Жанр: Философия
Сборник
...я первоначально могла быть закодирована лишь в виде определенным
образом структурированного движения собственного тела субъекта. При этом
важно вновь подчеркнуть: в конечном счете всего тела, включая и субклеточный
уровень его организации. Но со временем развернутая структура этого движения
перетекает на какой-то скрытый от внешнего взгляда уровень биологической
активности, и от исходного образования остается один только жест, то есть
начало, в котором внешним наблюдателем со стороны фиксируется движение лишь
отдельных его органов или функциональных систем.
(Вероятно, не было бы большой ошибкой с этих позиций охарактеризовать как
жест и движение артикуляционного аппарата человека. Ведь если отвлечься от
того, что обычно сопровождает слово, производимые нами звуки - это в
сущности все, что выплескивается на доступный внешнему наблюдателю слой
двигательной активности человека. Для восприятия остального, по-прежнему
пронизывающего все уровни организации живой материи вплоть до субклеточного
и молекулярного, требуется уже нечто экстрасенсорное.)
Но как бы то ни было, извне фиксируемая форма знака со временем
утрачивает свою жесткую связь с его значением. И если еще ритуал был простой
"пантомимой" кодируемого процесса, то материальная плоть собственно знака
перестает быть изоморфной его значению.
А ведь это и есть начало способности формировать параллельный
порождаемому реальной действительностью строй психических образов. Причем
строй уже не спонтанный, неподвластный собственной воле субъекта, как может
быть неуправляем строй галлюцинаторных видений, но вполне регулируемый и
направляемый ею. Действительно, внешняя материальная форма знака, которая
сначала последовательно редуцируется до жеста, а затем и вообще восходит к
невообразимым высотам каких-то сложных абстракций, уже не несет в себе
указаний на его содержание. А значит,- в отличие от образа, формируемого
прямым воздействием внешней среды - восприятие знака вызывает у субъекта
образ какой-то иной реальности, абсолютно трансцендентной той материи, из
которой соткана осязаемая плоть знака.
Меж тем, мы видим, что с расширением сферы его обращения, смысловое ядро
знака постепенно окутывается довольно плотной информационной оболочкой, и
полным значением со временем становится уже не только первозданная смысловая
твердь, но и вся та аура, что ее окружает.
Повторюсь: со временем полное содержание знака оказывается намного шире
контекста любого конечного информационного процесса. В сущности любой
(вошедший в широкий оборот) знак является продуктом каких-то обобщений, и
его содержание, наверное, вообще способно быть осознанным только совокупным
разумом всего человеческого рода. Индивидуальный дух может неограниченно
стремиться в эту бесконечность - исчерпать же ее он не в состоянии.
Правда, это ни в коем случае не следует понимать так, будто со временем
подлинное значение слова отчуждается от нас. Ведь даже в обыкновенной
общебытовой речи мы можем обнаружить удивительные вещи. Так, например, даже
лучшие умы не в состоянии объяснить действительный смысл таких вечных
понятий, как "жизнь", "любовь", "свобода", а между тем, мы легко оперируем
ими в речевом обиходе и - что самое поразительное - как правило, без
большого труда понимаем друг друга. Здесь, правда, можно было бы возразить
тем, что, неспециалисты филологи, мы в состоянии скользить лишь по
поверхности подлинного смысла этих неисчерпаемых никаким анализом категорий.
Но такое возражение не имеет ничего общего с истиной. В действительности
здесь мы сталкиваемся совсем с другим - с неким подобием чисто мужского
взгляда, то есть взгляда, способного и в толпе мгновенно отличить одну, но
при этом ухитриться не заметить ни фасон ее одежд, ни цвет ее волос, ни
вообще какие бы то ни было подробности.
Слово воспринимается, а значит и формируется, нами примерно так же, как
художником воспринимается и отображается действительность: опуская значимые
лишь для педантов детали, мы фиксируем самую сердцевину смысла. И поколения
женщин никогда не ошибались в том, что - даже косноязычное - впервые
приносимое им слово и в самом деле выражало собой все то, что доступно
("...profani procul ite,")
Hic amoris lokus saker est")
лишь поэту.
Впрочем, нужно сознавать и другое: как художнику способность видеть
скрытую суть вещей и характеров даруется не только небом, но и годами его
собственного труда, способность различать сакральную суть слова дается нам
лишь тем же вечным трудом самосозидания нашей души...
Как бы то ни было за пределами дискретного живого восприятия слова всегда
останется что-то невысказанное, а может быть и вообще не поддающееся никакой
формализации. Живое восприятие почти всегда оказывается окутанным
таинственной вуалью чего-то неопределенного или недосказанного. Но, как
романтический взгляд за темной вуалью незнакомки охотно видит и
"...берег очарованный,
И очарованную даль",
за всей этой недосказанностью каким-то внутренним взором человека
различается в конечном счете полное содержания любого знака.
Но мы говорим, что воспринимаемая нами материальная его форма в принципе
неотделима от тех или иных переживаний. А если так, то именно эта - сокрытая
одеждами того прямого значения, которое раскрывается сиюминутным контекстом
общения - вечная его тайна и образует собой ту неуловимую рассудочным
сознанием субстанцию, что со временем начинает одухотворять все вершимое
нами. Ведь с течением веков таинственным эфиром именно этой не поддающейся
точному определению недосказанности и наполняется сопровождающее каждый знак
чувство. Благодаря именно этому эфиру в мотивацию человеческих действий
привходит нечто такое, что может вступать в прямой конфликт с его
физиологией. Да и сама физиология начинает растворяться в какой-то новой,
невыразимой, но властной стихии. И не размер черепной коробки, не структура
таза, не конфигурация конечностей - именно эта стихия, все больше и больше
подчиняя себе все отправления плоти, делает, наконец, человека человеком.
Таким образом, в конечном счете именно тот факт, что за пределами даже
самого широкого контекста дискретного знакового обмена всегда остается
что-то не поддающееся внятному определению, и обусловливает одухотворение
наших эмоций, наполнение их тем бездонным содержанием, которое всегда
остается за прикладным значением любого воспринимаемого слова. Иначе говоря,
обусловливает становление всех предикатов нашей души. И чем шире оказывается
сфера знакового обмена, тем интенсивней становится ее вечный генезис.
Вот только важно понять: все это происходит отнюдь не в индивидуальном
становлении, но в развитии всего человеческого рода. Тысячелетия требуются
для того, чтобы одухотворить все наши чувства тем, что - тысячелетиями же -
остается за контекстом любого информационного обмена. Индивидуальное же
развитие лишь воспроизводит в до предела сжатой форме все то, что происходит
в процессе формирования целостного рода. Так ребенок, играя, за считанные
годы научается всему тому, что в масштабе рода требует нескончаемой череды
поколений.
Именно с этим одухотворением всех наших действий и происходит чудо
преображения живого. Ведь если в начале становления человеческого общества
регулирование совместного бытия могло опираться только на вечные инстинкты,
благодаря которым в предвидении ответной реакции даже открытый вызов мог
быть сделан только в состояние острого приступа страха, то через тысячелетия
слепое чувство, сопровождающее любую реакцию, начинает отливаться в
лаконическую идеологему родовой морали: "око за око, зуб за зуб". Но вот
приходит время и раздается, наконец, новозаветное: "Вы слышали, что сказано:
"Люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего". А Я говорю вам: любите
врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас
и молитесь за обижающих вас и гонящих вас..."
Так что и в этом аспекте невозможность сведения полного содержания знака
к однозначно понимаемым всеми определениям оказывается благотворной для все
еще продолжающей свое развитие живой материи.
(Впрочем, увы, нужно сказать и другое: в неподдающейся какой бы то ни
было формализации информационной ауре наверное любого знака содержится не
только то, что способно облагородить нас, поэтому в уходящем от сиюминутного
восприятия кроется и все, что относится к самым темным сторонам нашей
души...)
Но попробуем представить себе, что любой знак обозначает собой только то,
что вкладывает в него индивид, и что всякий раз из него полностью
извлекается именно то, что содержится в нем. Допустимо ли и в этом случае
говорить о возможности очеловечивания тех состояний духа, которые берут свое
начало в эмоциональной сфере животного?
Думается, нет. Если бы все наши слова, жесты, поступки, словом, все то,
что может выступать - и выступает - в качестве знака, и в самом деле не
содержали бы в себе ни грана сверх того, что вкладывается в них на одном
полюсе обмена, если бы это содержание воспроизводилось на другом его полюсе
без каких бы то ни было деформаций, ни о каком одухотворении чувств не могло
бы быть и речи. Лишь наполняясь тем, что остается за пределами сиюминутного
контекста общения эти чувства через долгую череду поколений перестают быть
смутным и нечленораздельным тяготением к какому-то одному полюсу явлений и
столь же смутным и бессознательным отторжением всего другого.
...Итак. Со становлением и развитием собственно знаковых форм общения
одухотворенное чувство становится неизменным спутником любого
информационного процесса. Впрочем, не спутником и даже не структурным его
элементом. Ведь со временем чувство становится не чем иным, как формой
инобытия абсолютно полного значения любого знака, и, как концентрированное
его инобытие, оно оказывается некоторым всеобщим началом, лишь частной
формой проявления которого оказывается сиюминутно значимый контекст
дискретного знакового обмена. Иначе говоря, чисто информационная сторона
обмена оказывается, пусть и главенствующей, но все же лишь одной из
составляющих какого-то единого неоглядного целого. И уже не ситуационный
контекст, не примитивная рефлекторная цепь, определенной реакцией замыкающая
каждое раздражение, и даже не рассудочное предвычисление причинной
перспективы - одно только оно и оказывается способным объяснить все действия
человека.
Таким образом, не в разуме, и уж тем более не в рассудке - в
очеловеченном чувстве индивид оказывается равным роду. Именно здесь часть
оказывается способной не только сравняться, но и поглотить собой целое. Ведь
полное значение знака - это достояние рода как целого, ни один отдельно
взятый индивид не в состоянии объять его. Чувство же в конечном счете
растворяет в себе без какого бы то ни было остатка все, что может
олицетворять собой тот или иной знак. А это и значит, что индивид в принципе
способен растворить в себе все родовое достояние. Словом, понятие "человек"
и в самом деле с полным основанием может быть применено как к человеческому
роду в целом, так и к отдельному - любому - индивиду в отдельности. Поэтому
лингвистический феномен, объединяющий собой две, казалось бы, совершенно
несопоставимые сущности, оказывается отражением объективной связи между
микрокосмом человека и макрокосмом всего человеческого рода.
Меж тем, мы помним, что любой информационный обмен - будь это обмен, в
котором принимают участие несколько субъектов, или процесс, непрестанно на
протяжении всей жизни протекающий "внутри" каждого из нас - всегда
представляет собой творческое начало. А значит, именно одухотворенное
чувство в конечном счете становится той всеобщей стихией, которая движет
любой творческий процесс. "Око за око и зуб за зуб" - не есть выражение
какой-то природной человеческой жестокости, напротив, все здесь дышит если и
не представлением о справедливости, то хотя бы порывом к ней, ее вечным
поиском. Поэтому там, где законом этой стихии становится именно этот порыв,
всеобщим мотивом человеческого творчества ставится его отзвук в
формирующейся родовой морали. Но там, где концентрированной формой его
выражения становятся откровения Нового Завета, уже не родовая мораль -
нравственное чувство человека оказывается всеобщим законом созидания нашего
мира.
6. Раздвоение духа. Поляризация Слова
Итак, невозможность обеспечения абсолютного тождества смысла на обоих
полюсах информационного обмена, свидетельствует не столько против знаковых
систем, сколько в их пользу.
Но, как это ни парадоксально, если бы все они обладали одними только
достоинствами, никакое общение было бы попросту невозможно. Слово, как
обнаруживается - это смысловая бездна; лишь совокупный разум всего
человеческого рода в состоянии до конца постичь то, что она скрывает в себе.
Индивидуальное сознание способно уяснить самую сердцевину смысла, но не в
силах исчерпать все оттенки значений, и там, где именно нюансы смысла
оказываются определяющим началом, отличия пола, возраста, опыта, наконец,
физического строения способны воздвигнуть между нами непреодолимые преграды.
Одного только согласия в вечном мало для практической жизни.
Существование никакого общества немыслимо без повседневного бытового общения
индивидов. Меж тем, бытовое общение всегда предполагает разрешение каких-то
конкретных, прикладных задач. А это возможно только там, где есть единство
понимания одного и того же предмета, где существует тождество значений на
всех полюсах информационного обмена. Но если достоянием отдельного человека
может стать только ничтожно малая часть общего содержания знака, то
взаимопонимание всех вовлеченных в совместную деятельность людей оказывается
достижимым только там, где смысловой его бесконечности полагаются какие-то
узкие пределы.
Вообще говоря, расхожее определение любого слова как раз и означает собой
ограничение его смысла, положение предела его полному значению.
Впрочем, здесь нужно кое что уточнить. На самом деле категория
определения носит весьма двойственный и противоречивый характер. Ведь
полное, то есть не требующее обращения к каким-то дополнительным источникам,
определение слова - это совсем не то, что обнаруживается в привычных нам
словарях. Полное определение любого слова без остатка растворит в себе всю
созданную человеком культуру. В самом деле, это касается не только общих
понятий, абсолютное определение которых может быть дано лишь всем содержимым
всех библиотек и музеев мира. Так, например, стоит только изъять
(предположим, что это возможно) одну только "Песнь песней" - и определение
таких вечных материй, как жизнь, смерть, любовь станет совсем другим. Это
только поверхностному взгляду может показаться, что утраченное легко
воспроизводимо из каких-то других произведений: на самом деле с этим
изъятием должно измениться содержание всего того, что создавалось человеком
после нее, ибо очень многое создавалось именно как парафраз того образного
строя, который вызывается Соломоновой "Песней". Поэтому совершенно иными
должны были бы стать и сонеты Петрарки, и творения Шекспира. Но это
справедливо не только по отношению к общим понятиям. Любое частное - хотя бы
та "авторучка", которой я пишу эти строки, - растворит в себе не меньший
объем. Ведь абсолютное ее определение невозможно ни без очерка ее истории,
ни без спецификации ее производства, ни, наконец, без полного определения
всей сферы ее применения. Словом, лексический состав любого языка легко
может быть уподоблен свежевыпавшей росе, каждая капля которой отражает собой
весь мир, но каждая отражает его по-своему. Поэтому действительная семантика
знака - это вовсе не фиксация какой-то частности, какого-то отдельного
изолированного фрагмента бесконечного нашего мира, но специфическое
отражение всего того, что существует вокруг нас, какой-то особый цвет, в
который окрашивается весь мир. Так, глядя через разноцветные стекла мы
по-разному видим окружающее, и все наши знаки представляют собой аналог
именно таких светофильтров.
Но вместе с тем существуют и расхожие определения, когда в дефиницию
входит вовсе не то, что на самом деле видится сквозь оптический фильтр
знака, но лишь абстрактная формула химического состава самого стекла или
краткая характеристика его оптических свойств.
И вот уже здесь обнаруживается противоположность между отдельно взятыми
индивидами и порождаемой ими цивилизацией. Ведь если духовное развитие
отдельно взятой личности предполагает неограниченное расширение смыслового
объема всех усваиваемых ею понятий, то формирование цивилизации немыслимо
без прямо противоположного - его сужения. Таким образом, можно было бы
говорить о двух полярно ориентированных формах знакового обмена, одна из
которых предполагает бесконечное погружение индивида в смысловой микрокосм
знака, другая - низведение всего этого микрокосма к чему-то предельно
формализованному.
Но даже зафиксированное в академических словарях, ограничение бездонной
тайны слова не носит обязательного для всех характера. И потом, уже простая
логика показывает, что с неограниченным расширением сферы общения индивидов
его эффективность может быть обеспечена только последовательным сведением
всего объема едва ли не к семантическому нулю.
А в самом деле, до каких пределов можно сужать полное значение знака?
Первый, сам собой напрашивающийся, ответ именно так и гласит: до нуля. Но
вот парадокс: можно до бесконечности ограничивать общий спектр значений
любого слова, но все же так никогда и не избавиться от его многозначности.
Больше того, именно в таком ограничении легче всего обнаружить, что если
слово и может быть сведено к семантическому нулю, то только не в том
поверхностном его смысле, который для бытового сознания всегда обозначал
полное отсутствие чего бы то ни было. Здесь уместно вспомнить, что для
философского ума рожденное индийской мыслью понятие нуля во все века
выступало тем самым абсолютным Ничто, из которого Гегель впоследствии
извлечет всю грандиозную конструкцию своей перевернувшей сознание целого
поколения Науки логики.
Я, правда, не представляю себе, как это свести к нулю полное значение
знака. Но ведь можно изобрести совершенно бессодержательные слова... и все
же обнаружить, что даже они каким-то неведомым образом наполняются глубоким
таинственным значением.
Так, принято считать, что смысл ставшему классикой российской словесности
звукоряду, живописующему бесчинства никому неведомой "глокой куздры",
придают лишь аффиксы составляющих его условных лексических единиц. Однако
это не совсем так, ибо кроме законов грамматики действуют и какие-то скрытые
механизмы восприятия речи. Выше уже говорилось о том, что связь между
движением души и движением нашей плоти куда более жестка и тесна, чем это
обычно представляется нам. Поэтому даже незначительное изменение формулы
единого артикуляционного потока не может не деформировать с трудом, но все
же различаемый и в этой абракадабре абрис значения. Заметим, стоит только
заменить твердое "у" в глаголе "будлать", скажем, на мягкое российское "е",
и смысловая окраска всего речения станет совершенно иной: несчастный "бокр"
будет подвергаться уже не какому-то неодолимому силовому воздействию, но
чему-то такому, угрозой чего, несмотря на всю его "штекость", можно
пренебречь.
Так что вопреки первоначальным ожиданиям, семантический вакуум
оказывается подобием физического, то есть некоей таинственной субстанцией,
способной самостоятельно порождать какой-то свой глубокий и загадочный
смысл. Но этот сам собой возникающий из абсолютного Ничто смысл скорее
подобен первозданному Хаосу, преображение которого в гармонию требует
вмешательства Демиурга...
Словом, неформализованное - а значит, никого ни к чему не обязывающее -
ограничение знака никаких гарантий взаимопонимания дать не может. Оно
обязано стать единым для всех, и значит, обязано в том или ином виде
формализоваться.
Совсем не случайно все научные дисциплины стремятся создать свой
собственный язык, задачей которого является обеспечение максимальной
точности передачи информации, исключение как неоднозначной интерпретации
ключевых понятий, так и самой возможности какой бы то ни было деформации их
смысла. Но и не только наука - по существу любая форма практики, требующая
точной координации действий всех вовлекаемых в нее людей, в конечном счете
порождает свой профессиональный язык. Между тем, одним из основных средств
строительства всех этих профессиональных языков является именно определение
ключевых понятий.
Может быть наиболее наглядным и выразительным примером является язык
воинских команд, повинуясь которым огромные массы людей оказываются
способными действовать как единый хорошо отлаженный механизм. Уже этот
пример доказательно иллюстрирует наличие неоспоримых достоинств таких
профессиональных языков перед лишенной всякой определенности бытовой речью.
Итак, есть два полюса знака. Один из них вмещает в себя все то, что
создавалось поколениями и поколениями людей. На другом знак оказывается
лишенным вообще каких бы то ни было внятных дефиниций... но всегда
сопровождающее его восприятие чувство погружает нас в таинственную стихию
чего-то первозданного и делает каждого из нас созидающим гармонию Демиургом.
Так однажды даже перед невеждой тысячекратно слышанное, пустое и
бессмысленное, слово вдруг раскрывает свою вечную тайну, и в эту минуту
именно он внезапно оказывается творцом, вдруг воссоздающим в самом себе все 8. Гомеостаз культуры
Нельзя утверждать, что творчество, тяготеющее к одному полюсу, несет
человеку только вред, на другом же махровым цветом цветет одно только благо.
Замена выгребной ямы ватерклозетом спасла не один миллион жизней. Вечный же
сон человека о царствии небесном на земле сгубил их никак не меньше, чем все
вместе взятые оспы, чумы и холеры. Напротив: можно, наверное, утверждать,
что единственным импульсом к творчеству является порыв человека к добру.
(Разумеется, если речь не идет о психической патологии.) Мне горько это
говорить, но нетерпимость всех этих Торквемад и Савонарол, Макиавелли и
Маратов, Лениных и Полпотов, по-видимому, и в самом деле было продиктована
искренней болью за соплеменников, пламенной страстью спасти несчастное и
заблудшее человечество.
Иешуа предается мучительной и позорной казни. Но Мастер не обвиняет
предавшего его на смерть игемона, ибо и Понтий Пилат стоит перед страшным
для любого человека выбором: ведь не отдать одного - значило бы обречь на
смерть и муки многих. Не обвиняют его и сами евангелисты. У Иоанна, же есть
и вот это: "Тогда первосвященники и фарисеи собрали совет и говорили: что
нам делать? Этот Человек много чудес творит; если оставим Его так, то все
уверуют в Него, - и придут римляне и овладеют и местом нашим и народом. Один
же из них, некто Каиафа, будучи на тот год первосвященником, сказал им: вы
ничего не знаете, и не подумаете что лучше нам, чтобы один человек умер за
людей, нежели чтобы весь народ погиб." (Это очень важное место, им
маркируется та незримая черта, что оделяет новую, тяготеющую к ratio,
греко-римскую культуру от чуждой ему древней культуры Востока. Иудеи, авторы
синоптических Евангелий обращаются к своим соплеменникам. Иоанну же тесны
границы замкнутой на себя иудейской общины, его мир - это вся Империя. Дух
Нагорной проповеди исключает всякую мысль об отмщении за принесенное зло. Но
если для тех, кого персонифицируют Марк, Матфей, и Лука, реченное Иисусом
несет в себе целый мир, а потому и не нуждается ни в каких формальных
обоснованиях, то обращение к замешенному на рационализме менталитету Рима
требует воздвижения каких-то доказательных конструкций.)
Так что и жертвенные (куда там "гека"!) мегатомбы - это, как ни печально,
тоже итог порыва к какому-то идеалу добра и справедливости.
Да, изначально слово может быть продиктовано только одним, и мы уже могли
видеть, что именно самосохранение оказывается основным принципом организации
информационного обмена еще задолго до появления того вида, которым
подводится итог чисто биологической эволюции. Но - извечный крест человека -
оно обязано облечься в материальную форму. Повторюсь: только Слово Создателя
обладает силой прямого действия - слово человека должно или замкнуться
делом, или принять форму знака. Но вот здесь-то и начинаются все те
испытания и искусы, через которые в долгом своем восхождении должен пройти
человек.
Материальное взаимодействует с материальным по каким-то своим законам,
ведь только в конце этого пути им предстоит подчиниться законам духа. Конца
же не видно и сегодня. Поэтому сегодня даже инъекция спасительной вакцины
всегда отзывается болью. Меж тем, извне обрушивающаяся боль включает свои
рефлекторные цепи - и вот только что ликовавший по случаю избавления от
рабства Израиль начинает роптать пр
...Поділитися у соцмережах
