Жанр: Философия
Эмпиризм и субъективность: опыт о человеческой природе по юму
...правила, правило свободы. Мы чувствуем, что воля,
как вид аффекта,
легко перемещается по всем направлениям и порождает представление (image) о
самой себе даже там, где она не действует.
Наконец, правило интереса и долга.
Можно признать два объекта находящимися в этом отношении [отношении причинности
- пер.] друг к другу, когда один объект является причиной существования другого,
равно как и тогда, когда первый оказывается причиной одного из действий или
движений второго ... Господином мы называем того, кто по своему положению,
являющемуся результатом насилия или соглашения, имеет власть распоряжаться в
известных случаях действиями другого человека, которого мы называем его слугою.
[12]
Юм весьма скрупулезно анализирует и другой пример отношения, основанного на
долге, то есть отношения, связывающего жену и мужа. Как объект реального
аффекта, женщина не может обеспечить тому, кто ее любит, полную уверенность и
безопасность: этому мешает анатомия, муж никогда не может быть уверен, что дети
его. [13] Отрефлексированная в воображении, такая неуверенность очищается и
получает общественное и культурное содержание, проявляется кактребова-ние особых
женских добродетелей: женщина - в той мере, в какой она является объектом
возможного аффекта, - всегда должна оставаться целомудренной, скромной и
порядочной.
10 Essays: of tragedy, p. 161.
11 Трактат, с. 451.
12 Трактат, с. 72.
13 Трактат, с. 608.
51
Если уж соответствующее общее правило установлено, то люди склонны
распространять его за пределы тех принципов, от которых оно произошло впервые.
Так, самые распутные холостяки не могут не возмущаться любым проявлением
бесстыдства или распутства у женщин. [14]
Следовательно, именно воображение делает рефлексию аффекта возможной. Общее
правило - это отзвук привязанности в душе, в воображении. Правила суть
отрефлексированные поступки, идеи практики. Значит, нам нужно модифицировать
нашу первую - слишком уж простую - схему. Прежде мы видели, что принципы
природы, качества аффектов должны исследоваться исключительно через их
воздействие на душу. Однако такое воздействие состоит лишь в следующем:
воображение аффектируется и фиксируется. Оно - простой результат действия,
простой эффект. Теперь же мы видим, что следует добавить и сложный эффект:
воображение рефлексирует привязанность, а привязанность отдается отзвуком в
душе. В той мере, в какой принципы морали и аффекта воздействуют на душу,
последняя перестает быть фантазией, она фиксируется и становится человеческой
природой. Однако в той мере, в какой душа рефлексирует фиксирующие ее
привязанности, она все еще является фантазией, но на другом уровне и новым
способом. Фантазия восстанавливается в принципах собственной трансформации. Ибо
по крайней мере что-то в привязанности избегает любой рефлексии. Именно то, что
не может без противоречия быть отрефлексированным [в привязанности], определяет
реальное проявление привязанностей, актуальность их пределов, действие,
благодаря которому привязанности фиксируют душу в той или иной форме.
Воображение, ставя под сомнение формы собственной стабильности, освобождает эти
формы и освобождается от них; оно бесконечно их растягивает. Оно, так сказать,
задает предел объекту фантазии, оно играет с этим пределом, представляя
случайное как существенное, оно отделяет свою силу от ее актуального проявления.
Подобное отделение, говорит Юм, - это иллюзия фантазии. [15]
14 Трактат, с. 609, 610.
15 Трактат, с. 362: "Мной уже было отмечено в исследовании о познании, что
различие, иногда проводимое нами между силой и ее проявлением, совершенно
бесполезно, ибо ни человеку, ни какому-либо другому существу нельзя приписать
никакой силы, если он не может проявить ее и пустить в ход. Но хотя это
безусловно верно с правильной, философской точки зрения, это не приложимо к
философии наших аффектов, ибо очень многие предметы действуют на них через
посредство только идеи, только предположения силы независимо от ее
действительного проявления".
Сила воображения состоит в том, чтобы воображать эту силу. Короче, аффект
рефлексируется в воображении, только если воображение расширяет аффект. Общее
правило и выступает таким абсолютным единством рефлексии аффекта в воображении и
распространения аффекта с помощью воображения. Именно в этом смысле рефлексия и
экстенсия суть одно.
Но также, именно в этом смысле они составляют пару, поскольку необходимы
последующие коррекции, дабы учредить строгость в этой новой области. На этот раз
рефлексия станет рефлексией над предыдущей рефлексией, или, если хотите, над
отрефлексированным интересом. Но почему в обоих случаях используется одно и то
же слово "рефлексия"? Да потому, что ранее экстенсия сама уже выступала как
коррекция: оно выходило за пределы пристрастия естественных аффектов. Но из-за
того, что оно выходило за пределы природы, только смешивая при этом сущности и
случайности, оно обращалось к новой коррекции ради нового важного порядка и
внутри этого порядка, - порядка, который она учредила, причем такой новый
порядок весьма строг. Фактически, мало понимать искусственное только в аспекте
фантазии, поверхностности и иллюзии: искусственное - это также и серьезный мир
культуры. Разница между природой и культурой - это как раз разница между простым
и сложным эффектами. И если Юм всем своим творчеством выказывает постоянный
интерес к проблеме психологии животных, то возможно потому, что животное - это
природа без культуры: принципы воздействуют на душу животного, но у них нет
иного эффекта, кроме как простого эффекта. Не имея общих правил, захваченное
инстинктом в актуальном, лишенное постоянно действующей фантазии и рефлексивных
процедур, животное также лишено и истории. В этом как раз и состоит проблема:
как объяснить, что культура и история - у человека - конституируются так, что
фантазия восстанавливается благодаря отголоску привязанностей в душе? Как
объяснить такой союз самого поверхностного и самого серьезного?
Мы увидели, что в той мере, в какой аффект рефлексируется, он с необходимостью
начинает рефлексироваться в фантазии. Но, фактически, он резонирует в фантазии,
теперь уже устойчивой, аффектированной и натурализованной, явным образом
фиксированной, но не благодаря качествам аффектов, а с помощью других принципов
природы, действующих на ином уровне, - с помощью модусов ассоциации. Вот почему
правило определяет само себя. Только при таком условии аффект эффективно
отслеживает постоянные и упорядоченные фигуры в воображении. Юм выразительно
указывает, что природа в суждении и уме (understending) дает нам средство против
того, что неправильно и неудобно в аффектах. [16]
Уже в случае эстетики именно благодаря принципам ассоциации аффект
рефлексируется, так что эти принципы детализируют правила произведения: "каждый
вид произведения... есть ни что иное, как цепь утверждений и рассуждений". [17]
Сходным образом, как мы уже видели, именно благодаря принципам ассоциации
определяются правила собственности, вступления во владение, присоединения,
наследования и т. д.:
Человек, преследующий до полного изнеможения зайца, счел бы несправедливым, если
бы кто-либо другой упредил его и захватил добычу. Но если тот же человек
вознамерится сорвать яблоко, которое он может достать рукой, а другой, более
проворный, упредит его и завладеет этим яблоком, то у первого не будет оснований
для того, чтобы жаловаться. В чем же основание разницы между двумя случаями, как
не в том, что неподвижность является не естественным свойством зайца, а
результатом усилий охотника, благодаря чему между зайцем и охотником образуется
тесное отношение, которого недостает во втором случае? [18]
16 Трактат, с. 529.
17 Юм Д., О норме вкуса // Сочинения, т. 2, с. 635.
18 Трактат, с. 546,547, сноска.
Вся сфера Права целиком является ассоцианистской. Мы ожидаем, чтобы арбитр или
судья применил ассоциацию идей, объявил, с кем или с чем вещь связывается в душе
человека, соблюдающего правила вообще. "По общему признанию философов и
специалистов по гражданскому праву, море не может быть стать собственностью
какой-либо нации по той причине, что невозможно завладеть им или встать к нему в
какое-нибудь определенное отношение, которое могло бы послужить основанием
собственности. Как только исчезает эта причина,
тотчас же возникает и собственность. Так, самые усердные защитники свободы морей
признают, что морские рукава и бухты естественно принадлежат в качестве
приращения собственникам окружающего их материка. Эти рукава и бухты имеют в
сущности также мало связи с материком, как, например, Тихий океан, но поскольку
эта связь существует в воображении и поскольку они меньше по размеру, [чем
материк], то они, естественно, рассматриваются как приращение [к последнему]".
[19] Короче, как в отношении определенности правил собственности, так и в
отношении понимания истории, воображение по существу применяет принципы
ассоциации: фактически, норма воображения - легкий переход. [20] Итак, взятое в
том единстве, какое воображение формирует с простым действием-эффектом принципов
ассоциации, оно поистине выглядит как конституирующее воображение, оно является
квази-конституирующим [apparemment-constituante].
Но не нужно забывать, что даже в этом случае именно фантазия, в конечном счете,
обращается к принципам ассоциации: будучи - в плане познания - фиксированной
[этими принципами], она теперь применяет их, дабы детализировать и упорядочивать
мир культуры. Тогда видна фундаментальная связь между искусственным и фантазией,
или область [la part] самого серьезного и самого поверхностного.
Я подозреваю, что правила эти устанавливаются воображением или же более
поверхностными свойствами нашего мышления и представления. [21]
Более того, рассуждения, задающие логическую структуру какого-либо произведения,
правдоподобны и единственно возможны; они "хотя и приукрашены воображением",
[22] но все еще могут быть узнаны. За определнным содержанием правил
собственности и суверенитета проглядывает [pointe] фантазия,
19 Трактат, с. 551, сноска.
20 Трактат, с. 546: "Говорят, что мы владеем каким-либо объектом не только
тогда, когда непосредственно прикасаемся к нему, но и тогда, когда занимаем по
отношению к нему такое положение, что пользование им в нашей власти, что в нашей
власти передвигать его, вносить в него изменения или уничтожить его в
зависимости от того, что нам в данную минуту желательно или выгодно. Таким
образом, это отношение есть вид отношения причины и действия..." Относительно
темы легкого перехода см. Трактат, сс. 547 - 548,554 - 555, 595, 598-599.
21 Трактат, с. 544, сноска.
22 О норме вкуса, с. 635.
еще яснее она заявляет о себе, когда речь идет о слабости этих правил, [23] или
о их взаимном противостоянии. [24] Вот почему происходят тяжбы. Вот почему
юридические споры могут быть бесконечными. Как в примере с захватом, а именно, в
примере с городом и копьем:
что касается меня, то я считаю его [этот спор - пер.] неразрешимым, а именно
потому что вопрос целиком зависит от воображения, а последнее в данном случае не
обладает каким-либо точным и определенным мерилом, с помощью которого оно могло
бы вынести решение. [25]
В конечном счете историк оказывается в растерянности. [26] Растерянность
историка воссоединяется со скептицизмом философа и завершает последний. Вот
почему определенность правила должа корректироваться, она составляет объект
вторичной рефлексии, объект казуистики и теории случайного. Нужно заполнить
брешь между принципами рассудка и той новой областью, где к ним применяется
фантазия.
Так или иначе, а иллюзия фантазии - это реальность культуры. Реальность культуры
- это иллюзия с точки зрения рассудка, но она утверждается в той области, где
рассудок не может - не должен - развеивать иллюзию. Например, необходимость
действия - так, как постигает его рассудок, - не является ни качеством этого
действия, ни качеством его носителя, это - качество мыслящего существа, которое
его рассматривает, или же - в той мере, в какой мы сами являемся носителями
действия, в какой мы выполняем это действие, в какой мы не чувствовуем никакой
необходимости, - мы неизбежно считаем себя свободными. [27] В этом смысле
иллюзия не менее реальна, чем осуждающий ее рассудок; культура - это искаженный
опыт, но она также - подлинный эксперимент. Рассудок имеет право
23 Отсюда существование споров и насилия; см. Трактат, с. 546, сноска: "Если мы
будем искать решение этих затруднений в разуме и общественном интересе, мы
никогда не найдем удовлетворения, а если станем искать его в воображении, то
окажется, что качества, действующие на указанную способность, так незаметно и
постепенно переходят друг в друга, что невозможно указать для них какие-либо
границы или пределы".
24 Трактат, с. 600: "Но если указанные источники права смешиваются и
противоречат друг другу в той или иной степени, то они часто приводят к
недоразумениям, которые скорее могут быть решены мечом воинов, чем аргументами
законоведов и философов".
25 Трактат, с. 508.
26 Трактат, с. 596.
27 Трактат, с. 451.
применять свою критику, только если мы неверно превратим потенции культуры в
реальные сущности, если мы наделим реальным существованием общие правила. [28] В
противном случае рассудок ничего не может поделать. Он позволяет своим принципам
ассоциации быть заимствованными, чтобы мир культуры стал определенным; он
корректирует экстенсию, которая допускают эти принципы, сочиняя целую теорию
исключения, хотя последнее составляет часть самой культуры.
Узел проблемы - в отношениях аффектов и воображения. Определенность этих
отношений формирует подлинную оригинальность теории аффектов. Действительно, что
это за простое отношение между воображением и аффектом, которое будет допускать,
чтобы последний развивал внутри первого свое сложное следствие-эффект? Принципы
аффекта - подобно модусам ассоциации - выходят за пределы души и фиксируют ее.
Если бы природа не даровала духу некоторых первичных качеств, он не мог бы иметь
и вторичных, потому что в таком случае у него не было бы основы для его
деятельности и он не мог бы вообще начать действовать. [29]
Но качества аффекта не фиксируют воображение тем же способом, каким это делают
модусы ассоциации. Модусы ассоциации сообщают идеям возможные взаимные
отношения, тогда как качества аффекта сообщают отношениям направление и смысл,
наделяют их реальностью, единоосмысленным движением и, следовательно, [статусом]
первого термина. Например, Я [Moi] - это объект гордости и смирения благодаря
естественному и изначальному свойству, которое придает воображению некую
склонность, предрасположенность. Идея, или, скорее, впечатление я [moi],
сдерживает душу. [30]
Если кто-нибудь брат мне, я ему тоже брат; но, хотя наши отношения взаимны, они
имеют очень различное влияние на воображение. [31]
28 Трактат, с. 450 - 451.
29 Трактат, с. 333.
30 Трактат, с. 367,368.
31 Трактат, с. 388.
Воображение легко переходит от самого далекого к самому близкому, от моего брата
ко мне, но не от меня к моему брату. И другой пример: люди по преимуществу
заняты теми объектами, которые не очень удалены от них в пространстве или
времени... [32]
Более того, предрасположенность воображения состоит в том, чтобы двигаться от
настоящего к будущему; "мы охотнее ускоряем, чем замедляем свое существование".
[33] Мы видим, как оба вида привязанностей - отношение и аффект - располагаются
одно напротив другого: ассоциация связывает идеи в воображении; аффект придает
смысл этим отношениям, а значит и предрасположенность воображению. Итак,
определенным образом аффект нуждается в ассоциации идей, и наоборот, ассоциация
предполагает аффект. Идеи ассоциируются благодаря цели или интенции, конечной
цели, которой могут наделять человеческую деятельность только аффекты. [34]
Именно потому, что человек обладает аффектами, он ассоциирует свои идеи.
Следовательно, есть взаимная сопричастность [implication] аффекта и ассоциации
идей. "Относительно этих двух видов ассоциации", то есть относительно ассоциации
идей в познании и ассоциации впечатлений в аффекте, - говорит Юм, - можно
заметить, что они оказывают друг другу большую помощь и поддержку...". [35]
Итак, воображение следует предрасположенности, какую сообщаетей аффект;
отношение же, которое предполагается аффектом, становясь единоосмысленным,
делается реальным. Отношение - простая составная часть, обстоятельство аффекта.
Вот он, простой эффект, простой результат действия аффекта на воображение. Но
опять же, воображение - это то, в чем аффекты - вместе со своими
обстоятельствами - рефлексируются благодаря принципам ассоциации, дабы
установить общие правила и оценивать самое отдаленное и наиближайшее, по ту
сторону предрасположенности воображения. Вот и сложный эффект, или результат
действия: с одной стороны, возможное становится реальным, с другой же, реальное
рефлексируется.
32 Трактат, с. 469.
33 Трактат, с. 472.
34 Юм Д. Исследование о принципах морали - т. 2, с. 208, 209.
35 Трактат, с. 336.
Наконец, не можем л и мы разрешить здесь проблему самости, придавая смысл
чаяниям Юма? Теперь мы можем сказать, что такое идея субъективности. Субъект -
не качество, а, скорее, квалификация собрания идей. Сказать, что на воображение
воздействуют принципы, означет, что какая-то совокупность квалифицируется как
некий пристрастный, актуальный субъект. Тогда, идея субъективности происходит из
рефлексии привязанности в воображении и из общего правила как такового. Идея
здесь - уже не объект мысли или качество вещи; она не репрезентативна. Она -
управляющий принцип, схема, правило конструирования. Выходя за пределы
пристрастия субъекта, чьей идеей она является, идея субъективности вводит в
каждое рассматриваемое собрание принцип и правило возможного согласия между
субъектами. Именно так проблема самости, неразрешимая на уровне рассудка,
находит - единственно возможное в культуре - моральное и политическое решение.
Мы увидели, что источник происхождения [субъективности] и привязанность не могут
объединяться в самости, поскольку - на этом уровне - пребывает все различие в
целом между принципами и фантазией. То, что устанавливает я [moi] здесь и
теперь, - это синтез привязанности и ее рефлексии, синтез привязанности, которая
фиксирует воображение, и воображения, которое рефлексирует привязанность.
Итак, практический разум - это учреждение всей культуры и нравственности в
целом. То, что такое целое может фрагментироваться, вовсе не противоречит
данному утверждению, поскольку само является фрагментом общих определенностей, а
не не фрагментом частей. [36] Как же такое устанавливание может учреждаться?
Именно схематизирующее воображениеделает его возможным. И такой схематизм
манифестирует и транслирует три свойства воображения: воображение является
рефлексивным, по существу выходящим за пределы и квази-конститутивным. Но, на
другом полюсе, теоретический разум - это детерминированность деталей природы, то
есть частей, поддающихся исчислению.
36 Трактат, с. 593,594. См. также Трактат, с. 542: "Справедливость, вынося свои
решения, никогда не наводит справок, соответствуют или не соответствуют предметы
[нуждам] частных лиц, но руководствуется более широкими взглядами".
Как, в свою очередь, возможна эта детерминированность? Конечно же не так, как
формирование всей культуры и нравственности в целом, ибо мы увидели, что система
рассудка и система морали не выступают в качестве параллели к аффектам ума. Для
теоретического разума должен существовать особый схематизм. Схематизм здесь -
уже не принцип конструирования целого, а, скорее, принцип детерминации частей.
Роль принципов ассоциации состоит в фиксировании воображения. Но ассоциация, в
отличии от аффектов, рефлексируется, дабы успокоить себя, дабы установить разум:
она непосредственно спокойна и действует на дух незаметно и спокойно. [37]
Следовательно, разум - это воображение, ставшее природой, целостная совокупность
простых действий-эффектов ассоциации, общих идей, субстанций и отношений. Только
в этом смысле, поскольку есть два типа отношений, есть и два типа разума. Мы
должны проводить различие между отношениями идей, "которые полностью зависят от
сравниваемых нами идей" (сходство, отношение количества, степени качества,
противоположность), и отношениями объектов, "которые могут быть изменены без
всякого изменения в идеях" (отношения времени и места, тождество, причинность).
[38] Параллельно различаются и два разума: тот, что действует исходя из
достоверности (интуиция или доказательство), [39] и тот, что действует исходя из
вероятности [40] (экспериментальный разум, рассудок).[41] Несомненно, эти два
разума - лишь два применения [разума] сточки зрения двух типов отношений;
следовательно, они имеют общий корень - сравнение. Отсюда, по-видимому, следует,
что порождаемые ими убеждения (достоверность и вера) не существуют вне отношений
друг с другом, [42] несмотря на то, что они остаются обособленными. Например,
коли уж мы показали, что причинность - не объект достоверности или знания, то
остается спросить, производит ли рассудок, чьим объектом является причинность,
эту самую причинность, [43] выводится или не выводится причинность из
вероятности.[44] На последний вопрос ответ все еще будет отрицательным; но
аргументы, подкрепляющие такое новое отрицание, в то же самое время заставляют
нас постигать и различие между двумя измерениями разума.
37 Трактат, с. 383.
38 Трактат, с. 126
39 Трактат, с. 127.
40 Трактат, с. 179.
41 Юм чаше использует термин "душа" в связи с отношениями объектов; но это не
абсолютное правило; см. например, Трактат, с. 219, 220.
42 Трактат, с. 140.
43 Трактат, с. 145.
44 Там же.
Принцип, из которого причинное отношение выводится как следствие-эффект,
формируется постепенно. Здесь человеческая природа не производит собственное
действие-эффект сама в полном одиночестве.
...Может ли кто-нибудь указать последнее основание, в силу которого прошлый опыт
и наблюдение производят такое действие или же в силу которого его должна
производить сама природа? [45]
Человеческая природа движется окольным путем к наблюдению Природы, к опыту
Природы. И это, по Юму, весьма существенно.
Так как привычка, дающая начало этой ассоциации, порождается постоянным
соединением объектов, то она должна доходить до полного совершенства лишь
постепенно, приобретая новую силу с каждым случаем, попадающим в поле нашего
наблюдения. [46]
Именно тут мы можем видеть, почему причинность не выводится из вероятности. [47]
Фактически, в качестве вероятности нужно обозначить каждую определенную степень
привычки, [48] не забывая при этом, что привычка предполагается вероятностью как
принцип, поскольку каждая степень [привычки] - по отношению к любому объекту -
это только презумпция существования другого объекта, аналогичного тому, который
привычно сопровождает первый объект. [49] Парадокс привычки именно в том, что
она формируется посредством степеней и что она является принципом человеческой
природы:
привычка есть не что иное, как один из принципов природы, и всей своей силой она
обязана этому происхождению. [50]
45 Трактат, с. 231.
46 Трактат, с. 185.
47 Трактат, с. 145,146.
48 Трактат, с. 186: "Но прежде чем достигнуть этого полного совершенства, оно
[наше суждение на основе привычки - пер.] проходит через несколько низших
ступеней, причем его все время следует рассматривать исключительно в качестве
предположения, или вероятности".
49 Трактат, с. 145, 146.
50 Трактат, с. 231; Исследование о человеческом познании, с. 36, 37.
Принцип - это как раз привычка сокращать привычки. Постепенное формирование
является принципом постольку, поскольку мы рассматриваем его обобщенно. В
эмпиризме Юма генезис всегда понимается и в зависимости от принципов, и как
некий принцип. Выводить причинность из вероятности означает смешивать
постепенное формирование принципа, от которого зависит разум, с достижениями
размышления. На деле, экспериментальный разум порождается привычкой, но не
наоборот. Привычка - корень разума, принцип, следствием-эффектом которого этот
разум является. [51]
Но, в своем другом применении, связанном с отношениями идей, разум задается
непосредственно с помощью соответствующих принципов - без постепенного
формирования и под действием одной лишь человеческой природы. Об этом знаменитый
текст, посвященный математике. [52] Также и дефиниция отношений идей - "в том
случае, когда отношения полностью зависят от идей, которые мы сравниваем друг с
другом", - вовсе не означает ни то, что ассоциация здесь является - более, чем
где-либо, - качеством самих идей, ни то, что математика - это система
аналитических суждений. Будь то отношения идей или же отношения объектов,
отношения всегда внешни к своим терминам. Но Юм говорит следующее: только
принципы человеческой природы, "сами по себе" воздействующие на идеи, производят
в душе отношения идей, в противоположность тому, что происходит - по разным
основаниям - в трех отношениях между объектами [смежность, сходство, причинность
- пер.], где наблюдение Природы само действует как принцип. Логике математики,
которую мы обсудим позже, должна, следовательно, рядопологаться логика физики
или логика существования, которую эффективно могут осуществлять только общие
правила. [53] Сточки зрения отношений толъко физика составляет объект
схематизма. [54]
Говорить, что принцип природы - привычка - формируется постепенно, значит
говорить, что опыт, прежде всего, сам является принципом природы.
51 Трактат, с. 230, 231.
52 Исследование о человеческом познании, с. 21.
53 Трактат, с. 225 - 228.
54 Существует, однако, схематизм в математике. Идея треугольника или идея
большого числа вовсе не об
...Закладка в соц.сетях
