Жанр: Электронное издание
vtorgysny
... и покачала головой:
"Нет, Реми. Очень рано говорить об этом. Мы еще мало знаем
друг друга, и мне кажется, что мы разные люди. Останемся
лучше друзьями".
Что значит - разные? Может быть, Юв имела в виду, что они
имеют разное подданство? Но это не препятствие. Ведь они оба
католики. Или намекала на то, что Браун сын богатых родителей?
Но это как раз и хорошо для Юв, которая - он точно знал
- живет совсем не так роскошно, как об этом думают. Кто откажется
от богатой жизни? А если ей неприятны привычки избалованных
богачей, то у Реми Брауна нет этих привычек, не успел
приобрести. Отец его, инженер, только недавно разбогател
на изобретении, принятом военным ведомством.
Браун пытался уверить, что эта разница несущественна -
была бы любовь.
Мэй только грустно усмехнулась: "Вы неправильно понимаете
меня, Реми. Мы действительно разные люди..."
Может быть, она говорила о разнице взглядов на жизнь, на
будущее? Мэй отказывалась от объяснений. Он опять доказывал,
что может поступить так, как ей угодно. Если нужно, он уйдет
в отставку - служба в штабе ОВОК его мало интересует, даже
тяготит. Можно уехать на его родину. Он будет помогать семье
Юв. Он может остаться здесь и постарается сделать военную
карьеру, будет потом полковником или даже генералом - тем
более, что заслуги отца в военном деле штаб высоко ценит.
Юв не хотела даже разговаривать об этом. И тогда Браун
решил, что она просто равнодушна к нему. В последнее время
Мэй под разными предлогами избегала встречи с ним.
Сегодня он увидел Мэй. Юв шла торопливо и как будто крадучись,
то и дело поправляла низко опущенную шляпку, бросала
взгляды по сторонам. Она даже не подняла головы, чтобы
взглянуть на номер дома, смело и быстро вошла в дверь, и ее
каблучки застучали по лестнице. Кто живет в этом доме? К кому
могла ходить Юв?..
Возвращаясь в штаб, Браун поехал по той же улице и увидел
на тротуаре, вблизи дома, в котором полчаса назад была Мэй,
полицейского; он прохаживался взад и вперед, помахивая дубинкой.
Браун остановил машину и подошел к нему. Полицейский
козырнул капитану. Браун показал документ офицера штаба и
попросил полицейского назвать, кто живет в этом доме. Тот
стал перечислять жильцов. Русский профессор Галактионов заинтересовал
капитана больше всех. Поблагодарив полицейского,
Браун поехал к штабу, размышляя о том, зачем понадобился Юв
русский профессор. Он знал о Галактионове по газетам, знал,
что маршал Фромм настаивает на закрытии института, в котором
работает этот профессор. А в штабе знали об ухаживании Брауна
за Мэй. Что может подумать о нем маршал Фромм, когда узнает
о посещении профессора Ювентой Мэй? И что должен думать
на этот счет сам капитан Браун?
"Юв не ответила на вопрос, зачем она сюда ходила. Значит,
тут что-то неладно..."
Браун остановил машину возле штаба, вошел в вестибюль.
Сегодня в семь вечера должно состояться краткое, но очень
важное совещание. Без пяти семь капитан был уже в приемной
перед кабинетом начальника штаба. Он приготовил бумагу, осмотрел
авторучку. На обязанности Брауна лежало вести запись
всех совещании у начальника штаба. Приемную заполняли офицеры.
Генералы и полковники - начальники отделов проходили в
кабинет.
Браун занял свое место - за маленьким столиком, придвинутым
вплотную к большому, как полигон, столу начальника штаба.
Сходство стола с полигоном усиливали письменные принадлежности
Фромма: пресс-папье в виде танка, чернильный прибор
в виде двухмоторного бомбардировщика, вместо моторов - чернильницы;
цветные карандаши торчали из жерла миниатюрной
пушки. Со стены над столом нависали флаги шести наций, объединивших
свои войска под одним командованием для целей самообороны.
Фромм поднялся из-за стола. Высокий, стройный, он молча
осмотрел собравшихся, как будто пересчитывал их. У него, казалось,
совсем не было губ - только разрез плотно сомкнутого
рта. Безукоризненный пробор коротко остриженных волос. Щеки
гладко выбриты. Круглые серые глаза смотрят не мигая, в них
переливается пламя гордости и властной силы, требующей беспрекословного
подчинения.
Фромму, кажется, не было и пятидесяти. Среди штабистов
ходило много разговоров о его головокружитель,ной и завидной
карьере. Причину искали в родстве с видными правительственными
деятелями, в поддержке магнатов военной промышленности,
но если бы довелось самому Фромму доказать несостоятельность
этих поисков, то он сделал бы это легко - достаточно перечислить
все награды, которых он удостоен за боевые подвиги в
воздухе и на земле.
- Господа генералы и офицеры, - сказал главный маршал
ровным голосом, но не без торжественности и о заметной ноткой
недовольства. - Я ознакомился с работой штаба. Все ясно.
Это не военный штаб, а огромная канцелярия, выпускающая массу
бумаг, читать которые ни у кого не хватит времени. Штаб
утратил организующую военную силу, не способен чувствовать
учащенного пульса времени, занят не тем, что требует обстановка,
интересы нашего содружества наций. Надо сократить
штаты, сделать штаб мобильным.
После войны я непременно ушел бы в отставку, если бы видел
впереди только возню с бумагами и заботу о холостых патронах
для маневров и тактических учений, Но я увидел другое.
И уверен, что нужен здесь, как человек действия, нужен прежде
всего славным атлантам, чье государство возникло и крепло
под звон мечей, у которых и теперь оружие - такая же неотъемлемая
часть хозяйства, как орудия сельского труда и механизмы
промышленности. Эта нация немыслима без оружия, оно
предопределено ей самим богом. Ее постигали неудачи, но оня
и закалили, зажгли неукротимое стремление доказать в конце
концов мощь и превосходство своего оружия. Это воодушевляет
другие нации содружества, вселяет веру в свои силы и в нашу
общую победу.
Фромм воодушевлялся. Отдав должное атлантам, он сказал
несколько благодарных слов о каждой нации содружества и перешел
к основному пункту своей речи - изложению понятия "самооборона".
- Поскольку нам известен противник в будущей войне и
столкновение с ним неизбежно - не сегодня, так после, - то
сокрушительный внезапный удар по нему с применением новейшего
оружия огромной разрушительной силы, каким мы располагаем,-
явится не чем иным, как нашей обороной. Мы живем в относительно
мирное время. Но так же правомерно сказать, что
наше времяотносительно военное: после окончания второй мировой
войны боевые действия не прекратились повсеместно, они
вспыхивают то в одном, то в другом районе земного шара. Противостоящие
стороны в этой, я бы сказал, странной войне, характерной
спорадическими боевыми действиями, определились
довольно четко, и мы знаем свое место, свою решающую роль.
Не напоминает ли это состояние такой период прошлой мировой
войны, когда воюющие стороны - и та и другая - занимали оборону
и вели активную разведку? Безусловно, нынешнее положение
на земном шаре очень похоже на такую военную ситуацию.
Но если одна из сторон вдруг наносит сокрушительный удар, -
разве это она делает не для своей обороны? Абсолютная, окончательная,
верная оборона может быть обеспечена тогда, когда
нам никто не сможет угрожать. Я - за такую оборону.
Браун торопливо записывал слова Фромма, произносимые с
жаром, не успевая обдумывать их смысла. Однако кое-что ему
показалось сомнительным. Пусть военный до мозга костей Фромм
понимает термин "оборона" именно так, но кроме Фромма есть и
еще немало умных людей, есть правительства, которые обязаны
думать о своих народах. Вряд ли первый удар может быть и
последним - сокрушающим врага, пусть в этот удар будет вложена
сила всех разрушительных средств войны. Скорее всего за
первым же ударом последует ответный. Что же произойдет тогда?..
Но времени у Брауна для размышлений на эту тему не было:
успевай записывать.
- Наша задача состоит в том, - продолжал главный маршал с
необычайным подъемом, - чтобы выполнить свой долг, выдержать
испытания по законам борьбы, предписанным творцом всех миров,
не щадить ничьих жизней во имя сохранеиия цивилизации и
жизни наших наций, вернее - цвета наших наций, опоры наших
государств. Ближайшая задача состоит в том, - чеканил он как
приказ, - чтобы пересмотреть наши планы. Они должны быть
разработаны в соответствии с изложенным мною понятием обороны.
Мы не можем ждать, пока провидение дарует нам полную победу.
За работу, господа генералы и офицеры!
Фромм опустился в кресло. Никаких выступлений и обмена
мнениями не последовало. После гробового молчания во время
речи главного маршала все вдруг задвигались, заулыбались и
начали кивать друг другу, а потом, как по команде, устремились
к Фромму, чтобы выразить свое восхищение речью, его
умом и прозорливостью. В кабинете наступило великое оживление.
Словно тут до сих пор все умирали от скуки и безделья и
наконец-то увидели впереди нечто счастливое и радостное,
служить чему - высшее назначение человека.
Обступив Фромма, генералы и офицеры наперебой говорили
слова признательности, восхищения и удовлетворения. Он не
улыбался, принимая все как должное, с суровым лицом; эта суровость,
по его мнению, лучше всего должна была свидетельствовать
о его военном гении.
Но как только все стали выходить из кабинета, возгласы
восхищения сразу же смолкли, а на лицах офицеров, в особенности
тех, что помоложе и пониже званием, появилась озабоченность...
К десяти часам Браун подкатил на своей машине к дому, где
жила Юв Мэй. Сейчас он испытывал чувство глубокой благодарности
к ней за то, что она согласилась поехать в ресторан.
Мэй запрещала Брауну входить в их дом, и ему прпшлось
ждать ее, сидя в машине. Когда Юв вышла, он еле узнал ее.
Плащ был наглухо застегнут, широкополая шляпа закрывала половину
лица. Юв с таким усердием прибегла к косметике, что
совершенно изменилась. И капитан отметил, что сделано это в
ущерб красоте.
- Зачем вы так, Юв?.. Вы на себя не похожи.
- Это и хорошо, - сказала девушка, забираясь в машину. -
Ты же знаешь, Реми, - я не хочу, чтобы меня узнавали на улице.
Машина помчалась по залитым светом улицам. Юн смотрела в
окно, стараясь угадать, куда они едут.
- Только не в очень богатый ресторан, - сказала она.
- Поедем в "Ночную красавицу".
Богатые рестораны посещает мало людей. Туда заезжают
крупнейшие дельцы, пресытившиеся жизнью, избалованные, изнеженные
завсегдатаи; они пристально рассматривают каждую незнакомую
женщину. Юв не хотела этого. "Ночная красавица" -
довольно приличный ресторан. Он всегда бывает полон, люди
приходят и уходят. За вечер несколько раз меняются соседи за
столиками. Все время играет музыка и кружатся танцующие.
Браун подумал, что такая обстановка понравится Ювенте.
Они заняли столик и заказали ужин. Посетителей было еще
мало. Эстраду закрывал занавес. За столиком напротив сидели
очень толстая дама - она ела фрукты - и щупленький мужчина -
он читал газету. На столе стояло множество тарелок, большая
часть которых была опустошена.
Из-за черного занавеса вынырнул конферансье. Жидкие черные
волосы, тщательно расчесанные на пробор, казалось, были
нарисованы тушью на угловатом черепе.
Конферансье изобразил многообещающую улыбку на пергаментном
лице и, протянув руки, попросил тишины.
- Сегодня у нас вечер новинок, неожиданных, сенсационных,
- протрещал он сухим голосом и объявил первую новинку: -
Фокстрот. Мужчины приглашают дам танцевать.
Раздвинулся занавес, взоры устремились на эстраду. Изумление
охватило всех. Толстая дама отложила надкушенное яблоко,
сухонький мужчина, отбросив газету, вскочил. Все вытянули
шеи, от изумления открыли рты. Юв тоже с любопытством
смотрела на эстраду. Браун пожалел, что не захватил бинокля.
Там, на грубых табуретках с толстыми ножками, сидели пять
роботов с музыкальными инструментами в руках: аккордеон,
саксофон, флейта, тромбон, барабан. Роботы напоминали людей
- головы на тонких шеях, очень широкие прямые плечи, руки из
гофрированных резиновых труб. Но вот средний, с саксофоном в
"руках", со скрипом и коротким металлическим лязгом поднялся
и сделал поклон. Все замерли. Было что-то зловещее в ожидании
первых звуков, в немой неподвижности этих железных истуканов.
И вдруг рявкнули все пятеро: тонко свистнула флейта, загудел
барабан, громко залаял и заквакал саксофон.
Какофония обрела некоторую мелодию. Мужчины поднялись со
стульев, повернулись к дамам. Замелькали вскинутые на плечи
руки.
- Не потанцевать ли и нам? - предложил Браун Юв. - Оригинально
все-таки...
- Нет, - категорически отказалась Мэй. - Отвратительно...
Будто железными лапами хватают за душу. Робот в искусстве!
Страшно.
Танцующих между тем становилось все больше и больше. Даже
толстая дама со своим сухоньким кавалером принялись покачиваться
и кружиться. Люди постепенно уставали, а роботы дули
как ни в чем не бывало. Потом они смолкли, и только шипел
еще вырывающийся сжатый воздух.
В зале было оживленно. За столиками спорили, где возможна
замена человека машиной. Мужчины острили, дамы смущенно улыбались.
Задернутый занавес долго не открывался. Браун видел, что
весело провести вечер не удастся: Юв была молчалива, задумчива,
почти ничего не ела.
Снова появился конферансье. Юв вздрогнула, когда он объявил:
- Эрика Зильтон!
Но все, кажется, уже забыли это имя и смотрели на конферансье
с недоумением. Тогда он пояснил:
- Эрика Зильтон становится ныне знаменитостью. Неделю назад
она покончила с собой. Врачи свидетельствовали полную
смерть. И вот Эрика ожила. Ее оживил один профессор... Она
танцует и поет в нашем ресторане. Попросим Эрику Зильтон!
Похлопав в ладоши, конферансье отступил в сторону. На
эстраду вышла очень худая девушка, в слишком открытом
платье. Она откинула назад голову, прикрыла глаза, опустила
тонкие руки вдоль тела и так замерла. Где-то за ширмой тонко
и жалобно запела скрипка. То играл не робот, а человек - это
чувствовалось: скрипка плакала, изливая тоску и печаль. Эрика
стояла неподвижно. Скрипка совсем смолкла. Возникло еле
слышимое пиццикато, оно постепенно усиливалось; ритмичные
звуки, низкие, глухие, напоминали удары сердца. Затем вздохнули
басовые струны, и - родился тоненький писк, похожий на
крик новорожденного ребенка, он усиливался, захватывал новые
звуки, становился увереннее, крепче. Теперь пели все струны.
Эрика открыла глаза, глубоко вздохнула, взглянула в зал,
сделала первый шаг навстречу людям - робкий, осторожный, и
протянула руки...
Юв смотрела на эстраду и плохо видела Эрику - глаза застилали
слезы. Юв хорошо понимала искусство. Она чувствовала,
что на этом лучше всего надо кончить выступление, и не нужно
от Эрики ни танцев, ни песен - все это только испортит глубокое,
потрясающее впечатление...
Раздался громовой грохот барабана. Появился ритм, проскользнули
веселые нотки. В пенье скрипок влился хохот саксофона,
заухал тромбон, зашипел сжатый воздух - в мир подлинной
музыки вломились грохот и визг роботов.
Эрика запела что-то. Пританцовывая, она спустилась с эстрады
и пошла между столиками. Теперь на нее смотрели с любопытством
- и только. Юв опасалась худшего...
Вот Эрика приблизилась к соседнему столику. Она была
очень бледна, на ее лице застыла гримаса насильственной
улыбки. Эрика пела фальшивым голосом. "Почему ты меня, милый,
не поцелуешь..."
Когда она отошла от столика в глубь зала, толстая дама
сказала довольно громко:
- Она и сейчас как неживая... На меня пахнуло запахом
морга. Не могу!..
Дама закрыла рот, ее тучное тело содрогнулось. Она вскочила
и, трясясь, побежала к двери.
Юв закрыла глаза руками.
В зале поднялся шум, затопали ногами. Трещал сухой голос
конферансье.
Браун что-то говорил Юв, но она не слушала.
Когда, несколько минут спустя, Юв взглянула на эстраду,
она увидела лежащую там Эрику. Конферансье брызгал в ее лицо
водой...
ПОД ЖЕЛТЫМ ПЛАМЕНЕМ СВЕЧЕЙ
Арвий Шельба переоценил свое умение улаживать конфликты,
он напрасно думал, что относительный мир, воцарившийся в
институте, - его заслуга. На самом деле примирения между Доминаком
и Галактионовым не было, никакого объяснения не последовало,
и если Доминак, демонстративно отказавшись от
должности директора, все же не покинул института, была на то
особая причина.
После заседания ученого совета Себастьян Доминак несколько
раз посетил аббата Рабелиуса, чтобы подкрепить свою веру,
которая должна прибавить сил для борьбы.
И сегодня он пришел к Рабелиусу прямо в церковь.
Та же молитва. Аббат поднял руку, сделал широкий жест -
воздух колыхнулся, опахнул лицо Доминака. Сверху лился желтый
свет, он маслом растекался по черной одежде аббата. Тонкое
лицо его казалось восковым. Узкие черные брови надломились,
глаза смотрели строго. На самом деле Рабелиус был доволен:
он молод, а к нему ходит на исповедь и благословение
знаменитый ученый. Ему хотелось показаться перед Доминаком
широко образованным служителем церкви.
- Вы исповедуете неотомизм, - тихо заговорил аббат. - Это
похвально. Католическая церковь признает учение Фомы * истинной
философией. Фома различал истины разума и истины высшие
- недоступные разуму человека, но постигаемые благодаря
вере. Наша церковь почитает Фому Аквинского - он примирил
науку и религию, примирил! - воскликнул Рабелиус, - когда
иные думали, что они непримиримы. Он примирил благодать и
природу, веру и разум, сверхестественное и естественное, духовный
и светский порядок, верность вечным данным и достижение
разума. И это все с помощью бога. Без помощи бога разум
не в состоянии объяснить ни мировоззрения, ни морали. Вы
принимаете истину: католическая вера - основа нашей цивилизации.
Похвально! Идите верным путем единения разума и веры
- и вы обретете силу; не переходите черту, отграничивающую
* Фома Аквинский, представитель средневековой философии
и теолоши.
перстом божиим естественное от сверхестественного, что подвластно
только всевышнему. Человеку определени богом: реверти
унде венерис...
"Вернуться туда, откуда ты пришел", - повторил знакомые
латинские слова Доминак.
- В этом ничего трудного нет, - продолжал Рабелиус. - Все
там будем. Пришли оттуда и уйдем туда - судьба каждого предопределена
богом. И не в силах человека вернуться на землю
- такова воля бога. Только он может уходить от нас и возвращаться
к нам. Он сказал: "Эго сум резурекцио ет вита..."
"Я воскресение и жизнь" - повторил Доминак и поклонился.
Аббат еще раз благословил его.
Доминак повернулся, чтобы уйти, и увидел Нибиша, стоявшего
в дверях. Доминак удивился: миллионер за последние дни
сильно похудел. На широком лбу появились резкие морщины озабоченности,
глаз? горели беспокойством. Говорят, каждый
день, куда бы он ни выезжал, о его бронированный автомобиль
ударяется несколько пуль. Вероятно, он тоже пришел, чтобы
укрепить свой дух. Проходя мимо Доминака, Нибиш шепнул:
- Подождите меня у выхода.
Возле церкви стоял вместительный автомобиль. Доминак обошел
вокруг него и никакой брони не заметил.
Он давно знал Нибиша, его отца, знал все семейство, и одно
время был как бы домашним врачом Нибишей. Это впоследствии
оказалось выгодным для обеих сторон.
Минут через пятнадцать показался Нибиш. Он открыл машину
и жестом пригласил Доминака садиться. Выехали на самую многолюдную
улицу, где на каждом перекрестке стояли полицейские
в касках и с автоматическими пистолетами в белых кобурах.
Машина мчалась на предельной скорости. Сквозь стекла ничего
нельзя было различить, кроме домов, громоздившихся по сторонам.
Иногда перед светофором приходилось останавливаться, и
Нибиш старался втиснуться в скопление автомашин. Доминак догадался,
что Нибиш опасается мстительного выстрела. Профессор
почувствовал себя скверно и забился в угол машины.
За всю дорогу они не обменялись ни словом. Лишь когда машина
остановилась у подъезда дома миллионера, профессор, облегченно
вздохнув, сказал:
- Не понимаю... В цивилизованной стране бандиты среди бела
дня угрожают государственному человеку! Неужели нельзя
принять мер?
Нибиш усмехнулся.
- Меня не это беспокоит... Идемте, господин профессор.
В кабинете Нибиш опустил шторы, кивнул Доминаку на кресло
и продолжил начатый разговор:
- Не думайте, что я трус. В юности, вы же знаете, я прошел
хорошую школу. Отец сунул меня в такое место, где пришлось
пройти огонь, воду и медные трубы. Были стычки и не с
такими негодяями... Я знаю, что им надо. Они не решатся
стрелять. Болтовня газет им на руку. Этим мерзавцам нужны
деньги, только деньги. Им хочется нагнать на меня побольше
страха, а потом потребовать несколько тысяч отступных - и
дело с концом.
- А вы отдайте...
- Черта с два! - Нибиш сверкнул глазами и сжал кулак. -
Они еще придут ко мне на поклон. Мне деньги даются нелегко -
ценой ума, нервов, риска. Деньги - это такое, от чего я никогда
не отступал. - Нибиш умолк, недружелюбно посмотрел на
Доминака. Доминак понял, о каких деньгах идет речь, и промолчал.
- Вы не смогли сделать пустяка. Гуго жив...
- Он между жизнью и смертью, - сказал Доминак. - Гуго умрет.
- Посмотрим, - Нибиш ткнул пальцем в кнопку звонка.
Вошел старичок, с голым черепом, согнувшийся в поклоне.
- Шампанское на льду, - коротко бросил Нибиш.
Доминак насторожился: он понял, что главный разговор впереди.
Когда шампанское было подано и бокалы наполнены, Нибиш
сказал:
- Вы правильно поступили, что послушались моего совета и
не ушли из института. Тогда, по телефону, я не сказал вам,
почему надо поступить именно так. Сейчас мы побеседуем об
этом. Выпейте еще. Сегодня меня весь день мучит жажда.
На стене висел портрет старика с взлохмаченными седыми
волосами, с крючковатым носом и маленькими внимательными
глазами. Он смотрел куда-то вниз, мимо зрителя. Это дед
Джордона Нибиша, он еще жив.
Все в роду Нибиша отличались долголетием, особенно дед
Джордона; он пережил своего сына - отца Джордона, умершего,
правда, насильственной смертью; деду перевалило за сто, но
он до сих пор занимается делом - не расстается с мыловаренным
заводом, с которого и началась его карьера.
Доминак заинтересовался живучестью Нибишей, он написал
отдельную работу об этой семье. В ней говорилось и о наследственности,
и о благочестивости, укрепляющей дух, и даже
о... мыле, вырабатываемом на заводе Нибиша-деда. Доминак писал,
что, как показал анализ, это мыло особенное, оно очень
гигиенично и полезно; при употреблении его поры кожи раскрываются
настежь, кожа приобретает необыкновенную эластичность,
благодаря чему поры дольше не закупориваются грязью,
выделениями потовых и сальных желез. Все это в высшей степени
благоприятствует дыханию через кожу и, следовательно,
улучшению и сохранению здоровья.
Воспользовавшись научным трудом профессора Доминака, патриарх
Нибишей широко разрекламировал свою продукцию, не пожалев
на это денег. Затраты окупились с лихвой. Продукция
шла хорошо. Особенно охотно ее покупали те, кто, слава богу,
пожил на этом свете и невольно думал о смерти, а думать о
ней не хотелось. Старички пустили даже поговорку: "Мойся мылом
Нибишей - проживешь "хиби шен", что значит на языке атлантов
- свыше ста...
Нибиш-старший благоволил к Доминаку. Джордон же, не занимавшийся
мыловарением, не проявлял к нему особого интереса
до последнего времени...
Пока старичок-лакей открывал новую бутылку шампанского,
Доминак справился у Джордона о здоровье деда.
- Живет, - пожал плечами Нибиш.
Когда лакей ушел, Доминак заметил, кивнув на двери:
- Ваш дед много старше, но руки у него проворней.
- Да. Но и этому девяносто. - Помолчав, Нибиш пояснил: -
Дальний родственник. Из бедных... Я стал недоверчив после
того, как пробрался сюда Гуго. Я разогнал всю прислугу и
взял надежных... Но пора заняться серьезным разговором.
Разговор был действительно на серьезную тему и такую неожиданную,
что Доминак не знал, что и думать, и долго не мог
сказать ни слова.
Джордон Нибиш хотел иметь аппарат профессора Галактионова,
лучше всего вместе с профессором, которому он может дать
огромные деньги. Джордон вложил немало средств и усилий,
чтобы газеты в конце концов замолчали об опытах Галактионова:
пусть у людей создается впечатление, что это все выдумка,
не имеющая за собой ничего реального. Правда, Нибишу выгодны
слезливые статьи, оплакивавшие его здоровье, энергию,
предприимчивость, будто бы парализованные ожиданием мести за
Гуго. Но пусть лучше считают, что история с Гуго - это тоже
выдумка газет.
Тем не менее Нибишу хочется казаться нездоровым. Он не
появляется в правительственной экономической комиссии, выезжает
только в церковь.
Все это делается для того, чтобы отвлечь внимание бизнесменов
от Галактионова, отстранить конкурентовпредпринимателей
и легче завладеть аппаратом и секретом опытов Галактионова.
Нибиш безусловно доверяет во всем почтенному Себастьяну
Доминаку, как давнему другу семьи, надеется на его содействие,
за что не останется в долгу.
Профессору Доминаку надо продолжать свою рабогу в институте,
больше того - помириться с профессором Галактионовым,
склонить его продать свое открытие и пойти на службу к Нибишу.
А если русский профессор не согласится на это, предпринять
иные шаги для овладения его секретом...
Нибиш говорил спокойным деловым тоном: у него заранее все
было обдумано.
- Вы хотите воскрешать мертвецов? - спросил изумленный
Доминак.
- Да. Но не таких, как Гуго и эта несчастная Зильтон. Я
буду иметь дело с мертвецами, у которых есть очень состоятельные
родители или родственники.
Опустив голову, Доминак долго сидел в задумчивости. Нибиш
спросил:
- Вы согласны?
- Не могу... согласиться, - тихо проговорил Доминак. -
Это про
...Закладка в соц.сетях
