Жанр: Философия
Сборник
...ии.
5
Полное слияние субъекта разума с природой и объятие всей природы его
материальной деятельностью по сути дела представляют собой одно и то же.
Вернее сказать, две стороны одной и той же "медали". Однако тонкое
логическое отличие здесь все же имеется. Ведь если говорить только о чисто
линейной экспансии практической деятельности субъекта, то за ее (как
количественными, так и качественными) пределами всегда будет оставаться
что-то так и недоступное ей. Полное поглощение природы окажется возможным
только в бесконечной временной перспективе; в каждый же данный момент сфера
подконтрольного носителю разума всегда будет ограниченной. Растворение же
субъекта в природе немедленно делает его собственным телом именно весь
материальный мир без какого бы то ни было исключения. И здесь оказывается
совершенно излишним распространение его практики на всю объективную
реальность.
На первый взгляд здесь может показаться, что, завершив полный круг, в
своих рассуждениях мы приходим в ту логическую точку, где под сомнением
оказывается само существование восходящего по вкратце очерченным законам
разума. Другими словами, слившийся с природой разум оказывается именно той
сущностью, которую в первую очередь следовало бы отсечь "бритвой Оккама". В
самом деле: растворение разума в природе можно было бы интерпретировать и
как полное завершение его бытия, как его естественную смерть. Ведь за этим
логическим пунктом материальная действительность снова становится тем, чем
она была до зарождения одушевленного субъекта. Да и самому разуму в этом
логическом пункте общих построений еще только предстоит зародиться,
развиться и вновь отойти то ли в небытие, то ли в какую-то надвещественную
сферу. Таким образом, как кажется, естественная история материального мира
обретает своеобразную замкнутость и превращается в бесконечную цепь по
существу одних и тех же, стереотипно повторяющих друг друга, циклов
развития.
Однако внутренняя логика развитых выше построений оказывается несколько
сложней этого, в общем, нехитрого вывода, но что самое главное - намного
интересней его.
Внимательный взгляд легко обнаружит, что разум, в своем поступательном
развитии поднявшийся до того, чтобы подчинить себе всю природу (то ли объяв
всю ее своей практикой, то ли без остатка растворяясь в ней), необходимо
предстанет перед человеком как некоторое абсолютное начало, как Бог.
С полным растворением разума в природе творческая деятельность его
носителя и дальнейшее развитие самой природы, в свою очередь, сливаются
воедино. На этом уровне движения всякое различие между объективным и
субъективным, между естественно-природным и искусственно созданным полностью
исчезает. Ведь с этого момента любое изменение в мире материальной
действительности может происходить только под эгидой субъекта, который
теперь становится субъектом Мирового разума. Именно здесь находит свое
выражение абсолютное тождество образа и предмета, творческой деятельности
"чистого" сознания и сотворения материального мира. Слово растворившегося в
природе субъекта становится всемирным Логосом, обретает силу прямого
действия...
Таким образом, видно, что многое из традиционных определений, формирующих Теперь все встает на свои места. Созидательная деятельность носителя
Мирового разума не сводится к одному только сотворению мира (а вместе с ним
и человека). Она проявляется также и в постоянном изменении своей
собственной биографии, в создании надвременной последовательности полностью
автономных и вместе с тем связанных между собой историй последовательно
растворяющихся в Нем субъектов. Но так как каждая из них занимает собой
нулевой интервал Его бытия, "внутрь" каждой из них Он не проникает. Создавая
материальный мир, Верховный разум способен придать ему лишь начальный
импульс развития. Иначе говоря, в пределах любой конечной истории эстафета
Верховного созидания по мере поступательного расширения практики передается
властвующему в ней субъекту. Поэтому каждый дискретный субъект каждой
дискретной истории становится до конца свободным, суверенным ее творцом, так
и не уверенным до конца в существовании более высокого начала, нежели он
сам. Но в то же время все субъекты всех этих замкнутых в себе историй своим
свободным творчеством, в конечном счете, определяют и творчество верховного
их Координатора.
Таким вкратце предстает контакт всего человеческого рода с Верховным
разумом. Но ведь род человеческий, в известной мере, складывается из
отдельных личностей. Поэтому было бы уместно рассмотреть контакт цивилизаций
так же и на уровне отдельных людей, рассмотреть проблему интеграции разумов
на уровне отдельно взятых индивидов.
Таким возможным путем интеграции, как это ни парадоксально, может
оказаться биологическая смерть человека.
Правда, это решение совершенно невероятно в свете наших обычных
представлений, вернее сказать, с позиций сегодня господствующих в нашем
обществе взглядов. Какой же это контакт человека с носителем иного разума,
если человек в состоянии вступить в него только после своей смерти? Другими
словами, если в этот контакт человек, строго говоря, вообще не вступает.
Однако логика всех предшествовавших этому выводу построений самым
непосредственным образом ведет именно к такому заключению.
Ну и что ж с того, что человек не способен вступить в контакт с иным
разумом при своей жизни? Ведь мы уже говорили, что субъектом контакта с
человеческой стороны должен быть не отдельно взятый индивид, и даже не
конкретное поколение людей, но все человечество в целом. Начиная от
кроманьонца и кончая далекими нашими потомками.
Но если в первую очередь субъектом контакта и в самом деле должна
выступать вся земная цивилизация как некоторое единое целое, то, как уже
говорилось, все поколения людей должны вступать в него одновременно. Между
тем, для одновременного контакта необходимо, по меньшей мере, одновременное
существование.
Для Мирового разума вопрос об одновременности существования всей его
структуры решается сравнительно просто: во-первых, тем, что Он существует
вне привычных нам временных измерений, во-вторых, напомним, Он вообще не
расчленяется на отдельные монады дискретных личностей. Для человека все
обстоит иначе. Каждый из нас изолирован друг от друга, и замкнутый в
телесной оболочке микрокосм, составляющий содержание души каждого, едва ли
не абсолютно непроницаем для других. В мире, цементированном материальными
причинно-следственными связями, единственным съединяющим нас началом может
быть только то, что способно преобразовать движение нашей души в поток
причинных же зависимостей, иными словами, не очень то надежные знаковые
системы. И потом, не забудем, что разделяющий всех нас
пространственно-временной барьер - это стихия, составляющая собой тайну
всего Космоса. Так что на уровне отдельно взятых индивидов ни синхронность,
ни "синпространственность" действий абсолютно невозможны.
Но если все же необходимость одновременного вступления в контакт с
Мировым разумом тех, чье биологическое существование разделяется
тысячелетиями, достаточно логично вытекает из посылок, нисколько не
противоречащих строго научным представлениям, то прямо напрашивается
возможность выявления каких-то иных форм человеческого бытия. Иначе говоря,
биологическая смерть индивида на деле может представлять собой отнюдь не
глухой тупик на пути возможного контакта, но напротив - настежь открытую
дверь.
Так что же, загробный мир, загробное существование?
А, собственно, что тут особенного?
Но прежде оговорим одно обстоятельство.
Мы адресуемся здесь не к тем, кому вовсе не требуется доказывать
бессмертие человеческой души. Мы хотим быть понятными тому, кто воспитывался
на постулатах диалектического материализма. Между тем, подлинно
диалектический материализм бесконечно далек от так называемого "диамата":
ведь если за первым вековые традиции мысли, высокая философская культура, то
второй - это философия "лома", против которого "нет приема". Адепта
"диамата" невозможно убедить решительно ничем, последователь диалектического
материализма открыт и для парадоксального.
Самое же парадоксальное, как представляется нам, состоит в том, что
современная наука не располагает даже специальными понятиями, способными
адекватно отобразить содержание такого страшного своей непостижностью
феномена, как смерть. Впрочем, это равно справедливо не только для
материализма, но и для противостоящих ему философских и идейных течений.
Поясним. Человек представляет собой нерасторжимое единство биологического и
социального (в старое время говорили "душа" и "плоть"). При этом для
материалистической мысли определяющим началом в человеке является отнюдь не
его биология, но все то, что атрибутивно именно социальной, т. е. в единой
систематике философии иерархически высшей форме движения. В то же время и
для идеалистических школ определяющим является тонкая метафизика того, что
составляет тайну его "души". Между тем, расхожая категория смерти, как
правило, понимается и там и здесь исключительно в биологическом смысле.
Иначе говоря, это понятие способно отразить основные трансформации лишь
биологической составляющей нашей природы. Все то, что возвышает нас над
животным миром, остается за пределами его полной семантической структуры. Но
тогда не на много более примитивным было бы описание смерти человека и в
терминах, скажем, физической механики, или (еще чище!) какого-нибудь
сопромата.
Методологически принципиальным является описание любого явления с помощью
адекватных уровню его организации понятий. Нельзя объяснить (а значит, и
объяснять) работу банковской системы с помощью пусть даже самого детального
анализа динамики векторов сил и ускорений каких-то перемещающихся бумажных
масс, рождение художественного образа в терминах пусть даже самых тонких
электрохимических реакций, протекающих в коре головного мозга. Поэтому и
здесь применение сугубо биологических понятий может рассматриваться только
как очень грубое приближение к вечной тайне жизни, но никак не претендовать
на ее раскрытие. До конца строгим выводом здесь может быть только
категорическое заключение о том, что мы так и не знаем действительного
существа смерти.
Иначе говоря, у нас нет достаточных оснований утверждать абсолютное
прекращение бытия с биологической смертью организма; скорее, то, что мы
называем смертью, представляет собой феномен, для познания которого у нас
просто еще нет адекватного инструментария.
Но задумаемся над другим. Посмертная жизнь в любой ее ипостаси может
представлять (выходящий за пределы академического) интерес только в том
случае, если в ней сохраняется хоть какая-то преемственность с нашим
сегодняшним посюсторонним бытием. При этом сама преемственность понимается,
в первую очередь, как преемственность индивидуального сознания, памяти
индивида. Если же в этой таинственной запредельности навсегда обрываются все
без исключения связи с нашей земной жизнью, то такое посмертное
существование будет эквивалентно абсолютной смерти человека.
Между тем, преемственность с посюсторонностью может заботить нас только
до смерти, но никак не после нее. Ведь в любом случае, т. е. в какой бы
форме ни реализовалась посмертная жизнь человека, она всегда будет чем-то
качественно иным, чем-то принципиально отличным от земного существования. А
в этом ином духовная связь с нашим прошлым (в условиях, когда никакое
возвращение в него оказывается уже принципиально невозможным) может
полностью терять всякий смысл. Больше того: в качественно новой
действительности абсолютный разрыв даже косвенных связей с прошлым должен
означать собой абсолютное уничтожение любых критериев его былой реальности.
Так, широко известны восходящие к истокам восточной культуры учения о том,
что до нашего рождения мы уже жили (и не однажды!) какой-то другой жизнью в
каком-то ином облике. Некоторые даже прямо говорят о временами
пробуждающихся в них воспоминаниях. Но вдумаемся: в самом ли деле такие
воспоминания (предположим, что они действительно наличествуют) суть
свидетельство о реально пережитом, или все это простые химеры сознания? Есть
ли надежный критерий отличения одного от другого?
В качественно новом измерении бытия (допустим на мгновение, что
индивидуальное существование все-таки возможно и за порогом смерти) обрыв
всех связей с нашим прошлым означал бы полное, без остатка, уничтожение всех
свидетельств нашей уже завершившейся жизни. Следовательно, как это, может
быть, ни печально, загробное существование - это отнюдь не линейное
продолжение нашего сегодняшнего бытия в уютной компании с близкими нам
людьми. Скорее всего, там, за чертой смерти, теряется не только всякий смысл
всего, что наполняет нашу сегодняшнюю жизнь, но и всякая память о ней.
Но будем соблюдать необходимую здесь строгость: есть сознание индивида,
есть - сознание рода. А это далеко не одно и то же. Но даже если говорить
только об индивидуальном бытии, то и тогда обретение бессмертия (мы уже
говорили об этом во втором параграфе) должно сопровождаться настолько
глубоким переворотом всего строя человеческой души, что новое ее состояние,
возможно, вообще не имеет логического права определяться как сознание.
Впрочем, преобразуется не только глубинный строй души, и об этом мы также
говорили: бессмертие (или, что то же самое, вечная жизнь за порогом
биологической смерти) исключает самую возможность индивидуального
существования, самую возможность атомарной организации мыслящей материи.
Посмертное существование одушевленного субъекта возможно только в качестве
единой нерасчлененной сущности. Так что никакой преемственности
индивидуальной памяти с сегодняшним состоянием нашей души, по-видимому, нет
и вообще не может быть. Завершая круг своего земного бытия, индивид должен
освобождаться от всего индивидуального и растворяться в единой субстанции
рода, поэтому если и можно говорить о какой бы то ни было преемственности,
то только в структуре единого потока родового сознания.
Что же касается сознания рода, то видеть в нем механический (пусть и
очень сложный) агрегат индивидуальных сознаний было бы не просто ошибочным,
но и не верным методологически. Вопрос состоит в том: признаем ли мы
самостоятельное, т.е. не обнимамое никаким индивидуальным сознанием,
существование феноменов коллективного духа? Ответом на него должно быть
простое указание на них. И таким ответом вполне может служить указание,
скажем на господствующий в социуме художественный стиль: ни одно
индивидуальное сознание не в состоянии не только выразить, т.е. дать ему
удобоприемлемое исчерпывающее определение, но и объять его. Впрочем, если
быть строгим, то к проявлениям коллективного духа должна быть отнесена любая
всеобщая категория, ибо до конца полное ее определение (а значит, и до конца
полное ее осознание) составляет содержимое всех наших библиотек,
заполнявшихся поколениями и поколениями мыслителей.
Но если существуют феномены коллективного духа, необходимо встает вопрос
и о его органе. Между тем у нас есть трудности даже с определением органа
индивидуальной мысли. Ведь сегодня мало кто способен до конца поверить в то,
что им является именно мозг. Это вульгарный материализм конца прошлого века
утверждал, что мозг выделяет мысль, как печень желчь. Но современный
диалектический материализм отрицает всякую возможность справедливости этого
чудовищного примитивизма. Тем большие трудности возникают с определением
органа родового сознания. Видеть в нем устройство, сложенное из дискретных
человеческих мозгов, общающихся друг с другом при помощи знаковых систем,
было бы не менее вульгарным и нелепым. Действительным органом родового
сознания может быть в конечном счете только вся материя в целом. А это
значит, что должен быть единый панкосмический его поток, и сам индивид
только в силу и в меру своей материальности оказывается причастным к нему.
Несколько огрубляя действительное соотношение между ними, можно сказать, что
индивидуальное сознание представляет собой своеобразный терминал родового.
Что-то вроде дискретного нервного окончания некоторой единой нервной
системы. Иначе говоря, в каждой своей точке, ограниченной кожным покровом
отдельно существующего индивида, этот всеприродный поток надыиндивидуального
духа принимает какие-то свои случайные черты, от века присущие всему
единичному...
Ничто не обращается в ничто, - гласит старая, как мир, философская
истина. Любое исчезновение любого феномена на поверку всегда оказывается
лишь его переходом в какое-то иное качественное состояние. Поэтому и там,
где даже самый пристальный взгляд не в состоянии разглядеть продолжения
единой цепи преобразований, мы все же не имеем методологического права
предположить абсолютное ее завершение. Единственное, что мы обязаны сделать,
- это констатировать все ту же ограниченность наших познавательных средств,
временную нашу неспособность обнаружить за видимостью обрыва дальнейшую
перспективу превращений вдруг теряющегося из вида начала.
Все это должно быть справедливым не только по отношению к материальным
сущностям, но и по отношению к потоку нашего собственного сознания, к
содержанию нашего духа. В онтологическом плане сознание человека - это
элемент столь же объективной реальности, сколь и его тело, и тот роковой
рубеж, о котором мы говорим, уже в силу этих общефилософских посылок не
должен, не может быть полным его обращением в ничто. Но вот что
парадоксально: даже диалектико-материалистическая мысль, для которой
категорически неприемлемым является как становление нечто из ничто, так и
его абсолютное уничтожение, трактует смерть именно как абсолютное
прекращение деятельности человеческой души.
Правда, определенные теоретические нюансы все же имеются. Есть три
возможных варианта соотношения материи и духа. Дух первичен - материя
вторична; первична материя - дух вторичен; материя и дух представляют собой
до некоторой степени равнопорядковые величины, что-то вроде яйцеклетки и
сперматозоида. Решающих аргументов в пользу той или иной гипотезы нет, все
решают собственные убеждения (или предрассудки) человека. В противном случае
в мире давно уже не было бы никакого противостояния философских учений. Но
поскольку мы адресуемся вовсе не к тем, для кого физическая смерть не
означает собой абсолюта, первую посылку мы вообще не рассматриваем. Для нас
существен лишь антитезис.
Материя порождает дух, следовательно, уничтожение материи (предположим на
минуту, что это все-таки возможно) автоматически должно было бы влечь за
собой и полное уничтожение духа. Но заметим: учение диалектического
материализма настаивает на том, что дух порождается именно материей, но
отнюдь не каким-то изолированным фрагментом материального. Между тем
физическое тело индивида - это никак не материя. А вот сознание даже
отдельно взятого индивида - это вне всякого сомнения частная форма, модус
некоторого всевселенского атрибута, присущего единой всеобщей субстанции и
порождаемого, в конечном счете, именно ею. И если так, то разложение
физического тела индивида может влечь за собой только стирание каких-то
случайных, единичных особенностей нашего сознания, но никак не более того.
Сущностное же его содержание должно сохраняться в неприкосновенности,
несмотря на любые трансформации той физической оболочки, которая кажется нам
его вместилищем.
Но все сущностное в нас - это реалии общечеловеческого духа, которые не
всегда даже и осознаются нами.
Таким образом, если видеть в каждом человеке суверенного носителя
исключительно индивидуального духа, то биологическая его смерть и в самом
деле будет абсолютной. Если не увидеть под поверхностной рябью
индивидуальной психики сквозящего через века и континенты гольфстрима
родового сознания, то любой разговор о контактах разумов лишается всякого
смысла. Но стоит только допустить существование иного, надындивидуального
измерения духа, стоит допустить существование родового метасознания как
некоторой совершенно самостоятельной сущности, лишь прикосновенным к которой
(в силу - и в меру - своей материальности) является индивид, и совершенно
абсурдным окажется уже предположение о возможности смерти. И вот, сделав
такое допущение, спросим самих себя: останутся ли у нас хотя бы какие-нибудь
основания утверждать даже абстрактную ее возможность? Останутся ли - и могут
ли в этом случае быть вообще - безупречные доказательства ее собственной
реальности? Словом, сделав такое допущение, мы немедленно обнаружим, что
никаких абсолютных решений здесь нет и не может быть.
Итак, очень многое, если не все, зависит от принимаемых (или, наоборот,
отвергаемых нами) предпосылок. Иначе говоря, абсолютизация смерти имеет в
своей логической основе в сущности ничем не доказанное предположение - и не
более того.
Утверждение принципиальной возможности действительно полного уничтожения
всего того, что до времени составляло сокровенное содержание человеческой
"души", - это слишком сильное утверждение. Анализ способен показать, что оно
относится к тому классу суждений, которые основываются в конечном счете лишь
на вере. Для того, чтобы оно могло быть абсолютно справедливым, необходимы
столь же абсолютные основания, сколь и те, которые требуются для
доказательства бытия Бога. Иначе говоря, если быть до конца строгим, мы
обязаны признать: постулат смерти имеет ничуть не более надежное логическое
основание, чем утверждение бессмертия. Самый факт смерти, как оказывается,
требует своего доказательства! А раз так, то в логически корректной форме
можно говорить только о качественной трансформации фундаментальных основ
нашего духовного бытия, но никак не об абсолютном его завершении.
Но даже и эта, более мягкая, формулировка проблемы способна встретить
серьезное возражение. Не только смерть, но и качественная трансформация (не
поверхностной ряби) глубинной сущности человеческого сознания логически
допустима только в том единственном случае, если его органом и в самом деле
является механическая сумма изолированных биологических тел. Однако строгая
интерпретация основоположений диалектического материализма требует признать,
что феномен сознания не может быть объяснен ни внутренней организаций
биологического тела субъекта, ни даже условиями какой-то более широкой
реальности, в которой растворяется его существование. Действительным его
органом может быть в конечном счете только вся материя в целом. Физические
массы притягиваются друг к другу только благодаря существованию всей
Вселенной: если кроме непосредственно взаимодействующих друг с другом тел
каким-то чудом вдруг исчезло бы все остальное, закон тяготения не смог бы
сохранить свою силу. In vitro протекающий химический процесс точно так же
обеспечивается в конечном счете всем Космосом, и внезапное уничтожение
всего, что находится за стеклом пробирки, немедленно остановило бы (или
непредсказуемо изменило) любую реакцию. Можно не то чтобы предположить -
утверждать: если бы и взаимодействующие тела и помещенные в пробирку
вещества оставались строго неизменными, но вдруг структура и организация
всей материи претерпели бы какую-то внезапную трансмутацию, коренным образом
изменился бы и характер гравитационного взаимодействия физических масс, и
определенность протекающей in vitro реакции. Точно так же радикально
изменить структуру и сущность сокрытого под поверхностью индивидуального
духа метасознания рода способна, в конечном счете, только внезапная
трансмутация всей материи.
Мы не в состоянии сделать даже самые приблизительные предположения о том,
что стало бы в случае такой всеобщей трансмутации. Больше того, самый факт
тотального изменения всей ее структуры было бы попросту невозможно
фиксировать имеющимися в распоряжении человека средствами. Любое изменение,
в конечном счете, может быть констатировано только путем прямого
сопоставления нового со старым. Но ведь если бы это и в самом деле
произошло, немедленно изменилось бы как субъективное содержание коллективной
человеческой памяти, так и объективное содержание всех старых манускриптов,
заполняющих бесчисленные наши библиотеки. Поэтому нет смысла говорить о
каких бы то ни было трансмутациях материи, ибо, как это ни парадоксально,
вовсе не исключено, что они происходят ежемгновенно.
Таким образом, если и можно говорить о связанных с изменением формы
существования трансформациях духа, то только о таких, которые подобны
частным изменениям агрегатных состояний воды. Она может сбрасывать одну и
принимать какую-то другую форму, но все это, каждый раз отбрасы
...Поділитися у соцмережах
