Жанр: Электронное издание
vtorgysny
...преминул показать еще раз то, чего
тоже никто в мире не сделал, Открыв высокий белый шкафчик,
он сказал не без гордости:
- Смотрите, работает но-прежнему...
Там заключенное в стеклянный сосуд билось живое человеческое
сердце. Аорта, легочная артерия и полые вены образовывали
замкнутые круги, видно было, что сосуды пульсируют,
по ним течет кровь.
- Почти год работает, - сказал ученый, осторожно закрывая
дверцу.
Он отошел в темный угол, отодвинул шторку и включил маленькую
лампочку.
Там тоже билось человеческое сердце, точно такое же, как
в шкафчике, только сосуды просвечивались и хорошо виднелась
пульсирующая красноватая жидкость. Это было искусственное
сердце - достижение не столько медицины, сколько физиков.
- На очередном конгрессе демонстрация ваших опытов вызовет
восхищение, - сказал Галактионов.
- Дай бог, чтобы Рекс дожил, - вздохнул старый ученый. -
Искусственное сердце - трудная задача. Нужен такой материал,
который выдержал бы при необходимой эластичности необходимое
напряжение. Я беру максимальное напряжение, когда человек
выполняет атлетические упражнения; ток крови тридцать семь -
тридцать восемь литров в минуту, при ста восьмидесяти ударах...
Нужен очень прочный, долговечный материал. Приходится
много варьировать, менять процент компонентов - связующих,
наполнителей, пластификаторов. Но я уже почти достиг желаемого.
Это искусственное сердце обладает всеми качествами живого,
а в одном даже превосходит - не подвергается болезням.
Но я думаю, стоит ли работать над искусственным сердцем? Как
лучше, удобнее сделать его двигателем?
Голос Мартинсона утратил горделивые нотки; начались сетования
на неудачи...
- Может, не стоит заменять живое сердце искусственным? -
заметил Галактионов.
Мартинсон сразу насупился.
- Это уже пройденный мною этап. А Рекс?! Он ничего не доказывает?
- Да, конечно, - поспешил согласиться Галактионов, не желая
спорить: Рекс многое доказал: - И знаете что, мне думается,
надо сделать. Ни в коем случае не ждать конгресса. Надо
собрать ученых здесь, пригласить журналистов и продемонстрировать
опыт.
Мартинсон удивленно посмотрел на него, размотал и отбросил,
полотенце.
- А ведь вы, пожалуй, правы. Как вяжут по рукам и ногам
эти условия: без директора, без конгресса - ни шагу. Откровенно
говоря, завидую иногда тем, кто помоложе: у них больше
решительности, и формальностям они не придают того значения,
какое придаем мы, старики. Даже голова перестала болеть! -
Мартинсон повеселел, расправил усы. - До конгресса мы сумеем
приготовить еще кое-что. Одни ваши опыты, коллега, оправдают
всю идею создания института, - снова разоткровенничался он.
- Мир будет изумлен. Пока он только переваривает первые сообщения,
а после конгресса в полной мере поймет, что это
значит. Я заранее поздравляю вас, коллега, с Нобелевской
премией.
- Боюсь, что мне не придется участвовать в этом конгрессе,
и поздравления ваши слишком преждевременны, дорогой коллега,
- промолвил Даниил Романович, решив начать неприятный
для себя и для Мартинсона разговор.
Он начал рассказывать. Мартинсон снова взял полотенце и
стал накручивать его вокруг головы. Кисти, опустившись, закрыли
глаза. Седые усы ощетинивались, когда старик морщился -
то ли от головной боли, то ли от возмущения, и обвисали, как
мокрые, когда он с печальным сожалением качал головой.
Опять этот Доминак! Мартинсон вскочил и, заложив руки за
спину, крупно зашагал взад и вперед по комнате, теряя шлепанцы.
- Негодяи, подлецы! - выкрикивал он. - Вот, вот видите! Я
же знаю: никогда не бывало и не будет того, чтобы дали ученому
свободно работать. Вера, политика, алчность - вот что
нам мешает. Им все купить, все продать... .
Скоро он остыл, опустился в жесткое плетеное кресло и
растерянно посмотрел на Галактионова.
- Но что же делать? Я не понимаю, зачем вы это рассказали?
- Я обнажил перед вами свое сердце. Вы поддержали меня
как ученого, надеюсь - поддержите и как человека.
Мартинсон долго молчал, хмурил седые брови, кряхтя поправлял
полотенце на голове.
- Вы хотите, чтобы я ввязался в драку с грязными людишками?
Я признаю спор только по научным вопросам, - сказал он
недовольно.
- Вы ученый с мировым именем, - тихо убеждал Даниил Романович.
- К вашему голосу прислушивается правительство Атлантии.
Мартинсон снова надолго замолчал. Галактионов с затаенной
надеждой смотрел на его сухое лицо, испещренное сотней морщин,
на пепельно-темные губы. Бороться он мог вместе только
вот с такими, как этот ученый. Голос двоих, троих прозвучит
на весь мир, и на нег.о откликнутся тысячи.
- Хорошо, - вздохнув, произнес старый ученый. - Как вы
сказали? Обнажил сердце... Хорошо. Я обещаю вам. Старался
всегда быть в стороне от всего этого, но в данный момент не
могу... Да, да, обещаю.
Они обменялись крепким рукопожатием. Галактионов собрался
уходить. Мартинсон, провожая его, сказал:
- Но имейте в виду, коллега, если мое выступление последует,
ни в коем случае не изображайте это так, будто я разделяю
ваши убеждения, взгляды на общественное устройство, на
политику. Я смотрю на все это, как смотрит простой человек:
ему нет дела до политических и правительственных деклараций
или... что там еще пишут и говорят; как бы они ни были хороши,
а он судит обо всем только исходя из своей жизни, судит
по фактам, как мы, ученые, по опытам. В мире достоверны,
правдивы взгляды и суждения только простого человека труда и
ученого, все остальное вокруг них - суета посторонних бездельников,
их домыслы, инсинуации. Имейте в виду мой взгляд
на это, коллега.
- Да, да, - ответил Галактионов еще раз пожимая прохладную
жесткую руку старого ученого.
Они расстались, далеко не полностью высказав свои мысли,
да это сейчас и не нужно было делать. Галактионов хорошо
знал взгляд Мартинсона на общественное устройство, организацию
государства и правительства. Основная мысль его сводилась
к тому, что во главе правительства должен быть ученый.
Сам Мартинсон отнюдь не претендует на эту роль, - нет, он
хочет заниматься только наукой, но возглавлять правительство
должен ученый, непременно с мировым именем. Слово и закон,
подписанный таким человеком, авторитетны для всех. Тогда для
развития науки будут созданы наилучшие условия, народ будет
гуманным, просвещенным, культурным.
Эту концепцию Мартинсона Даниил Романович мог бы легко
опрокинуть, сказав только одну фразу: "Так ли будет хорошо,
если правительство возглавит какой-нибудь Доминак, идущий на
поводу какого-нибудь Нибиша. Тогда прощай гуманизм и сама
наука..." Но не стоило затевать такого разговора, тем более,
что Мартинсон желает людям только добра.
И ЕЩЕ БЫЛА НОЧЬ
Юв осталась в машине. Браун сказал, что он пробудет в
штабе ровно столько, сколько требуется, чтобы написать рапорт.
И он не задержался там ни одной лишней минуты. Рапорт
был написан по всей форме, лаконично и ясно, были указаны
мотивы, побудившие капитана Брауна подать в отставку. Но
адъютант Фромма читал и снова перечитывал одни и те же строки
- он не верил своим глазам. Браун поспешил уйти, ему хотелось
избежать расспросов и устных объяснений. Решительный
шаг сделан. Адъютант, Гарвин и другие офицеры уже не будут
ему друзьями и Фромм не будет начальником. Не о чем с ними
говорить - рапорт подан. Войны нет, и никто не имеет права
задержать Брауна на службе. Браун сел за руль.
- Ну что, Реми?
- Еще утром, до встречи с тобой, я мог сказать о себе
словами Фауста: в груди моей, увы, живут две души... Теперь
этого нет. Теперь у меня одна душа. Только одна, Юв...
Он вел машину по улицам города. Куда? Сам еще не знал.
Пока подальше от штаба.
- Фромм отменит приказ, - сказал Браун. - Должен отменить
или отложить на неопределенное время. Взрыва не будет, Юв.
Это было даже не предположение, а только надежда. Всем в
штабе хорошо известно, что главный маршал никогда не отменял
своих приказов. Задержись Браун в штабе несколько минут, поговори
с приятелями-офицерами, и он узнал бы, что Фромм вечером
дополнительным приказом назначил полковника Гарвина
старшим дежурным по полигону - главный маршал не надеялся на
Брауна... Взрыв мог быть только отсрочен на день-два: если
вместо Брауна в убежище должен будет спуститься другой офицер,
потребуется время для установки дополнительного фильтра.
Юв положила руку на плечо Брауна, пальцы коснулись шеи.
- Я верю тебе, Реми. Ты храбрый. Но куда мы поедем?
- Куда хочешь, - он склонил голову и прижал щекой ее руку.
- Домой мне не хочется, - сказала Юв. - Не надо ни о чем
рассказывать матери.
- Но ты не успела позавтракать, я знаю. Надо куда-то заехать.
- Как хочешь.
Они побывали во многих ресторанах, но уходили, не задерживаясь
ни в одном из них. Начинался полдень, с духотой и
жарой, - время второго завтрака для деловых людей и томительные
часы для бездельников, пробавляющихся до вечера
прохладительными. Свободный столик можно было отыскать, но
Браун и Юв, обменявшись взглядами, поворачивали назад.
- Сейчас лучше всего "Под радугой". Поедем? - предложил
он.
- Как хочешь.
Но и в дневном баре "Под радугой" оказалось то же. Наконец
на окраине города они нашли сырой, темный кабачок, битком
набитый простым людом. На цементном полу темнели пивные
пятна и валялись серые полоски раздавленных сигарет. Рабочие
сухо стучали деревянными подошвами ботинок, сгребали с подносов
дешевые бутерброды и, прислонясь к облупившейся стене,
жевали их, запивая пивом прямо из бутылки.
- Юв Мэй! Провалиться мне на этом месте, если я ошибаюсь!
- услышала Юв грубоватый, радостный голос.
- Каким бы ветром занесло ее в эту дыру! - хрипло возразил
другой.
- Говорю тебе - Юв Мэй. Разуй глаза, парень!
- Она самая! - поддержали шумно голоса.
- Красотка, ничего не скажешь! С охраной...
Хозяин кабака, толстяк с потным лицом, бросил вытирать
стаканы, схватил чистое полотенце и выбежал из-за стойки. Он
понес льстивую чепуху:
- Поражен, удивлен, осчастливлен! Прошу сюда! А ну, ребята,
освободи столик и - молчать! Господин офицер, минуточку...
- Он не знал, как обратиться к Юв, и только улыбался и
кланялся ей. - У нас не роскошно, и все же я постараюсь...
чего изволите?
Браун и Юв сели за столик.
- Как всем, - бутербродов и ninea, - сказала Юв. Кабачок
отозвался радостным гулом.
- Молодчина, Юв!
- А я думал, она обедает в самых роскошных ресторанах.
- Нет, тут что-то не то...
- Ах, черт! Ведь только и света в окошке, что телевизор...
- Не верится даже. Я непременно должен выпить с ней.
- И я...
Столик сразу же оказался плотно заставленным непочатыми
бутылками с пивом. Кто-то вырвал у хозяина кабачка полотенце.
Бутылки откупоривались, их горлышки тщательно протирались.
Десятки рук тянулись к Юв.
- Хоть полглотка, Юв!
- Во имя бессмертия труда!
- Из моей, Юв...
Браун настороженно посматривал вокруг, опасаясь оскорблений.
Но ни одного слова, которое могло бы смутить Юв, не услышал.
Она брала одну бутылку за другой, отпивала глоток или
просто пригубляла. Поднялся восторженный шум. Бутылки подхватывались
из ее рук и тут же без передышки высасывались с
наслаждением до капли.
- Будь здорова, Юв!
- За твое счастье, детка!
- За вашу удачу, капитан!
Долговязый парень в черной шляпе-цилиндре, с мотком веревки
на плече, смеялся, сверкая зубами и белками глаз:
- Юв Мэй, теперь мы узнаем все ваши мысли!
- Да, да, - радостно подхватили вокруг. - Узнаем, что у
вас на уме.
Юв смутилась - она не поняла шутки.
- Каким образом узнаете?
- Примета! - пояснил долговязый парень. - Мы пили после
вас из той же посуды. Ваши мысли передались нам, все до единой...
- Ну и что же? - заинтересовалась она.
- Юв Мэй выходит замуж, - громко, чтобы слышали все, объявил
парень в черном цилиндре.
- По любви, - добавил кто-то.
- И с благословения родителей.
- И вы на радостях предприняли эту прогулку.
Долговязый парень схватил валявшийся на полу длинный гибкий
прут с железным ершом на конце, опустился на одно колено,
поставил рядом вертикально прут с колючей шапкой и запел
чистым красивым тенором:
О улыбнись, красотка, мне
Зелеными глазами!
Хозяин кабачка пытался просунуться к столу, хотел что-то
предложить неожиданным посетителям. Его оттолкнули.
- Не мешай...
Юв не спешила уходить, хотя видела, что Брауну тут не
нравится.
- Правильно мы отгадали ваши мысли? - спрашивали ее.
- Нет, - ответила она, погрустнев. - Я смотрела на вас и
думала об отце.
Стало тихо.
- А кто ваш отец, где он?
- Он такой же, как и вы, а где... Вы скоро узнаете, - Юв
встала.
Их провожали не так шумно, как встретили. Задала им Юв
задачу, теперь будут гадать, кто ее отец. Пусть! Это лучше,
чем скабрезные разговоры в фешенебельных ресторанах.
Вдали вырисовывались горы, они были похожи на облака,
осевшие на землю и окутанные пылью. Слева раскинулись заводские
корпуса. Браун повернул в сторону, машина помчалась
берегом реки.
Они ездили без всякой цели, только чтобы убить время. В
городе зажигались огни. Близилась ночь. Браун вспомнил о пережитых
кошмарах, ехать домой не хотелось. Друзей, с которыми
можно бы провести время, у него теперь не было.
- Поедем ужинать в ресторан, - предложил он.
- Нет. Мы купим что-нибудь и поедем к тебе.
Руки его дрогнули. Он бросил руль и повернулся к ней.
Впереди, почти перед колесами, мелькнул лакированный бок машины.
Браун успел затормозить. Опасность миновала.
- Что ты сказала, Юв?
- Мы проведем вечер вдвоем. И мне не хотелось бы погибнуть
вместе с тобой под колесами, - она улыбнулась и погрозила
пальцем.
Он остановил машину у большого ярко освещенного гастрономического
магазина. Юв выскочила и, бросив на ходу: "Я скоро",
скрылась за стеклянной дверью. Браун вынул сигарету.
Юв скоро вернулась.
- Больше нам ничего не нужно, - сказала она, положив
свертки на сиденье.
- Теперь поедем?
- Да.
Но они остановились еще раз. Юв надо было купить что-то
для себя.
Наконец они приехали. Было около восьми, Браун включил
свет. Юв стала осматривать квартиру, чисто по-женски оценивая
ее достоинства. Браун сложил свертки на стол. Юв подошла
к зеркалу. Он сделал вид, что крадется к ней. Юв видела его
в зеркале и не оборачивалась. Он обнял ее, погладил волосы.
- Подожди! Мне надо принять ванну. Тебе тоже умыться...
Послушай, Реми, - Юв поправила волосы и остановилась в нерешительности.
- У меня ничего с собой нет. Дай твою пижаму.
Юв ушла. Браун наскоро умылся под краном и стал ждать.
Это было новое ожидание, совсем не похожее на то, которое он
переживал раньше, встречаясь с женщинами. Он сидел, охваченный
радостью, затем эта радость стала мучительной. Юв не
возвращалась долго. Вдруг ему показалось, что она убежала.
Он не выдержал, встал и открыл дверь в коридор. Послышался
шум воды.
Наконец Юв вошла, он нетерпеливо обнял ее и дернул пижаму
за рукава вниз. Куртка с непомерно широким воротом соскользнула
с покатых плеч Юв.
...Когда Браун посмотрел на часы, было двенадцать. Луна
висела где-то сбоку, и неживой зеленоватый свет косо падал в
окно.
Он включил настольную лампу, Юв проснулась.
- Не люблю луну, - сказал Браун. - Подсматривает...
Юв молчала. Он сидел рядом, положив ей на грудь руку.
- Я читала один роман о войне и о любви среди смертей, -
прикрыв глаза, сказала она. - Сначала я не поверила, что
можно любить по-настоящему когда рядом смерть. Думала: люди
просто пользуются остатком жизни и первой возможностью...
Нет, там была описана правда. Горе и страх не могут заглушить
любви.
- Любят пока живут.
- И живут, пока любят. Теперь я это знаю, - сказала она.
Юв опять уснула. Браун смотрел на Юв и думал.
"Значит, она счастливее меня. Она спокойна. Почему у меня
нет такого спокойствия, что еще может случиться?"
Губы Юв были полуоткрыты, она слегка улыбалась и в то же
время хмурилась - бровь подергивалась.
Браун вспомнил прошлую ночь. Сейчас было совсем не то, и
все же страх, непонятный и настораживающий, подкрадывался к
сердцу. Скорее бы прошла и эта ночь, счастливая, бессонная и
тревожная. Завтра он получит документы и снимет военный мундир.
КОРОТКИЙ РАЗГОВОР
- Сегодня профессор работает дома, - сообщил ассистент
Доминака, молодой человек с грустным лицом и рассеянным
взглядом темно-коричневых глаз.
Не следовало откладывать категорический ответ. Галактионов
подошел к телефону. Доминак отозвался сразу же.
Ассистент рядом. Неудобно вести разговор при нем - об
этом надо бы подумать, прежде чем снимать трубку.
- Господин директор, мне нужно сказать вам очень немногое,
но весьма важное. - Даниил Романович надеялся, что после
этих слов ассистент догадается уйти. Но не тут-то было!
Доминак пригласил Галактионова к себе. Говорил он торопливо
и, кажется, приветливо. Неужели надеется?
В назначенный час Даниил Романович подъехал к дому профессора
Себастьяна Доминака. Директор института жил в стороне
от деловой шумной части города. Сначала Галактионов расценил
это, как желание старого и не совсем здорового человека
уединиться в тиши для спокойной работы и отдыха. Но, открыв
дверь, он сразу же понял, что совсем с иной целью поселился
Доминак почти на самой окраине.
Известный ученый Атлантии, директор Международного геронтологического
института усиленно занимался частной практикой,
как самый заурядный врач. Конечно, в стране свободного
предпринимательства явление это обычное. Но Доминак не хотел,
чтобы о его делах на дому узнали ученые, стали писать
газеты. Нашлись бы такие, что осудили бы его, это те, для
которых цель жизни - наука. Пусть бы профессор Доминак делал
сложнейшие операции и получал за это деньги, соответственно
своим заслугам, опыту, званию. Но ведь он берется лечить и
туберкулез, и потливость ног, и венерические болезни, и астму,
и эпилепсию - все, с чем к нему приходят. Свою практику
Доминак не рекламировал. Достаточно таблички возле двери с
магически-притягательными словами "академик, профессор". Сюда
шла вся окраина города.
Это была единственная практическая работа, которой занимался
известный профессор и академик Атлантии, - не сложные
операции и научные опыты, а примитивное врачевание. Одна теоретическая
деятельность не давала достаточно денег.
Больных было много. Доминак забыл о часе, назначенном Галактионову,
он наскоро выслушивал больного, задавал два-три
вопроса, выписывал рецепт и получал деньги. Даниил Романович
увидел его сквозь стекло двустворчатой двери и решил подождать.
В приемной не было ни одного стула, ни одной табуретки,
даже вешалки не было. Голо, как в тюремной камере. Больные -
их оставалось человек пять - стояли, прислонившись к стене,
и смотрели в пол. Пожилая женщина с красными пятнами на лице
сидела у дверей, ее лихорадило. У окна, вцепившись лиловыми
руками в палку, еле держался на ногах старик. В середине
комнаты стоял маленький круглый столик, покрытый белой салфеткой,-единственная
мебель. На нем кучей лежали иллюстрированные
журналы, сверху - два одинаковые, с портретом самого
Доминака во всю обложку.
Заходя в кабинет профессора, больной передавал следующему
в очереди свою шляпу. Даниил Романович представил себе, что
тут творится зимой! Одежда сваливается в кучи, прямо на полу.
Какая уж тут санитария! Галактионов думал о Доминаке.
Ученый и католик теперь оказывался еще и дельцом, притом
очень опасным, потому что никакой врач не возьмется по-настоящему
лечить ото всех болезней. Это походило бы на знахарство.
Доминак вспомнил о Галактионове, глянул в дверь - там оставался
всего один человек, но это и был Галактионов. Доминак
смущенно спрятал глаза, и, казалось, они совсем исчезли
с его большого лица.
- Нет, знаете ли, никакой возможности поработать и отдохнуть.
Идут и идут...- начал он сбивчиво оправдываться. -
Долг врача, ничего не поделаешь, коллега. Вы давно пришли?
- Недавно.
- Очень хорошо, - но он, это было видно по его лицу,
чувствовал себя совсем не хорошо. - Надо помогать ближнему.
Я рад вас видеть.
- Я пришел к вам, господин директор, сказать...
- Прошу! - И Доминак пропустил вперед Галактионова.
Они вошли в кабинет - большую комнату со стеллажами, закрытыми
темной материей. На столе лежал фонендоскоп, раскинувший
упругие трубки.
- Так вот, господин директор, каков мой ответ...
- Ах, как устал я сегодня! - Доминак болезненно сморщился,
снял халат и подошел к креслу. - Поговорим сначала о
чем-нибудь другом. Садитесь.
В кабинете стояла старинная мебель, затянутая чехлами,
сам Доминак казался очень старым и больным. Когда он сел,
дряблые щеки его повисли и легли на отвороты пиджака.
"У него атеросклероз или стенокардия, - подумал Галактионов,
бросив взгляд на Доминака. - Сейчас он страдает. Ему
хочется разжалобить меня".
- О чем же нам говорить, господин директор?
Доминак протянул руку к столу, открыл коробку, достал какое-то
лекарство, приготовленное в виде шарика, и положил
его в рот.
- Как вы расцениваете препарат Шельбы?
- Не могу судить. Я не видел результатов.
- Их не будет, - сказал Доминак устало, но уверенно. -
Ведь это второй Броун-Секар. Тот сделал себе настойку из семенных
желез и помолодел. Но надолго ли? Скоро одряхление
пошло снова, уже катастрофически, и он умер.
- Шельба не повторяет Броун-Секара, - сказал Галактионов.
- Он идет своим путем, от своего препарата он добивается химической
функции.
- Это невозможно. И не нужно. Одно огорчение, я думаю,
помолодеть на короткое время. Старость неизбежна, только не
для всех она начинается в одни и те же годы.
Беседа шла вяло.
Доминак, склонив голову, смотрел на ноги Галактпонова. Он
еще не оправился от смущения. Научный разговор он завел для
самоуспокоения. После того, что Галактионов увидел в его
приемной, нельзя было сразу же разговаривать о предложении
Нибиша. Будь гостем Шельба или даже Мартинсон - это меньше
смутило бы Доминака.
- Профессор Мартинсон поставил новый опыт, - сказал Доминак.
- Да, собака с искусственным сердцем... Следовало бы широко
продемонстрировать этот опыт.
- Возможно. Как вы думаете, что практически могут дать
работы Мартинсона?
- Сейчас трудно сказать, - Галактионову хотелось как можно
выше поднять перед Доминаком значение опытев Мартинсона,
однако он остался очень сдержанным в похвалах. - Профессор
Мартинсон давно считает, что ритмическую деятельность сердца
нельзя объяснить неврогенной или миогенной теорией, - он не
отводит первенствующей роли ни элементам нервным, ни элементам
мышечным, короче говоря, он не входит в лагерь неврогенистов,
так же как и в лагерь миогенистов.
- Лагери! - качнул головой Доминак. - Всюду лагери. Зачем
делить так? Невозможно...
- В науке возможно, господин профессор, - возразил Галактионов.
- Мартинсон рассуждает так: если миогенисты и неврогенисты
до сих пор не представили убедительных доказательств
в свою пользу, то обе теории надо поставить под сомнение.
Пусть идет спор, но Мартинсон не хочет ждать его окончания.
Необъясненность причин ритмической деятельности сердца -
ведь даже трудно сказать, почему в конце концов оно перестает
работать, - сдерживает успешную борьбу врачей с возникновением
сердечно-сосудистых заболеваний, количество которых
угрожающе растет. И вот наш уважаемый коллега профессор Мартинсон,
человек простой, прямой во взглядах и немножко суровый,
предлагает при первых симптомах болезни сердца заменить
его искусственным, уверяя, что искусственное сердце даже надежнее,
оно не подвергается никаким болезням.
-Хм, без согласия больного?
- Это - детали, для ученого они не играют большой роли.
Важно - решение проблемы.
- Какие все смелые! - Доминак оживился, смущение прошло,
и появились признаки раздражения: отвислые щеки подергивались.
- Мой ассистент предлагает новый способ замены участков
кровеносных сосудов искусственными. Вам не кажется, господин
профессор, странным то, что в нашем институте все занимаются
не тем, чем нужно. Почти все, - уточнил он.
- Вне института ученый волен заниматься интересующей его
проблемой.
- Это меня не касается. Что мы даем общей для нас проблеме
- вот вопрос? Мы обязаны представить Международному конгрессу
геронтологов отчет и рекомендации, основанные на тщательном
изучении возможно большего числа престарелых и обобщения
прошлого опыта. Число долгожителей, макробиотов, не
так уже велико - около ста человек на миллион. Тем ценнее
будут наши исследования. Мы должны сказать свое веское, может
быть, решающее слово по поводу самых различных теорий и
гипотез, пытающихся объяснить причину старения организма.
Это относится и к так называемой теории интоксикации организма
продуктами обмена бактерий и веществ, и к коллоидной
теории с процессом конденсации протоплазмы, и к рацемизационной
гипотезе, объясняющей старение за счет снижения активности
ферментов. Все эти теории, по-моему, не состоятельны.
Я так же не считаю правильным утверждение Сенеки, что старость
сама по себе является болезнью. Это не болезнь. Но одряхление
неизбежно. Природа! - Он поднял указательный палец
и опустил.
Доминак говорил, вдохновляя себя. Долголетие он считал
явно наследственным признаком.
- Наш институт - благородное поле деятельности! - воскликнул
он рассерженно. - Но я боюсь, что мы не выполним возложенной
на нас, задачи. С горечью предстоит признаться перед
ученым миром в своей беспомощности. Мы как-то разобщены,
у нас нет целеустремленности в работе, хотя и есть прекрасно
составленные планы. Институт разваливается.
Конечно, вину он хотел бы свалить на Галактионова.
- Я тоже думаю, что получилось довольно эфемерное создание,
- согласился Даниил Романович, сдерживая улыб
...Закладка в соц.сетях
