабости) интеллекта лишь каким-то косвенным образом.
Прямым - и в конечном счете решающим - свидетельством может быть только 1 Примечание 1996 года: Утверждение, по-видимому, спорное. Жизнь
показала, что "государственник" Сталин как стратег был на голову выше
Ленина. Чего стоит одно только колдовское заклинание о "праве наций на
самоопределение", которое уже в 1918 году практически развалило Россию, и
после ухода коммунистов вновь затопило ее волной национальной ненависти и
розни. Само понимание того, что собиравшееся веками не имеет права быть
разрушенным в одночасье, есть элемент культуры. И наоборот: отсутствие
такого понимания -симптом недостатка культуры.
2 Н.А.Бердяев. "Истоки и смысл русского коммунизма". М: "Наука", 1990 г.,
с. 97
3 Цит. По Ленин. Сочинения. 2 изд. Партиздат ЦК ВКП(б) 1935, с 332.
4 Там же.
5 АН СССР, М.-Л. 1939 г.
6 Том 2, с. 495.
7 Там же, с. 496.
8 Клаузевиц "О войне" т. 2, Воениздат НКО, 1941 г., с. 28.
9 В.В.Шульгин "Дни. 1920" М.: 1989, с. 170.
10 Там же, с. 224-225.
11 Цит. по Ленин Сочинения. 2 изд., т.ХХI, с. 498.
12 Л.Д.Троцкий "К истории русской революции" Сб. М.: 1990, с. 359.
13 Слово. (В мире книг) 1989 г. ( 11.
14 Н.А.Бердяев "Истоки и смысл русского коммунизма", с. 89.
15 А.З.Манфред "Великая французская революция" М.: 1983, с. 314.
16 Там же, с. 328.
17 Там же, с. 349.
- Ленин. Природа легенды - 2
РОЖДЕНИЕ ЦИВИЛИЗАЦИИ
1. Вера и мегалиты
Египетские пирамиды и вавилонские зиккураты, именно их вызывает память при одном только упоминании о первых цивилизациях; в сознании европейца одно неотделимо от другого и зачастую одно подменяет другое.
Первые святилища... Кто только не писал о них? Им посвящены целые
библиотеки, и что нового после археологов и лингвистов, историков и
философов может сказать о них, специалист по решению прикладных вопросов
организации труда и управления? Впрочем, о них писали и мои коллеги,
экономисты и управленцы, но оговорю сразу: меня совершенно не интересуют ни
технология строительства, ни организация производства. Я рискую вторгнуться
в святая святых проблемы, и при всей экзотичности для нее моего ремесла я
полагаю, что именно оно может дать ключ к решению многого.
И наконец: в этой работе речь, вероятно, менее всего будет идти о
пирамидах и зиккуратах, и тем не менее вся она будет посвящена именно им...
Но сначала - общая экспозиция.
"Двинувшись с Востока, они нашли в земле Сеннаар равнину и поселились
там. И сказали друг другу: наделаем кирпичей и обожжем огнем. И стали у них
кирпичи вместо камней, а земляная смола вместо извести..."
Мегалиты Баальбека, Стоунхенджа, Тиагуанако, Саксаигуамана, идолы острова
Пасхи, вавилонские зиккураты, собственно египетские пирамиды, едва ли не
зеркальное их отражение - храмы и пирамиды, похороненные в джунглях
Гватемалы и Юкатана, - все эти и другие разбросанные по лику земли столь
несхожие друг с другом творения сынов человеческих объединяет одно - масштаб
граничащих с подвигом усилий целых народов, титанических жертвенных движений
цивилизаций, казалось бы, не имеющих никакого практического смысла. Ведь еще
и сегодня, через тысячелетия после них, голод и нищета для многих
представляют собой отнюдь не отвлеченные категории, но нечто, исполненное
вполне осязаемым трагическим смыслом, так что же говорить о тех временах,
когда возводились все эти громады. Потребовавшие отвлечения гигантских
объемов живого труда на свое сооружение, вечные памятники абсолютной
бессмысленности, зачем они человеку?
Речь идет о самом начале человеческой цивилизации, и здесь, в
"нуль-пункте" писанной истории человечества, циклопические по своим размерам
культовые сооружения, без видимой цели схоронившие в себе усилия многих
поколений, парадоксальным образом, выстраиваются в один ряд с другими, не
менее грандиозными, но вместе с тем предельно заземленными и утилитарными
стройками - ирригационными каналами Месопотамии и Египта, Индии и Китая - по
существу всех центров зарождения цивилизаций.
Казалось бы, прямая противоположность абсолютной бессмысленности первого
ряда, эти сооружения, прямое воплощение строгой целесообразности и
рационализма, возводятся практически одновременно с первыми.
Но продолжу рядоположение. Неразвитость орудий, примитивизм технологии,
непреходящая для многих угроза голодной смерти и на драматическом этом фоне
вечного дефицита насущного пустая растрата сил на создание суетных украшений
сурового быта и вещей, лишь через века способных быть осознанными обществом
и людьми как знак богатства, словом, начал, до того неведомых - и нужных ли
вообще? - живому.
Что объединяет эти ряды?.. Тяжелокаменное воплощение абстрактных символов
возносящегося к вечности духа и столь же монументальная конкретность вечно
алчущей земного плоти, Мария и Марфа первичной культуры, что делало
возможным это парадоксальное переплетение?
Легко понять назначение ирригационных каналов, куда труднее постичь смысл
потрясающих воображение масштабов культовых конструкций, еще труднее
представить повелительную необходимость того, что уже здесь, в самом начале,
формирует вечные каноны искусства, но, думается, логика возникновения всего
этого должна быть одной и той же, ибо историческая нерасторжимость всех этих
начал обязывает к выводу о равной их обусловленности и необходимости.
Но начнем со святилищ.
Что лежит в основе грандиозных процессов их воздвижения? Что может
являться причиной фактического омертвления таких, поражающих всякое
воображение, объемов живого труда и создаваемых поколениями и поколениями
людей материальных ценностей? Религиозные представления древних? Именно они,
- отвечает большинство исследователей древних цивилизаций. Но можно ли
только ими объяснить явления такого масштаба.
Можно ли во имя каких-то туманных и таинственных абстракций, скрываемых
осязаемой плотью ритуала, приносить в жертву судьбы целых народов?
Уточню. Пышными погребениями в Древнем Египте удостаивались немногие, меж
тем (еще задолго до пирамид) и царские гробницы и соперничавшие с ними
мастабы, возводимые для высшего нобилитета, требовали усилий огромных
контингентов, состоящих из тех, чьим уделом были похороны лишь по "третьему
разряду"; и волей-неволей напрашивается мысль о том, что здесь не обходилось
без принуждения. Реконструкция общей логики градостроительства показывает,
что в Месопотамии возведение храма зачастую предшествовало всем гражданским
постройкам, а значит и здесь трудно предположить абсолютную добровольность
самоотчуждения большинства. Своим вопросом (можно ли?) я имею в виду
следующее. В русском языке понятие возможности означает собой как ту или
иную степень долженствования, то есть ту или иную градационную ступень
какой-то единой линии, восходящей от категорической недопустимости к
неукоснительной обязанности, так и степень актуализации столь же единой
линии, восходящей от абстрактной возможности к реальной действительности. В
определенной позиции первого (прямо прикосновенного к этике) ряда значений
"иметь возможность" ("можно ли?") оказывается синонимичным выражению
"сметь". Второй ряд этически нейтрален, но с точки зрения фактологии имеет
гораздо более строгий, если не сказать жесткий, смысл. Задавая свой вопрос,
я формулирую его отнюдь не в нравственной, но именно в фактологической
плоскости. Итак: может ли не подкрепленное факторами материального порядка
слепое подчинение ритуалу привести в самоубийственное движение народы (а
ведь если и допустимо говорить о суицидных наклонностях целых цивилизаций,
то для их иллюстрации лучших примеров, чем примеры строительства египетских
пирамид и вавилонских зиккуратов было бы просто не придумать) или для этого
необходимо искать какие-то более фундаментальные основания? Можно ли одними
религиозными представлениями индивидов (или даже полной их суммы) объяснить
законы рождения и смерти цивилизаций, или постижение этих законов требует
выхода в какое-то иное измерение сознания? А меж тем речь идет именно о
законах рождения и смерти...
Говоря сегодня, по истечении тысячелетий, о побудительных причинах,
когда-то лежавших в основе такого рода строительства, мы в неявной форме
занимаемся также и реконструкцией психологического склада людей, живших за
долгие века до Рождества Христова. Но занимаясь подобной реконструкцией мы
обязаны помнить одно фундаментальнейшее обстоятельство, едва ли не курсивом
прочерчиваемое всей писанной историей человечества. Я имею в виду во все
времена демонстрировавшуюся всеми народами мира гранитную незыблемость
менталитета двух категорий смертных: простого обывателя и управленца высшего
разряда. Первый (здесь я подразумеваю отнюдь не отдельных личностей, но
полную статистическую их совокупность) в меру веропослушен и лоялен по
отношению к властям, но в принципе неспособен принести в жертву абстрактной
идее благополучие своего дома. Второму (и здесь я также говорю не о
личностях, но о категории, объединяющей в себе не только царствовавших
когда-то особ, но и высшую чиновническую иерархию) задолго до Никколо
Макиавелли была известна вечная истина власти, гласящая, что повелителю
разрешается приносить в жертву любые интересы любого индивида, но
недопустимо жертвовать сразу всеми подвластными ему.
Между тем, принимая анализируемую гипотезу, мы сразу же обнаруживаем
черты, которые живописуют совершенно иную психологию, рисуют перед нами
субъект какого-то иного, запредельного человеческому, разума.
Да, действительно, вера ко многому обязывает. Но ведь не только
провозглашенная в Нагорной проповеди антитеза старой морали - ко многому
обязывала христианина и тысячелетняя вера в неизбежность Суда, на котором
ему придется дать отчет за все содеянное ("...только знай, что за все это
Бог приведет тебя на суд"). Между тем, можем ли мы утверждать, что именно
новозаветная нравственность торжествовала в деяниях людей на протяжении
истекших со времени земного служения Христа времен? Думаю, никто не решится
на столь дерзкое умозаключение. Но ведь по отношению к тем, тайна бытия
которых не дает нам покоя вот уже шестое тысячелетие, мы делаем заключение
именно такого порядка.
Для объяснения этого соприкасающегося с жертвенностью всеобщего
самоотречения, которое демонстрируют нам исполинские постройки древних,
требуется не просто вера, но тотальная вера народов, вера пламенная,
фанатичная, вера, восходящая до абсолюта. Ведь наличие в духовной атмосфере
общества даже небольшой доли религиозного скепсиса способно сделать
невозможными такие лишенные всякого рационального смысла начинания. Отрицать
же его наличие в древних цивилизациях трудно, если не сказать невозможно.
Задумаемся над такими фактами, как массовое разграбление гробниц.
Известно, что это занятие, превратившееся в род некоторого массового
промысла, знакомо Египту уже со времен первых его династий. Археологические
анналы хранят память о надругательствах, свершавшихся едва ли не немедленно
после завершения погребальных церемоний. Раскопки же, проводившиеся в
Месопотамии, показывают, что некоторые царские гробницы были ограблены не
искателями кладов позднего времени, а самими могильщиками: так гробница
шумерской царицы Шубад была ограблена ими еще до завершения погребальной
церемонии. Истории Египта известны случаи, когда этим промыслом на
протяжении столетий жили целые поселения. Уже первые его века знают примеры,
когда недостойным этим занятием пятнали себя не только "профессиональные"
грабители, но и высшие государственные чиновники, принцы крови и даже
царствовавшие особы. Сопрягается ли слепая пламенная вера в собственное
благополучие в потусторонней вечной жизни с сознательным уничтожением
последнего прибежища чужих "Ка"?
История Древнего Египта знает примеры предательств и заговоров, времена
смут и мятежей. Между тем, одним из основных элементов ортодоксального
вероучения являлась неколебимость социального статуса человека и в
потусторонней жизни: повелевавший здесь оставался повелителем и там, за
чертой вечности. Перейдя в царство Осириса человек мог только повысить свой
земной статус. Но связуется ли пламенная вера в нерушимую справедливость
там, где слагается земная кладь, с предательством и изменой здесь? Да и
просто с банальными интригами против своих сегодняшних земных начальников?
Нет, отрицать наличие большой доли неверия в общественном сознании первых
цивилизаций никак нельзя. Н
...Поділитися у соцмережах
