Жанр: Электронное издание
vtorgysny
...ел на коричневую обложку
с незатейливым рисунком - три тоненькие березки возле ручья.
- На первых страницах для вас ничего интересного нет, -
листая альбом, говорил Галактионов. - Фронтовые дороги, моя
семья... А вот здесь - пожалуйста...
Оставив Коровина одного, он ушел в соседнюю комнату.
Встретились два русских человека в чужой стране, и обоим
неприятна эта встреча. И язык, родной с детства, оказался
нужным только для того, чтобы выразить взаимное озлобление.
Галактионов подумал еще: случается, сыновья, забывают
мать, но мать не может забыть сына, как бы ни был он плох...
Дверь была приоткрыта, и Макс слышал разговор Галактионова
с посетителем. Макс не знал русского языка, тем не менее
предугадывал, каков будет ответ профессора очередному посланцу
Нибиша. Когда Галактионов зашел в комнату, Макс, не
тратя времени попусту, предложил обдумать более серьезное
дело - поручить Гуго разыскать Кайзера.
- Вы хотите сцапать неуловимого для полиции бандита? -
удивился Даниил Романович.
- Он неуловимый потому, что полиция не хочет его ловить.
- Сегодня выяснится, стоит ли рисковать жизнью из-за Кайзера,
- сказал Галактионов и вернулся в первую комнату.
Коровин стоял над раскрытым альбомом и плакал. Он был
бледен, и веснушки чернели на щеках коркой. Как и следовало
ожидать, альбом лежал раскрытым на странице с фотографией
участников целинной экспедиции вместе с шофером Дмитрием Коровиным,
упорно отказывавшимся назвать свое отчество.
- Выходит, вы действительно встречали моего сына, - выдавил
Коровин. - Что он, где?
- Если вы хотите, то можно поговорить об этом после, когда
у меня будет свободное время, - сказал Галактионов, закрывая
альбом.
Макс смотрел на двух русских иничего не понимал.
Почему этот пожилой человек, не стыдясь, плачет? Ведь он,
кажется, угрожал Галактионову?
Есть пословица: "Не тот силен - кто сразу кричит, угрожая,
а тот, кто молчит, раздумывая"...
Профессор и шофер сели в машину и уехали. Коровин, понурив
голову, тихо пошел по тротуару. Перед ним остановился
молодой человек с модными усиками и приподнял шляпу:
- Мне нужно поговорить с вами. Вот отличное местечко! - И
указал на открытые двери кафе.
Оттуда они вышли через полчаса, обменявшись шляпами. У
Гуго на левой руке висело светлое пальто, правой он поддерживал
посланца Нибиша.
ОН ДОЛЖЕН ЖИТЬ
Оставив Брауна под наблюдением помощников и Эрики Зильтон,
профессоры собрались в соседней комнате на консилиум.
Это был необычайный консилиум. Речь шла не о больном, которому
угрожает смерть, а о человеке, который был мертв, -
теперь ему возвращена жизнь, но надолго ли?
У Галактионова за эти два дня осунулось лицо, впервые он
заметил, что сдают нервы, но он старался быть хладнокровным.
- Дорогой коллега, - сказал он, обращаясь к Мартинсону. -
Если бы не ваши многочисленные опыты по оживлению сердца,
все наши усилия ни к чему бы не привели.
- Да, пожалуй, - согласился Мартинсон. - Однако самое
главное - все-таки мозг, роль облучения. Но не будем сейчас
тратить времени. Важно выяснить - сумеем ли мы теперь уже
просто больного человека поставить на ноги. От этого зависит
многое... Будем откровенны, как всегда. Прогноз, если не
безнадежный, то очень серьезный. Ваше слово, дорогой коллега.
И Галактионов подтвердил, что надежды на выздоровление
Брауна очень мало. Правда, благодаря облучению удалось возобновить
дыхательные функции тканей мозга, активизировать
энзимные системы. Но слишком поздно пришлось начать мероприятия
по оживлению организма в целом. Есть опасение, что идет
процесс необратимых изменений в структуре тканей мозга, они
будут прогрессировать, а это в любую минуту может парализовать
деятельность жизненно важных органов, того же сердца.
Арвий Шельба, утративший в эти дни присущее ему добродушие
беспечного человека, вскочил с кресла и воскликнул:
- Черт меня возьми вместе с папой римским! Неужели я до
сих пор занимался не тем, что нужно было делать? И неужели
ничего не могу предложить в такой критический момент?! - Он
по привычке взъерошил волосы, потом гордо приподнял голову и
закинул руки за спину. - Нет, друзья, у меня есть серьезное
соображение. Организм Брауна не нуждается в омоложении, это
так. Но изобретенный мною препарат содействует в высшей степени
повышению жизненного тонуса, это проверено. Почему бы
нам не испробовать? Тем более что препарат абсолютно безвреден.
- Вы правы, - Галактионов протянул руку Шельбе. - Если мы
знаем, что Брауну, несмотря на все наши усилия, все равно
угрожает неизбежная смерть, мы обязаны дать ему возможность
говорить. Пусть эта вторая его жизнь будет очень короткой,
но нужно, чтобы он почувствовал себя в этой жизни человеком
святого долга...
- Но прежде всего ему нужен покой, - сказал Шельба. -
Иначе нет смысла применять мой препарат.
- И ни в коем случае нельзя впускать к нему эту красавицу,
- сказал суровый Мартинсон. - Невеста она или жена - все
равно нельзя, как бы она ни просила.
- Согласен, - кивнул головой Галактионов. - Итак, в нашем
распоряжении еще один, вернее, только один день.
Раздался легкий стук в дверь. Галактионов, подойдя, открыл
ее и увидел Макса. Вернувшись, он сообщил Мартинсону и
Шельбе:
- Профессор Доминак прошел в свой кабинет.
Доминак несколько дней не появлялся в институте и, казалось,
забыл, что является его директором.
- Мы должны пойти к нему, - Мартинсон поднялся с кресла.
- Но, разумеется, не для того, чтобы говорить о Брауне.
- Не поставить ли перед ним вопрос прямо, - сказал разгорячившийся
Шельба, - с нами он или против нас?
- Не будем торопиться, - возразил Галактионов. - Раздоры
сейчас ни к чему, они только помешают нам. - Он чувствовал,
что не для философских разговоров соизволил явиться в институт
Себастьян Доминак.
- Идемте, идемте, - горячился Шельба. - Если потребуется,
я скажу ему прямо...
Втроем они вошли в просторный кабинет директора. Окна были
плотно закрыты шторами, в сумраке желтела лысина Доминака,
склонившегося над письменным столом.
- Мы к вам, господин директор, - сказал Шельба, выступив
вперед.
- Садитесь, пожалуйста. - Но так как при этих словах Доминак
сам встал, то никто не сел. - Я сам хотел вас пригласить.
Есть очень важное сообщение. - Доминак, как всегда,
смотрел не в лица, а на ноги тех, с кем разговаривал. - Правительство
приняло решение, признало нежелательным размещение
института в нашей стране. Причины известны. Правительство
санкционировало предание суду профессора Галактионова. За
что - вам тоже...
- Вы считаете это правильным? - перебил его Шельба.
Доминак не ответил. Он вдруг сел и обхватил свою большую
гладкую голову руками.
- Господа, я узнал страшную новость. Профессор Галактионов,
вам лучше бы выйти... Впрочем, все равно... Я только
прошу вас, господа, не говорить пока никому, Дело в том...
Дело в том... Мы накануне войны, и, возможно, завтра наши
народы, профессор Галактионов, будут врагами; следовательно,
и мы с вами.
Для самого Доминака эта новость, видимо, была потрясающей.
Разговоры о войне шли давно, к ним привыкли, как к любой
трескотне газет. Неожиданным явился угрожающий поворот
от разговоров к делу, поставивший всех в Атлансдаме, в том
числе и Доминака, перед лицом опасности. Доминак, казалось,
еще больше постарел, сразу же обессилел.
Галактионов как можно спокойнее сказал:
- Мы с вами, профессор, давно противники, противники в
науке. Но не враги, чтобы браться за оружие.
- Мой долг, мои чувства патриота, - склонив голову, тихо
проговорил Доминак, - повелевают мне быть вместе с народом.
- А ваш народ хочет войны? - шагнул к столу Мартинсон. -
Я знаю: мой народ не хочет и не будет воевать. Мы трое, - он
указал на Шельбу и Галактионова, - остаемся друзьями,, будем
работать во имя жизни. Вам не удастся судить Галактионова.
Скоро мир услышит имена преступников.
Мартинсон, насупив седые брови, повернулся и пошел к двери.
Шельба поклонился Доминаку, проговорил с язвительностью:
- Передайте вашему правительству и всем ученым благодарность
за гостеприимство.
Галактионов не обмолвился ни словом. Он думал об одном:
"Нельзя терять ни минуты. Этот день решает все..."
Закрывая дверь, они услышали возглас Доминака, прозвучавший
слабо и растерянно:
- Господа, подождите, я не хотел...
Но они, не задерживаясь, прошли в лабораторию.
Эрика Зильтон доложила, что Браун хочет видеть профессора
Галактионова и говорить с ним. Но когда Даниил Романович вошел
в палату, Браун уже спал - напряжение, потребовавшееся
для разговора с Эрикой, сильно утомило его.
- Дорогой друг, - обратился Галактионов к Шельбе. - Приступайте
к делу. Сейчас вся надежда на ваш препарат.
- Если это не поможет, - задумчиво проговорил Шельба, -
то я откажусь от звания профессора и попрошусь к вам в ассистенты.
- Идите, профессор. Он должен жить.
Через час Браун проснулся. Взгляд его был осмысленным,
почти ясным. Галактионов не разрешал ему говорить, он сам
задавал вопросы и просил отвечать на них коротко.
- Капитан Браун, вы слышите меня?
- Да.
- Вы помните, что с вами произошло?
- Я вспомнил...
- Вам рассказывала Эрика Зильтон о себе?
- Да.
- И о Гуго?
- Да.
- Вы знаете, за что вас убили?
- Я понял все.
- Меня обвиняют в убийстве, моей Родине угрожают войной.
Нужно сказать правду.
- Я понимаю...
Мартинсон, стоявший рядом с Галактионовым, прошептал ему:
- Скажите всю правду о состоянии его здоровья. Он должен
знать, чтобы рассчитать свои силы.
Галактионов кивнул головой и снова обратился к Брауну:
- Вы смелый, честный человек. Но вы многого не знали в
жизни. Вы прожили тридцать лет. Не скрою, что ваша вторая
жизнь может продлиться всего тридцать часов. Вас не пугает
это?
Браун промолчал.
- За эти тридцать часов, - продолжал Галактионов, - вы
сможете совершить такой подвиг, который человечество никогда
не забудет. Мы вернули вам жизнь, но вы вправе распоряжаться
ею, мы не вынуждаем вас поступать вопреки вашему желанию. Мы
бессильны продлить вашу жизнь на годы и десятилетия, как это
хотелось бы вам и нам. Но вы можете словом правды продлить
жизнь миллионам людей.
- Да, да, - сказал Браун. - Я хочу попробовать сесть.
- Попробуйте.
Браун поднял забинтованную голову, уперся руками о постель
и сел. Тело оказалось послушным - как хорошо! Он попытался
встать на ноги. И - встал. Держась за спинку кровати,
он сделал неуверенный шаг, еще один. Посмотрел в окно, оно
было прикрыто тонкой занавеской, щедрый свет летнего солнца
проникал в комнату. Как приятно ощущать солнечное тепло, как
желанна и дорога жизнь! Он шагнул к окну, протягивая руки и
ловя солнечные лучи, и чуть не упал пошатнувшись.
- На первый раз довольно, - сказал профессор. - Лежите и
отдыхайте. Сейчас придет к вам Гуго, он расскажет о Кайзере.
ЧТО МОЖНО СДЕЛАТЬ ЗА 30 ЧАСОВ ЖИЗНИ
Рассказ Гуго вызвал воспоминания о человеке, который
гнался за Брауном на автомашине до цветочного магазина. Временами
оборачиваясь, Браун мельком видел его лицо, но не запомнил.
Только глаза, вернее один глаз, отчетливо белеющий
за стеклом, всплыл в памяти.
"Так вот кто был наемным убийцей! - с обидой и злобой подумал
Браун. - Меня, капитана Брауна, убили по-бандитски. А
за что?"
Он догадался, по чьему приказу было это сделано. И понял,
почему: еще одна деталь всплыла в памяти. Месяц назад он
провожал на родину близкого друга, офицера, уволенного из
армии по болезни. Браун на аэродроме просил его передать
привет отцу и матери, сказал, что там, на родине, Роберта
(так звали офицера) засыплют вопросами: всем интересно
знать, как тут идет жизнь, какова служба в штабе. Роберт
возразил: пожалуй, он не сможет удовлетворить это любопытство.
И пояснил: при увольнении он подписал бумагу, содержавшую
перечень тем и вопросов, которых не следует касаться в
разговоре.
"А ведь мне такой бумаги не давали подписать! - вспомнил
Браун. - Что же это означало? Да только то, что они были
вполне уверены в моем гробовом молчании". Нахлынувшая ненависть
обессилила его, мысли спутались.
Тридцать часов отпущено ему на вторую жизнь, одни сутки!
Так сказал профессор, и ему надо верить.
Что можно успеть сделать за это короткое время, зная наперед,
что смерть неминуема. Голова раскалывается от боли...
"Я могу думать, не перенапрягаясь, - иначе сразу наваливается
чернота и душит, - осторожно размышлял Браун. - Могу
говорить, немного и тихо. И только. Что я в силах сделать?
Положение безвыходное..."
Опять слабость сковала его тело и закружилась голова. Он
забыл, что говорил профессор о словах правды. Вспомнилась
Юв.
"Где она? Надо непременно повидать ее. Юв не приходит. Не
знает ничего или ее не пускают? Ей трудно жить, ей будет
очень трудно жить. Надо что-то сделать для нее, но у меня
ничего нет.
Может быть, нам обвенчаться? Отец обещал, если я женюсь
по его согласию, выделить мне полмиллиона. Пусть эти деньги
будут Юв, а мне ничего не надо... Но как это сделать? Обязательно
ли быть в церкви или можно вызвать священника сюда? И
главное - надо согласие отца, надо разговаривать с ним, он
захочет увидеть Юв. Можно вызвать его телеграммой... Глупо -
отец может не согласиться, узнав, в чем тут дело. Глупо думать
перед смертью о женитьбе. Деньги не принесут радости
Юв, я знаю. Деньги, деньги... К тому же ее отцу угрожает
смерть. Что с ним сейчас? Я совсем забыл о нем. Но что я могу
сделать, кому сказать? И кто поверит мне? О, я хорошо
знаю, что это не так просто..."
Сознание бессилия опять ослабило его. Браун забылся на
несколько минут. Эрика, войдя с букетом, постояла возле кровати,
прислушалась - он дышал спокойно. Эрика положила букет
на столик и вышла.
Когда он проснулся, букет цветов обрадовал его, как обрадовало
бы появление самой Юв. Он взял цветы - и увидел привязанную
к букету записку. Буквы то сливались, то, приплясывая,
перевертывались. Браун прочел с трудом:
"Дорогой мой Реми! Меня не пускают к тебе, но мы непременно
увидимся. Верь профессору, мой любимый. Твоя Юв".
Ему представилось: он под руку с Юв входит в церковь,
полную торжественности и таинственности, слабо освещенную
свечами. Он никого не пригласит. Будет только мать Юв, ее
близкие и родные.
Вот они подходят к алтарю, где их ожидает священник.
"Рабелиус!" - вдруг вспомнил Браун, и сразу же картину
бракосочетания, полную торжественной святости, заслонило худенькое
личико Эрики Зильтон, стыдливое и мокрое от слез.
Она сидела вот здесь и рассказывала о Рабелиусе, как он оскорбил
ее...
Нет, Браун не пойдет в церковь, он не хочет, чтобы Рабелиус
брал за руку Юв, смотрел на нее, благословлял их. Надо
выбросить мысли о церкви, не стоит тратить времени на нее. И
вообще, как глупо думать о женитьбе. Ведь скоро снова
смерть...
Мысль о неизбежной смерти вызвала сожаление, что он не
дома, на родине, а в Атлантии.
"Пусть меня отправят самолетом на родину. Лучше там умереть.
Может быть, я успею повидать отца и мать, проститься с
ними. Меня похоронят на родной земле. Все-таки легче старикам.
Да, хочу умереть на родине... Надо бы сказать отцу,
пусть не морочит людям головы крепостью своих антиатомных
убежищ и дополнительными фильтрами; хватит наживать на обмане
деньги. Пусть на склоне лет своих живет честно. А сколько
осталось жить им? Война перекинется и на родину. Да, да,
война, о которой говорил Фромм. О войне сказал профессор.
Могут ли быть счастливы мои родные, Юв, ее мать и отец, если
начнется война?"
Мысль эта отстранила все другие мысли. Он предчувствовал
назревающую катастрофу. Война может возникнуть в любую минуту.
Может быть, сейчас уже по приказу Фромма подвешиваются
атомные бомбы к самолетам. Их сбросят, а в ответ сразу же
полетят ракеты еще большей разрушительной силы. Что стоит
одна человеческая жизнь, когда весь земной шар...
"Вы должны совершить подвиг", - вспомнил он слова профессора.
Взглянул на записку Юв: "Верь профессору".
У Брауна возникла непривычная мысль о необычном подвиге -
каждый военный мечтает о подвиге, но не о таком...
Как совершить этот подвиг?
Он может говорить, и его речь можно записать на пленку.
Но голос его ослаб и стал, вероятно, неузнаваемым. Нет, магнитофонная
лента, как и патефонная пластинка, в таком серьезном
деле не годится.
Выступление на митинге, на каком-нибудь многолюдном собрании?
Никогда в жизни он не произносил речей, да и не было
сейчас сил для этого.
В палату вошел низенький курчавый человек, вероятно, помощник
профессора. В руках он держал шприц. Это он сделал
укол, и Браун скоро почувствовал себя значительно лучше. И
сейчас рад был его приходу.
Сделав укол, человек сказал:
- А сейчас придет ваша невеста.
Юв! Она была удивительно красива в широком белом халате,
накинутом на плечи.
Она села на край кровати. Вдруг он приподнялся с постели,
схватил ее за руки.
- Юв, нельзя терять ни минуты. Дайте мне скорее одеться...
Она положила ему на лоб руку.
- Реми, тебе надо лежать. Меня впустили с условием, что
ты будешь вести себя спокойно.
- Нет, нет, - протестовал он. - Время, время, уходит!
Дайте мне костюм. Мы едем сейчас же...
- Куда?
- Ты повезешь меня в студию. Да-да, я хочу выступить.
Чтоб все видели и слышали...
Он говорил горячо, громко. Вошел Галактионов. Шельба сказал:
- Он придумал очень хорошую штуку - выступить по телевидению.
Это было бы здорово!
- И вы полагаете, что это разрешат? - усомнился Галактионов.
- С этим и на порог не пустят.
Браун слушал их, сжимая руку Юв. Слова профессора повергли
его в уныние. Он понимал, что не простое дело говорить
перед всеми телезрителями Атлансдама.
- Юв, - тихо спросил он, - ты не можешь помочь?
Она отрицательно покачала головой.
- Предоставьте это мне, - стал горячо убеждать Галактионова
Шельба. - Я когда-то умел улаживать дела. Не улыбайтесь
скептически, коллега. Жильмаро - не Доминак. Директора телецентра
и его компанию я немного знаю.
- Если бы это удалось, лучшего и не придумать, - сказал
Галактионов. - Желаю вам успеха. Мне, конечно, ехать йельзя
- мое появление может испортить все дело. Кроме того, я дал
подписку - находиться только на квартире и в институте. Я
сяду к телевизору, буду обдумывать свою речь на суде и ждать
вашего выступления, капитан Браун.
- Господин профессор, - воскликнул оживившийся Браун, -
только бы мне удалось сказать свое слово, клянусь, вам не
придется идти в суд, никто волоса на голове вашей не тронет.
Брауну принесли его одежду - военный костюм. Голова его
была забинтована, фуражку удалось одеть с трудом. Он хотел
быть в парадном костюме, в котором ехал на встречу с невестой.
И когда он встал рядом с Юв, лицо которой было и печальное
и торжественное, вспомнились недавние мечты о венчании
в церкви. И он почувствовал, что именно сейчас прочнее
брачных уз, освященных церковью, соединились их судьбы и пути
в жизни, как бы ни была для него жизнь коротка, прекрасна,
тяжела - все равно навсегда,
МАШИНЫ ИДУТ ВВЕРХ КОЛЕСАМИ
Шельба сидел рядом с Максом. Браун нолулежал на заднем
сиденье, рядом была Юв. Обернувшись, Шельба сказал:
- Вы слишком много говорили и волновались. Сейчас, пока
едем, постарайтесь ни о чем не думать.
Телецентр находился за городом. Чтобы проехать туда на
машине, требуется минут двадцать. Но кончился рабочий день,
улицы были запружены автомашинами, они задерживались перед
светофорами, и на вынужденные остановки уходило много времени.
Браун отдыхал, откинувшись на сиденье. Все решено, и все,
кажется, продумано. Только бы хватило сил!.. Он видел себя в
зеркале, укрепленном впереди машины. Тот же Браун в отлично
сшитой форме с погонами капитана, то же лицо, только без
здорового румянца, - все, знающие его, непременно убедятся,
что это именно он.
Беспокойство доставляла фуражка, никак не желавшая держаться
на забинтованной голове, - она то и дело сползала.
Браун не чувствовал ее на голове и часто брался рукой за козырек.
У очередного светофора машина остановилась, скрипнув тормозами
и присев. Браун качнулся вперед, фуражка сползла на
лоб. Браун потянулся рукой, чтобы поправить ее. Но рука на
половине пути вдруг изменила направление, и Браун ухватил
себя за правое ухо. Удивленный и раздосадованный своей неловкостью,
он повторил попытку, но на этот раз поймал свой
нос. Это могло показаться забавным, если бы он не помнил,
как в его глазах неожиданно переворачивался вверх ногами
профессор. Браун закрыл глаза. Когда он снова открыл их, то
сквозь стекло увидел людей, медленно идущих по тротуарам.
Мелькали вывески кафе и ресторанов. Люди заходили в двери
или рассаживались на легких стульях прямо на тротуаре, под
натянутым тентом, чтобы выпить прохладительного. Слева проносились
встречные машины. В иных местах над улицей висела
дорога электрички, мелькали вагоны. Громадный город был полон
движения и грохота. Гром подействовал на Брауна угнетающе,
опять в глазах начала мелькать какая-то чертовщина. Вот
навстречу мчится огромный грузовик, кузов его заполнен ящиками,
они возвышаются над кабиной. Кажется, автомашина, управляемая
Максом, нацелена прямо на этот грузовик. Ни тот,
ни другой водитель не отворачивает. Вот между радиаторами
осталось пространство в пять метров, два метра. Столкновение
неизбежно! Грузовик вдруг на полном ходу переворачивается,
колеса крутятся вверху, и над ними черное, блестящее, как
асфальт, небо...
Браун, кажется, даже вскрикнул и плотнее прижался спиной
к сиденью.
Но не слышно грохота ящиков, скрежета железа, грузовик
бесшумно исчез где-то слева, а машина, управляемая Максом,
не вздрогнув, плавно продолжала катиться по черной блестящей
глади улицы.
Шельба видел в зеркале угловатые движения руки Брауна,
заметил мелькнувший в глазах испуг и подумал:
"Нарушения в области мозга, особенно мозжечка, очень
серьезны".
Еще одно обстоятельство вызвало удивление Брауна. Все горожане
носили траурные одежды. Он не заметил ни на одной
женщине красного, голубого или зеленого платья - все были в
черном или сером. Не видел ни одного зонта яркой раскраски.
"По ком этот траур? - подумал он. - Может, началась война,
и эти женщины все стали вдовами. Вероятно, так и есть,
потому что не умолкает гром военных маршей, Надо спросить об
этом Юв.
Он повернулся к ней и увидел, что Юв тоже в трауре. До
сих пор он смотрел ей только в лицо и на одежду не обратил
особого внимания. Теперь он видел серое платье с черным воротничком,
серые чулки и черные туфли. "В чем дело? - удивился
он. - По мне еще рано носить траур. Может быть, погиб
ее отец?".
- Юв, - спросил он, наклонясь к ней. - Зачем ты надела
все черное?..
Она осмотрела себя, потом перевела ничего не понимающий
взгляд на него.
- Черное? - и показала пальцами на свой воротничок. - И
это черное?
- Вот именно.
- Это красное, - сказала она. - Тебе так кажется, Реми, -
у тебя, должно быть, не в порядке зрение. Ты отдыхай, не
утомляй себя.
Он перестал различать цвета - вот в чем дело. Конечно,
никто не носит траура. Он заметил, что многие люди на тротуарах,
одетые в черное, улыбаются, пьют пиво, разговаривают,
ожесточенно жестикулируя. Одна сценка показалась ему даже
забавной. Машина стояла перед светофором. Сбоку на тротуаре
возле кафе мужчина пил портер прямо из горлышка бутылки. Он
так закинул голову, что вдруг перевернулся вверх ногами. Но
не упал, а вскинув ноги, как при стойке на брусьях, продолжал
тянуть портер; темная, пенистая влага катилась струйками
вверх. Опорожнив бутылку, мужчина встал на ноги, вытер платком
усы и щеки, подал бутылку в раскрытое окно кафе и пальцем
показал, что хочет выпить еще одну.
Все это заставило Брауна призадуматься, хватит ли у него
сил на выступление? Вообще-то он чувствовал себя неплохо,
головные боли после второго укола не мучили, только со зрением
было явно неблагополучно.
Машина мчалась дальше. В ущельях улиц темнело. Скоро
зажглись огни. Впереди над улицей висела ажурная воздушная
дорога. По ней неслись вагоны. Дорога надвигалась, машина
уходила под нее. Браун приподняв голову, следил за вагонами.
Его не удивило,, когда весь состав перевернулся. И все же он
вздрогнул и посмотрел на Юв. А она даже не посмотрела на
воздушную дорогу и движущийся странным образом электропоезд.
"Все это мне только кажется, не надо придавать значения,
- успокаивал он себя. - Нужно беречь силы".
Машина вышла на набережную. В неширокой речке, стиснутой
гранитными берегами, в невероятной глубине отражалось вечернее
небо. Против течения тихо плыл маленький белый теплоход.
Впереди и с боков его не было волн, лишь за кормой они вздымались
пологими перекатами. Теплоходик четко отражался в воде
- казалось, плыли в совершенно прозрачной воде два одинаковых
теплохода, слепившиеся днищами. Они менялись положениями.
Порой теплоход переворачивался и плыл, видимый под водой,
а его отражение скользило поверху.
Браун так и не мог понять, который же теплоход настоящий.
А высокие дома по ту сторону набережной качались, ложились
плашмя, переворачивались. Вот-вот повалятся в реку, поднимут
фонтаны брызг. Но зеркальная гладь воды оставалась спокойной.
Город кончился. Машина мчалась без остановок. Во все стороны
простиралась равнина, исчезавшая в сумерках. Скоро показалась
вышка телецентра - она угадывалась по светящимся
лампочкам, а затем на фоне темнеющего неба проступили штрихи
линий, образующих треугольники, ромбы, трапеции, заключенные
в высокую точно вычерченную пирамиду. В глазах Брауна вышка
шаталась, как мачта корабля в сильную бурю, порой кренилась
так, чт
...Закладка в соц.сетях
