Жанр: Философия
Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневеко
...ом пользовался Рабле. Не зная его, нельзя по-настоящему
понять раблезианскую систему образов. Но этот же карнавальный язык
по-разному и в разной степени использовали и Эразм, и Шекспир, и Сервантес,
и Лопе де Вега, и Тирсо де Молина, и Гевара, и Кеведо; использовали его и
немецкая "литература дураков" ("Narrenliteratur"), и Ганс Сакс, и Фишарт, и
Гриммельсгаузен, и другие. Без знания этого языка невозможно всестороннее и
полное понимание литературы Возрождения и барокко. И не только
художественная литература, но и ренессансные утопии, и само ренессансное
мировоззрение были глубоко проникнуты карнавальным мироощущением и часто
облекались в его формы и символы.
Несколько предварительных слов о сложной природе карнавального смеха. Это
прежде всего праздничный смех. Это, следовательно, не индивидуальная реакция
на то или иное единичное (отдельное) "смешное" явление. Карнавальный смех,
во-первых, всенароден (всенародность, как мы говорили уже, принадлежит к
самой природе карнавала), смеются все, это - смех "на миру"; во-вторых, он
универсален, он направлен на все и на всех (в том числе и на самих
участников карнавала), весь мир представляется смешным, воспринимается и
постигается в своем смеховом аспекте, в своей веселой относительности;
в-третьих, наконец, этот смех амбивалентен: он веселый, ликующий и -
одновременно - насмешливый, высмеивающий, он и отрицает и утверждает, и
хоронит и возрождает. Таков карнавальный смех.
Отметим важную особенность народно-праздничного смеха: этот смех
направлен и на самих смеющихся. Народ не исключает себя из становящегося
целого мира. Он тоже незавершен, тоже, умирая, рождается и обновляется. В
этом - одно из существенных отличий народно-праздничного смеха от чисто
сатирического смеха нового времени. Чистый сатирик, знающий только
отрицающий смех, ставит себя вне осмеиваемого явления, противопоставляет
себя ему, - этим разрушается целостность смехового аспекта мира, смешное
(отрицательное) становится частным явлением. Народный же амбивалентный смех
выражает точку зрения становящегося целого мира, куда входит и сам
смеющийся.
Подчеркнем здесь особо миросозерцательный и утопический характер этого
праздничного смеха и его направленность на высшее. В нем - в существенно
переосмысленной форме - было еще живо ритуальное осмеяние божества
древнейших смеховых обрядов. Все культовое и ограниченное здесь отпало, но
осталось всечеловеческое, универсальное и утопическое.
Величайшим носителем и завершителем этого народно-карнавального смеха в
мировой литературе был Рабле. Его творчество позволит нам проникнуть в
сложную и глубокую природу этого смеха.
Очень важна правильная постановка проблемы народного смеха. В литературе
о нем до сих пор еще имеет место грубая модернизация его: в духе смеховой
литературы нового времени его истолковывают либо как чисто отрицающий
сатирический смех (Рабле при этом объявляется чистым сатириком), либо как
чисто развлекательный, бездумно веселый смех, лишенный всякой
миросозерцательной глубины и силы. Амбивалентность его обычно совершенно не
воспринимается.
Переходим ко второй форме смеховой народной культуры средневековья - к
словесным смеховым произведениям (на латинском и на народных языках).
Конечно, это уже не фольклор (хотя некоторая часть этих произведений на
народных языках и может быть отнесена к фольклору). Но вся литература эта
была проникнута карнавальным мироощущением, широко использовала язык
карнавальных форм и образов, развивалась под прикрытием узаконенных
карнавальных вольностей и - в большинстве случаев - была организационно
связана с празднествами карнавального типа, а иногда прямо составляла как бы
литературную часть их3. И смех в ней - амбивалентный праздничный смех. Вся
она была праздничной, рекреационной литературой средневековья.
Празднества карнавального типа, как мы уже говорили, занимали очень
большое место в жизни средневековых людей даже во времени: большие города
средневековья жили карнавальной жизнью в общей сложности до трех месяцев в
году. Влияние карнавального мироощущения на видение и мышление людей было
непреодолимым: оно заставляло их как бы отрешаться от своего официального
положения (монаха, клирика, ученого) и воспринимать мир в его
карнавально-смеховом аспекте. Не только школяры и мелкие клирики, но и
высокопоставленные церковники и ученые богословы разрешали себе веселые
рекреации, то есть отдых от благоговейной серьезности, и "монашеские шутки"
("Joca monacorum"), как называлось одно из популярнейших произведений
средневековья. В своих кельях они создавали пародийные или полупародийные
ученые трактаты и другие смеховые произведения на латинском языке.
Смеховая литература средневековья развивалась целое тысячелетие и даже
больше, так как начала ее относятся еще к христианской античности. За такой
длительный период своего существования литература эта, конечно, претерпевала
довольно существенные изменения (менее всего изменялась литература на
латинском языке). Были выработаны многообразные жанровые формы и
стилистические вариации. Но при всех исторических и жанровых различиях
литература эта остается - в большей или меньшей степени - выражением
народно-карнавального мироощущения и пользуется языком карнавальных форм и
символов.
Очень широко была распространена полупародийная и чисто пародийная
литература на латинском языке. Количество дошедших до нас рукописей этой
литературы огромно. Вся официальная церковная идеология и обрядность
показаны здесь в смеховом аспекте. Смех проникает здесь в самые высокие
сферы религиозного мышления и культа.
Одно из древнейших и популярнейших произведений этой литературы - "Вечеря
Киприана" ("Coena Cypriani") - дает своеобразную карнавально-пиршественную
травестию всего Священного писания (и Библии и Евангелия). Произведение это
было освящено традицией вольного "пасхального смеха" ("risus paschalis");
между прочим, в нем слышатся и далекие отзвуки римских сатурналий. Другое из
древнейших произведений смеховой литературы - "Вергилий Марон
грамматический" ("Vergilius Maro grammaticus") - полупародийный ученый
трактат по латинской грамматике и одновременно пародия на школьную
премудрость и научные методы раннего средневековья. Оба эти произведения,
созданные почти на самом рубеже средневековья с античным миром, открывают
собою смеховую латинскую литературу средних веков и оказывают определяющее
влияние на ее традиции. Популярность этих произведений дожила почти до эпохи
Возрождения.
В дальнейшем развитии смеховой латинской литературы создаются пародийные
дублеты буквально на все моменты церковного культа и вероучения. Это так
называемая "parodia sacra", то есть "священная пародия", одно из
своеобразнейших и до сих пор недостаточно понятых явлений средневековой
литературы. До нас дошли довольно многочисленные пародийные литургии
("Литургия пьяниц", "Литургия игроков" и др.), пародии на евангельские
чтения, на молитвы, в том числе и на священнейшие ("Отче наш", "Ave Maria" и
др.), на литании, на церковные гимны, на псалмы, дошли травестии различных
евангельских изречений и т.п. Создавались также пародийные завещания
("Завещание свиньи", "Завещание осла"), пародийные эпитафии, пародийные
постановления соборов и др. Литература эта почти необозрима. И вся она была
освящена традицией и в какой-то мере терпелась церковью. Часть ее
создавалась и бытовала под эгидой "пасхального смеха" или "рождественского
смеха", часть же (пародийные литургии и молитвы) была непосредственно
связана с "праздником дураков" и, возможно, исполнялась во время этого
праздника.
Кроме названных, существовали и другие разновидности смеховой латинской
литературы, например, пародийные диспуты и диалоги, пародийные хроники и др.
Вся эта литература на латинском языке предполагала у ее авторов некоторую
степень учености (иногда довольно высокую). Все это были отзвуки и отгулы
площадного карнавального смеха в стенах монастырей, университетов и школ.
Латинская смеховая литература средневековья нашла свое завершение на
высшем ренессансном этапе в "Похвале Глупости" Эразма (это одно из
величайших порождений карнавального смеха во всей мировой литературе) и в
"Письмах темных людей".
Не менее богатой и еще более разнообразной была смеховая литература
средних веков на народных языках. И здесь мы найдем явления, аналогичные
"parodia sacra": пародийные молитвы, пародийные проповеди (так называемые
"sermons joieux", т.е. "веселые проповеди", во Франции), рождественские
песни, пародийные житийные легенды и др. Но преобладают здесь светские
пародии и травестии, дающие смеховой аспект феодального строя и феодальной
героики. Таковы пародийные эпосы средневековья: животные, шутовские,
плутовские и дурацкие; элементы пародийного героического эпоса у
кантасториев, появление смеховых дублеров эпических героев (комический
Роланд) и др. Создаются пародийные рыцарские романы ("Мул без узды",
"Окассен и Николет"). Развиваются различные жанры смеховой риторики:
всевозможные "прения" карнавального типа, диспуты, диалоги, комические
"хвалебные слова" (или "Прославления") и др. Карнавальный смех звучит в
фабльо и в своеобразной смеховой лирике вагантов (бродячих школяров).
Все эти жанры и произведения смеховой литературы связаны с карнавальной
площадью и, конечно, гораздо шире, чем латинская смеховая литература,
используют карнавальные формы и символы. Но теснее и непосредственнее всего
связана с карнавальной площадью смеховая драматургия средневековья. Уже
первая (из дошедших до нас) комическая пьеса Адама де ля Аля "Игра в
беседке" является замечательным образцом чисто карнавального видения и
понимания жизни и мира; в ней в зачаточной форме содержатся многие моменты
будущего мира Рабле. В большей или меньшей степени карнавализованы миракли и
моралите. Смех проник и в мистерии: дьяблерии мистерий носят резко
выраженный карнавальный характер. Глубоко карнавализованным жанром позднего
средневековья являются соти.
Мы коснулись здесь только некоторых наиболее известных явлений смеховой
литературы, о которых можно говорить без особых комментариев. Для постановки
проблемы этого достаточно. В дальнейшем, по ходу нашего анализа творчества
Рабле, нам придется подробнее останавливаться как на этих, так и на многих
других менее известных жанрах и произведениях смеховой литературы
средневековья.
Переходим к третьей форме выражения народной смеховой культуры - к
некоторым специфическим явлениям и жанрам фамильярно-площадной речи
средневековья и Возрождения.
Мы уже говорили раньше, что на карнавальной площади в условиях временного
упразднения всех иерархических различий и барьеров между людьми и отмены
некоторых норм и запретов обычной, то есть внекарнавальной, жизни создается
особый идеально-реальный тип общения между людьми, невозможный в обычной
жизни. Это вольный фамильярно-площадной контакт между людьми, не знающий
никаких дистанций между ними.
Новый тип общения всегда порождает и новые формы речевой жизни: новые
речевые жанры, переосмысление или упразднение некоторых старых форм и т.п.
Подобные явления известны каждому и в условиях современного речевого
общения. Например, когда двое вступают в близкие приятельские отношения,
дистанция между ними уменьшается (они "на короткой ноге"), и потому формы
речевого общения между ними резко меняются: появляется фамильярное "ты",
меняется форма обращения и имени (Иван Иванович превращается в Ваню или
Ваньку), иногда имя заменяется прозвищем, появляются бранные выражения,
употребленные в ласковом смысле, становится возможным взаимное осмеяние (где
нет коротких отношений, объектом осмеяния может быть только кто-то
"третий"), можно похлопать друг друга по плечу и даже по животу (типичный
карнавальный жест), ослабляется речевой этикет и речевые запреты, появляются
непристойные слова и выражения и пр. и пр. Но, разумеется, такой фамильярный
контакт в современном быту очень далек от вольного фамильярного контакта на
народной карнавальной площади. Ему не хватает главного: всенародности,
праздничности, утопического осмысления, миросозерцательной глубины. Вообще
бытовизация некоторых карнавальных форм в новое время, сохраняя внешнюю
оболочку, утрачивает их внутренний смысл. Отметим здесь попутно, что
элементы древних обрядов побратимства сохранились в карнавале в
переосмысленной и углубленной форме. Через карнавал некоторые из этих
элементов вошли в быт нового времени, почти полностью утратив здесь свое
карнавальное осмысление.
Итак, новый тип карнавально-площадного фамильярного обращения находит
свое отражение в целом ряде явлений речевой жизни. Остановимся на некоторых
из них.
Для фамильярно-площадной речи характерно довольно частое употребление
ругательств, то есть бранных слов и целых бранных выражений, иногда довольно
длинных и сложных. Ругательства обычно грамматически и семантически
изолированы в контексте речи и воспринимаются как законченные целые, подобно
поговоркам. Поэтому о ругательствах можно говорить как об особом речевом
жанре фамильярно-площадной речи. По своему генезису ругательства не
однородны и имели разные функции в условиях первобытного общения, главным
образом магического, заклинательного характера. Но для нас представляют
особый интерес те ругательства-срамословия божества, которые были
необходимым составным элементом древних смеховых культов. Эти
ругательства-срамословия были амбивалентными: снижая и умерщвляя, они
одновременно возрождали и обновляли. Именно эти амбивалентные срамословия и
определили характер речевого жанра ругательств в карнавально-площадном
общении. В условиях карнавала они подверглись существенному переосмыслению:
полностью утратили свой магический и вообще практический характер, приобрели
самоцельность, универсальность и глубину. В таком преображенном виде
ругательства внесли свою лепту в создание вольной карнавальной атмосферы и
второго, смехового, аспекта мира.
Ругательствам во многих отношениях аналогичны божба или клятвы (jurons).
Они также наводняли фамильярно-площадную речь. Божбу также следует считать
особым речевым жанром на тех же основаниях, как и ругательства
(изолированность, завершенность, самоцельность). Божба и клятвы
первоначально не были связаны со смехом, но они были вытеснены из
официальных сфер речи, как нарушающие речевые нормы этих сфер, и потому
переместились в вольную сферу фамильярно-площадной речи. Здесь, в
карнавальной атмосфере, они прониклись смеховым началом и приобрели
амбивалентность.
Аналогична судьба и других речевых явлений, например, непристойностей
разного рода. Фамильярно-площадная речь стала как бы тем резервуаром, где
скоплялись различные речевые явления, запрещенные и вытесненные из
официального речевого общения. При всей их генетической разнородности они
одинаково проникались карнавальным мироощущением, изменяли свои древние
речевые функции, усваивали общий смеховой тон и становились как бы искрами
единого карнавального огня, обновляющего мир.
На других своеобразных речевых явлениях фамильярно-площадной речи мы
остановимся в свое время. Подчеркнем в заключение, что все жанры и формы
этой речи оказали могущественное влияние на художественный стиль Рабле.
Таковы три основных формы выражения народной смеховой культуры
средневековья. Все разобранные нами здесь явления, конечно, известны науке и
изучались ею (особенно смеховая литература на народных языках). Но изучались
они в своей отдельности и в полном отрыве от своего материнского лона - от
карнавальных обрядово-зрелищных форм, то есть изучались вне единства
народной смеховой культуры средневековья. Проблема этой культуры вовсе и не
ставилась. Поэтому за разнообразием и разнородностью всех этих явлений не
видели единого и глубоко своеобразного смехового аспекта мира, различными
фрагментами которого они являются. Поэтому и сущность всех этих явлений
осталась не раскрытой до конца. Явления эти изучались в свете культурных,
эстетических и литературных норм нового времени, то есть мерились не своею
мерою, а чуждыми им мерами нового времени. Их модернизировали и потому
давали им неверное истолкование и оценку. Непонятным остался и единый в
своем многообразии особый тип смеховой образности, свойственный народной
культуре средневековья и в общем чуждый новому времени (особенно XIX веку).
К предварительной характеристике этого типа смеховой образности мы и должны
сейчас перейти.
В произведении Рабле обычно отмечают исключительное преобладание
материально-телесного начала жизни: образов самого тела, еды, питья,
испражнений, половой жизни. Образы эти даны к тому же в чрезмерно
преувеличенном, гиперболизованном виде. Рабле провозглашали величайшим
поэтом "плоти" и "чрева" (например, Виктор Гюго). Другие обвиняли его в
"грубом физиологизме", в "биологизме", "натурализме" и т.п. Аналогичные
явления, но в менее резком выражении, находили и у других представителей
литературы Возрождения (у Боккаччо, Шекспира, Сервантеса). Объясняли это как
характерную именно для Возрождения "реабилитацию плоти", как реакцию на
аскетизм средневековья. Иногда усматривали в этом типическое проявление
буржуазного начала в Возрождении, то есть материального интереса
"экономического человека" в его частной, эгоистической форме.
Все эти и подобные им объяснения являются не чем иным, как различными
формами модернизации материально-телесных образов в литературе Возрождения;
на эти образы переносят те суженные и измененные значения, которые
"материальность", "тело", "телесная жизнь" (еда, питье, испражнения и др.)
получили в мировоззрении последующих веков (преимущественно XIX века).
Между тем образы материально-телесного начала у Рабле (и у других
писателей Возрождения) являются наследием (правда, несколько измененным на
ренессансном этапе) народной смеховой культуры, того особого типа образности
и шире - той особой эстетической концепции бытия, которая характерна для
этой культуры и которая резко отличается от эстетических концепций
последующих веков (начиная с классицизма). Эту эстетическую концепцию мы
будем называть - пока условно - гротескным реализмом.
Материально-телесное начало в гротескном реализме (то есть в образной
системе народной смеховой культуры) дано в своем всенародном, праздничном и
утопическом аспекте. Космическое, социальное и телесное даны здесь в
неразрывном единстве, как неразделимое живое целое. И это целое - веселое и
благостное.
В гротескном реализме материально-телесная стихия является началом
глубоко положительным, и дана здесь эта стихия вовсе не в
частно-эгоистической форме и вовсе не в отрыве от остальных сфер жизни.
Материально-телесное начало здесь воспринимается как универсальное и
всенародное и именно как такое противопоставляется всякому отрыву от
материально-телесных корней мира, всякому обособлению и замыканию в себя,
всякой отвлеченной идеальности, всяким претензиям на отрешенную и
независимую от земли и тела значимость. Тело и телесная жизнь, повторяем,
носят здесь космический и одновременно всенародный характер; это вовсе не
тело и не физиология в узком и точном современном смысле; они не
индивидуализированы до конца и не отграничены от остального мира. Носителем
материально-телесного начала является здесь не обособленная биологическая
особь и не буржуазный эгоистический индивид, а народ, притом народ в своем
развитии вечно растущий и обновляющийся. Поэтому все телесное здесь так
грандиозно, преувеличенно, безмерно. Преувеличение это носит положительный,
утверждающий характер. Ведущий момент во всех этих образах
материально-телесной жизни - плодородие, рост, бьющий через край избыток.
Все проявления материально-телесной жизни и все вещи отнесены здесь,
повторяем еще раз, не к единичной биологической особи и не к частному и
эгоистическому, "экономическому", человеку, - но как бы к народному,
коллективному, родовому телу (дальше мы уточним смысл этих утверждений).
Избыток и всенародность определяют и специфический веселый и праздничный (а
не буднично-бытовой) характер всех образов материально-телесной жизни.
Материально-телесное начало здесь - начало праздничное, пиршественное,
ликующее, это - "пир на весь мир". Этот характер материально-телесного
начала сохраняется в значительной мере и в литературе и в искусстве
Ренессанса и полнее всего, конечно, у Рабле.
Ведущею особенностью гротескного реализма является снижение, то есть
перевод всего высокого, духовного, идеального отвлеченного в
материально-телесный план, в план земли и тела в их неразрывном единстве.
Так, например, "Вечеря Киприана", о которой мы упоминали выше, и многие
другие латинские пародии средневековья сводятся в значительной степени к
выборке из Библии, Евангелия и других священных текстов всех
материально-телесных снижающих и приземляющих подробностей. В очень
популярных в средние века смеховых диалогах Соломона с Маркольфом высоким и
серьезным (по тону) сентенциям Соломона противопоставлены веселые и
снижающие изречения шута Маркольфа, переносящие обсуждаемый вопрос в
подчеркнуто грубую материально-телесную сферу (еды, питья, пищеварения,
половой жизни)4. Нужно сказать, что одним из ведущих моментов в комике
средневекового шута был именно перевод всякого высокого церемониала и обряда
в материально-телесный план; таково было поведение шутов на турнирах, на
церемониях посвящения в рыцари и других. Именно в этих традициях гротескного
реализма лежат, в частности, и многие снижения и приземления рыцарской
идеологии и церемониала в "Дон-Кихоте".
В средние века в школярской и ученой среде была широко распространена
веселая пародийная грамматика. Традиция такой грамматики, восходящая к
"Вергилию грамматическому" (мы упоминали о нем выше), тянется через все
средневековье и Возрождение и жива еще и сегодня в устной форме в духовных
школах, коллегиях и семинариях Западной Европы. Сущность этой веселой
грамматики сводится главным образом к переосмыслению всех грамматических
категорий - падежей, форм глаголов и пр. - в материально-телесном плане,
преимущественно эротическом.
Но не только пародии в узком смысле, а и все остальные формы гротескного
реализма снижают, приземляют, отелеснивают. В этом основная особенность
гротескного реализма, отличающая его от всех форм высокого искусства и
литературы средневековья. Народный смех, организующий все формы гротескного
реализма, искони был связан с материально-телесным низом. Смех снижает и
материализует.
Какой же характер носят эти снижения, присущие всем формам гротескного
реализма? На этот вопрос мы дадим здесь пока предварительный ответ.
Творчество Рабле позволит нам в последующих главах уточнить, расширить и
углубить наше понимание этих форм.
Снижение и низведение высокого носит в гротескном реализме вовсе не
формальный и вовсе не относительный характер. "Верх" и "низ" имеют здесь
абсолютное и строго топографическое значение. Верх - это небо; низ - это
земля; земля же - это поглощающее начало (могила, чрево) и начало рождающее,
возрождающее (материнское лоно). Таково топографическое значение верха и
низа в космическом аспекте. В собственно телесном аспекте, который нигде
четко не ограничен от космического, верх - это лицо (голова), низ -
производительные органы, живот и зад. С этими абсолютными топографическими
значениями верха и низа и работает гротескный реализм, в том числе и
средневековая пародия. Снижение здесь значит приземление, приобщение к
земле, как поглощающему и одновременно рождающему началу: снижая, и хоронят
и сеют одновременно, умерщвляют, чтобы родить сызнова лучше и больше.
Снижение значит также приобщение к жизни нижней части тела, жизни живота и
производительных органов, следовательно, и к таким актам, как совокупление,
зачатие, беременность, рождение, пожирание, испражнение. Снижение роет
телесную могилу для нового рождения. Поэтому оно имеет не только
уничтожающее, отрицающее значение, но и положительное, возрождающее: оно
амбивалентно, оно отрицает и утверждает одновременно. Сбрасывают не просто
вниз, в небытие, в абсолютное уничтожение, - нет, низвергают в
производительный низ, в тот самый низ, где происходит зачатие и новое
рождение, откуда все растет с избытком; другого низа гротескный реализм и не
знает, низ - это рождающая земля и телесное лоно, низ всегда зачинает.
Поэтому и сред
...Поділитися у соцмережах
