Жанр: Электронное издание
vtorgysny
...тив веры, моего мировоззрения.
Нибиш усмехнулся:
- Аббат Рабелиус отпустит грехи.
- Что заставляет вас совершать этот грех? - поднял голову
Доминак.
- Миллионы, которые я получу. Как видите, у меня чисто
деловые соображения, а они не противоречат церкви, она благословляет
бизнес. А до борьбы мировоззрений мне нет дела.
- Но вы хотите, чтобы я...
- Да, - прервал его Нибиш, - тоже из чисто деловых соображений.
Вы получите назначенную вами сумму.
"Он примирил духовный и светский порядок..." - вспомнил
Доминак слова Рабелиуса о Фоме Аквинском и не мог найти возражений
Нибишу.
- Я реалист, - продолжал тот, раскуривая сигару. - Все
равно открытие Галактионова рано или поздно получит ход. Так
не лучше ли нам с вами пустить его в дело. Но я и благочестивый
католик. Вы думаете, зачем я, миллионер Нибиш, ездил
сегодня к аббату Рабелиусу? Я мог бы пригласить сюда десять
аббатов, и они выслушали бы меня здесь. Но в данном случае я
счел нужным поехать сам, смирив гордость.
- Зачем? Испросить благословение аббата на это дело?
- Разумеется.
"Странно, - подумал Доминак. - Рабелиус наставлял меня не
переходить черту, отграничивающую естественное от сверхестественного,
а минуту спустя благословил Нибиша перешагнуть
эту черту".
- Я должен поговорить, посоветоваться еще раз с Рабелиусом,
- сказал Доминак.
- Пожалуйста. Не хотите ли еще выпить?
- Что вы! Я сожалею, что выпил эти два бокала. Мне нужно
в церковь... Но знаете, господин Нибиш, все научные открытия
наших сотрудников принадлежат институту, и авторы их не
вправе распоряжаться сами.
- Это не относится к открытию профессора Галактионова, -
твердо заявил Нибиш. - Я все обдумал. Мне известно, что опыты
его не были предусмотрены планом института. Галактионов
предпринимал их вопреки программе, на свой страх и риск,
вопреки вашему желанию. Как видите, плохое поворачивается
хорошим. Галактионов имеет право ни перед кем не отчитываться
в своих опытах, они - его часткое дело, он волен распоряжаться
своим открытием.
- Да, формально это, пожалуй, так, - согласился профессор,
поднимаясь с кресла. - Сейчас я ничего не обещаю вам,
господин Нибиш. Подумаю.
- Думайте, - разрешил хозяин. - Но помните, что время -
это деньги. И советую меньше думать о грехах. Отпущение их -
самое легкое дело. Скажите аббату так: у меня был разговор с
Нибишем... И больше ничего.
Раскланявшись, Доминак вышел из кабинета. Миновав небольшой
коридор, он вышел в просторный зал и по широкой изгибающейся
лестнице спустился в вестибюль. По сторонам высились
золоченые колонны. Потолок в зале отливал пурпуром, своды в
вестибюле голубели, как небо. Все тут было прочно, дорого и
красиво. В огромные окна широким потоком вливался солнечный
свет.
Аббат Рабелиус был удивлен и польщен повторным посещением
его видным ученым. Когда Доминак вкратце изложил причину
своего прихода, упомянув Нибиша, Рабелиус, подняв руки ввысь
и устремив туда же глаза, долго шептал молитвы. Затем он
сказал:
- Мне еще не приходилось давать благословение на подобные
дела. Так я сказал господину Нибишу. Я обещал поговорить с
кардиналом. Не исключено, что кардинал будет говорить об
этом с самим папой. Это не простое благословение. Но я надеюсь,
что оно будет дано. Если вы поклянетесь не забывать нашу
церковь, то получите ее благословение.
Приложив руки к груди, Доминак склонился перед аббатом.
- Эго те абсольво а пеккатис туис *, - поспешно произнес
аббат трафаретную фразу - ему пора было уходить. Странный,
полный неожиданностей, выпал день. Стоило над многим подумать
и пока не спешить к епископу.
Доминак ушел. Рабелиус осмотрел церковь и прикрыл за собой
дверь. Перед входом он увидел девушку, худенькую, с испуганными
глазами. Видно, она стеснялась своего старенького
платья и никак не могла решиться войти в церковь.
Аббат подошел ближе и внимательно посмотрел ем в лицо.
- Вы на исповедь?
* Отпускаю тебе грехи твои.
- Да, - ответила девушка потупившись.
- Идите за мной.
Вернувшись в церковь, аббат открыл боковую дверь. Тут была
небольшая комната с диваном и несколькими стульями. Из
высокого окна свет косо падал на дверь, дальше стоял полумрак.
В углу высилось черное распятие - Христос страдальчески
смотрел, свесив голову в терновом венце.
Рабелиус хорошо знал, что многие женщины Атлансдама считают
его красавцем. Иные настойчиво добивались исповеди не
возле алтаря, и он принимал их в этой комнате...
- Как тебя зовут? - спросил аббат.
- Эрика Зильтон, - ответила девушка, прячась в темноту.
Аббат показал ей на диван.
- Рассказывай.
Она говорила сбивчиво, еле сдерживаясь, чтобы не расплакаться.
- Мне нет счастья... в жизни. Люди говорят, что на мне -
великий грех. Я воскрешена на горе...
- Молитву читай, - глухо сказал Рабелиус.
Она встала, обратилась лицом к распятию, зашептала
что-то, потом умолкла, через плечо осторожно взглянув на аббата.
- Твое тело было в морге? - спросил он приближаясь.
- Да, так говорят... Мне тяжело жить...
- Разденься, я должен освятить...
Девушка вздрогнула, повернулась, прижимая руки к груди,
сделала шаг назад, к распятию.
- Так надо, - сурово и глухо сказал он. - Быстрее.
Эрика осторожно снимала платье, опасаясь, что оно расползется
в руках.
- Все, все снимай! - торопил абюат и жестом руки показал
Эрике место - против окна. Теплый солнечный луч уперся в
грудь девушки, скользнул вниз, к ногам. Свет слепил ее, и
она не видела лица аббата. Впереди стояло что-то черное,
страшное.
- Где ты живешь? - спросил он.
- Нигде. У меня нет работы,
Аббат молча перекрестил ее.
- Можешь одеваться. Не хочешь ли ты стать монахиней?
- Мне все равно...
- Все равно - это плохо. Надо желать. Святая пища обновит
твою кровь и тело. Завтра я буду говорить проповедь, и ты
при всех верующих здесь, в церкви, проклянешь сатану в образе
русского профессора.
Эрика отшатнулась в угол.
- Нет, нет! Ни за что... Он - единственный человек, который
делал для меня добро!
- Сумасшедшая, - аббат отвернулся. - Уходи.
В ГОРАХ ЮЖНЕЕ АТДАНСДАМА
Макс, никогда не унывающий Макс, сегодня был крайне озабочен,
подавлен чем-то. Когда Галактионов ехал после пяти к
себе на квартиру, он не выдержал и спросил:
- Что случилось, Макс? Не отделывайтесь шутливым ответом
- у вас это не получится. Говорите правду.
- Да, пожалуй... - шофер поморщился, вздохнул. - Не до
шуток. И вообще, кажется, у нас с вами не было повода для
шуток.
- Я хотел сказать, чтобы вы не отделывались ничего не
значащим ответом. Не поверю.
В машине можно было говорить о чем угодно без боязни, что
услышат. И Макс рассказал:
- Отцу Мэй и его товарищам - нашим товарищам, угрожает
серьезная опасность. Мне поручили предупредить их быть осторожными,
не давать повода для пересмотра приговора. Это
трудное дело. До лагеря сто километров. Дорога каждая минута...
- Вам нужна машина?
- Да. Но я не могу воспользоваться этой: вы не должны
быть причастны даже косвенно к этому делу. Мне нужна такая
машина, которую можно бросить без сожаления, если потребуется.
Но и не это самое трудное. Машину мне дадут... Чертовски
трудно проникнуть в лагерь. У меня к вам, Даниил Романович,
одна просьба: если меня завтра не окажется на работе, поставьте
об этом в известность директора.
- И это все, что я должен сделать?
- Нет. Еще вы должны как можно резче говорить обо мне,
возмущаться моей недисциплинированностью, - сказал Макс.
С минуту Даниил Романович с грустью размышлял о том, что
до сих пор в этой стране все его хорошие устремления приносили,
кажется, только вред. Его опыты, очень удачные с чисто
научной точки зрения, обернулись новым горем для Эрики Зильтон,
вызвали раздор в институте, обрадовали только шайку
Кайзера. И ничем нельзя помочь отцу Мэй и его товарищам. Он
не имеет права вмешиваться в это дело. А слова сочувствия,
добрые пожелания таким людям, как Макс, пожалуй, не нужны.
- Мне непонятно, почему вы скрываете от Мэй, где ее отец.
- Мы поступаем правильно, - нахмурился Макс. - Вы немножко
знаете Юв Мэй и совершенно не знаете Изабеллу Барке. Если
бы ей стало известно, где ее отец, - о! я уверен, ничто не
остановило бы ее, чтобы встретиться с ним, повидать его.
Нет, это кончилось бы плохо и для Августа и для нее. А так
она думает, что отец скрылся за границей, и верит, что он
вернется. Это не мешает ей работать.
- Но имя Барке может появиться в газетах, - высказал
предположение Галактионов.
- Никогда. Из-за боязни, что это вызовет возмущение. Они
постараются покончить с ним втайне. И сейчас назревает такая
опасность.
Они простились. Макс вернулся к институту и поставил машину
в гараж.
А через час он уже мчался на старенькой потрепанной машине
по широкой автостраде, уходящей на юг. Макс выжимал из
машины все, что она могла дать. Он еще не знал, как попадет
в лагерь, знал только одно - туда надо проникнуть во что бы
то ни стало.
Местность заметно поднималась, мотор перегревался. Вдали
зажелтели в лучах вечернего солнца голые горы - они были из
сплошного камня. Асфальтированная автострада уводила влево
от гор. Макс свернул на узкое шоссе - на старую дорогу, проложенную
через горный перевал в незапамятные времена. Лагерь
находился правее, в трех километрах от шоссе. Проезд по этой
дороге не был запрещен. Но часовые, охранявшие лагерь, отлично
видели каждую машину, каждого человека на шоссе. Макс
ехал и знал, что за ним наблюдают невидимые глаза. Напротив
лагеря дорога просматривалась особенно отчетливо, она проходила
лощиной.
...Часовые увидели на шоссе аварию. Старенькая машина -
от мотора ее шел пар, - вероятно, отказала в управлении, и
шофер не мог с ней сладить - на полном ходу она врезалась в
каменный выступ.
Уцелел ли водитель? Машина стояла накренившись, испуская
клубы пара. Ни одного человека не показывалось возле нее.
Проезжих машин тоже не было: все, у кого мозги в порядке,
давно предпочитают ездить не прямо через перевал, а в объезд,
по отличной автостраде - это в три раза дальше, но ведь
самая близкая дорога не обязательнота, что ведет прямо.
Наконец отворилась дверца, из машины выполз человек. Он с
трудом поднялся и долго стоял, привалившись к машине, ощупывал
голову и смотрел по сторонам. Потом он оторвал лоскут от
рубашки и обмотал им голову. После этого он осмотрел машину
и даже попытался ее завести, но у него ничего не получилось.
Тогда он несколько раз прокричал, поворачиваясь во все стороны.
Никто не отозвался. Человек постоял в раздумье, поднял
с земли палку и, опираясь на нее, попытался подняться на
противоположный скат горы. Но скат был крут, и пришлось отказаться
от этой попытки. Человек повернул в сторону невидимых
часовых и стал карабкаться по камням. Он несколько раз
присаживался отдохнуть, ощупывал голову, охал, ругался,
громко проклинал машину и себя за то, что поехал на ночь
глядя этой дорогой, на которой нет ни души, и снова хватался
за выступы камней.
Руки его ослабели, он сорвался и упал. И долго лежал без
движения.
Макс открыл глаза, когда его толкнулив бок. Перед ним
стоял коренастый солдат с автоматом в руках и биноклем на
груди.
- Проваливай отсюда! - тихо и злобно сказал солдат и понял,
что сказал глупость: человек не мог подняться на ноги,
не только идти; из-под повязки по лицу текла кровь. Солдат
постоял в раздумье и ушел.
Минут через десять он вернулся с ефрейтором. Макс лежал с
закрытыми глазами. Ефрейтор ругал солдата - зачем подпустил
сюда этого человека, пусть бы издыхал на дороге. Теперь надо
ставить в известность дежурного.
Ефрейтор ушел, солдат скрылся в своем секрете. Максу
пришлось долго лежать. Когда стало совсем темно, появился
ефрейтор с двумя санитарами из лагерного госпиталя.
Лагерь был невелик, в нем содержалось несколько сот заключенных.
Территория его напоминала карьер, врезавшийся в
склон горы. Собственно, это и был карьер: заключенные выламывали
в слоистой горе камень-плитняк. По краям карьера высились
десятиметровые отвесные стены, выложенные из камня.
По этим стенам в несколько линий была протянута колючая проволока
и в нее включался электрический ток. Заключенные жили
в каменных пещерах, выдолбленных в крайней стене карьера.
Однажды поздно вечером, когда заключенные укладывались в
своих норах спать, явилась санитарная комиссия. Она придирчиво
осматривала подземные казематы. Один из членов комиссии,
оставшись с Августом Барке с глазу на глаз, шепнул несколько
слов...
Милый, дорогой Макс, отчаянная твоя голова! Напрасно ты
рисковал своей жизнью. Вчера ночью случилось то, от чего ты
хотел предостеречь...
Август дня два тому назад почувствовал: что-то назревает
за этими каменными стенами, опутанными колючей проволокой.
Лагерная стража следила за каждым шагом заключенных, чаще
возле канцелярии появлялись автомашины, приезжавшие со стороны
города.
Один сеанс, телевидения Август пропустил, опасаясь участившихся
визитов придирчивых надсмотрщиков. Но в прошлую
ночь не выдержал: очень хотелось увидеть дочь, услышать ее
голос. Раньше возле телевизора обычно собирались верные
друзья. На этот раз Барке был осторожен: рисковать, так уж
только собой. Он забрался в свою нишу, отодвинул каменную
плиту, закрывавшую приемник, нащупал провод, протянутый от
колючей проволоки. Экран еще не светился, но голос дочери он
уже слышал, тихий, родной. Позади раздался щелчок. Август
резко обернулся - прямо в глаза ударил луч карманного фонарика.
Теперь не было смысла скрывать, что он смотрел телевизор
и слушал радио. Надо только не подвести под удар товарищей:
говорить, что делал один, втайне от заключенных.
Днем его повели на допрос. "Я один", - это Август произнес
твердо, чтобы не повторять, а на вопрос: "Откуда телевизор?"
- отказался отвечать.
Теперь надо было ожидать изменения приговора...
И когда Августу передали о том, каким путем удалось Максу
пробраться в лагерь, вначале было только сожаление: поздно...
И тут же в душе Августа заговорила гордость за своих
товарищей. Значит, они там не сидят сложа руки... Жаль, что
не удалось ничего передать Максу: его быстро отправили из
лагеря.
Затем он стал размышлять над допущенной ошибкой. Да, он
очень любил дочь. Любовь - слабость и сила характера. Человек,
лишенный свободы, острее чувствует это. И как легко:
стоит повернуть ручку - и он увидит дочь! Этого очень хотелось.
И была ли тут ошибка?
Нет! Хотя надо было соблюдать величайшую осторожность,
все равно - тут дело не в ошибке. Макс передал: будут выискивать
повод, чтобы пересмотреть приговор... Не этот случай
используют, так другой. Не будет случая - наймут провокатора.
Лишь бы убить...
Нового приговора не последовало. Был еще допрос. Держали
отдельно под стражей. А ночью посадили в закрытую машину и
повезли. Везли не в город - это ясно, а дальше в горы: дорога
была тряская. Везли не меньше двух-трех часов, и все это
время голову сверлила одна мысль: расстрел.
Машина остановилась. Открыли дверцу. Только начинало светать.
Он увидел широкое каменистое плато и гребень гор, выгнувшийся
амфитеатром.
Август спрыгнул на землю.
Здесь тоже был лагерь. Вероятно он только создавался - не
было никаких строений. Участок в несколько гектаров окружала
колючая проволока, именно окружала, потому что участок имел
форму круга; это показалось странным. За колючей проволокой
белели палатки, людей там не было видно. Далеко за пределами
лагеря моталась из стороны в сторону стрела экскаватора.
Заключенные, вероятно, работали там, под охраной, а на ночь
их приводили сюда, за колючую проволоку.
Августу многое показалось странным. Прежде всего, то, что
заключенных было всего полтора десятка, а охранял их целый
взвод - солдаты жили тоже в палатках. раскинутых за пределами
проволочного окружения. Под вечер сюда приехала группа
офицеров во главе с полковником, который долго осматривал
плато в бинокль. Офицеры скоро уехали.
"Похоже, что здесь будет полигон, - думал Август. Но почему
меня привезли сюда? Здесь - жизнь на свежем воздухе, да
и работа легче. Почему ко мне такая милость? Нет, тут что-то
не то..."
Подозрения его усилились, когда он перезнакомился со всеми
заключенными. Большинство были политические, как и он.
Двое оказались бандитами со смертным приговором, который им
обещали заменить пожизненным заключением.
И он догадался:
"Все мы здесь смертники, и нам готовят какую-то адскую
смерть".
Не было надежды сообщить о себе друзьям, жене, дочери.
Сюда приезжали только военные чины. Однажды приехали солдаты
на трех грузовиках. Они привезли детали какого-то разборного
сооружения и сгрузили их возле котлована. Август попытался
заговорить с одним из солдат, но сейчас же получил удар
прикладом.
Снова приехала группа офицеров: среди них были, судя по
форме, два военных инженера. Они. развернули какой-то чертеж,
долго рассматривали его, перебрасываясь непонятными
терминами. Офицеры бездельничали. Они стояли возле котлована
и, посмеиваясь, говорили о женщинах. Август работал лопатой,
разравнивал выброшенную экскаватором землю. Офицеры стояли
рядом. Они не обращали внимания на заключенных, полагая, видимо,
что люди, лишенные свободы, лишены и слуха.
У Августа выпала из рук лопата, когда он услышал имя дочери,
- не то, которое он ей дал, а то, с которым она живет
сейчас и выступает перед телезрителями. Он поспешно поднял
лопату, оглянулся, нет ли рядом охранника - тот оказался
возле инженеров, и, продолжая работать, приблизился к офицерам.
Да, говорили об Юв Мэй, обращаясь к молодому капитану,
довольно красивому, в новеньком мундире, плотно обтягивавшем
его широкие плечи.
- Послушай, Браун, в конце концов от нас ты не должен
скрывать: когда же у тебя свадьба с Мэй?
- Бросьте вы! Рано еще говорить об этом. - Капитан был
чуть смущен.
- Рано? Да ты сколько месяцев с ума сходишь по ней!
- Смотри, как бы не опередили...
- Поспеши, Браун. Шеф собирается сократить штаты, расшвыряет
нас в разные стороны, не удастся и на свадьбе погулять.
- А есть такие опасения?
- Не будем сейчас говорить об этом...
Офицеры пошли к инженерам, Браун остался один. Он задумчиво
смотрел на дно котлована, будто определял взглядом,
достаточной ли он глубины.
Август, не разгибаясь, приблизился еще на шаг. Он уже обдумал
все - иного выхода нет, другой возможности не представится.
- Господин капитан, скажите Юв Мэй, что ее отец здесь.
Это было сказано очень тихо, и Август обращался, казалось,
совсем не к капитану, а к своей лопате, которую держал
в руках. Он разогнулся, будто хотел на секунду расправить
плечи и дать им отдых, и встретился с взглядом капитана.
ПИКОВЫЙ ТУЗ
Профессор сделал последний укол. Юв радовалась: фиолетовое
пятнышко на щеке не только не росло, оно сжалось, потемнев,
опухоль опала. Теперь оно походило на маленькую родинку.
Галактионов сказал, что, возможно, родинка останется,
но, скорее всего, она исчезнет.
На прощание профессор сказал, что если она заметит изменение
"родинки" в худшую сторону, пусть немедленно приедет к
нему. О какой-либо плате за лечение он не хотел даже слушать.
Юв вышла на улицу. Длинная голубая машина Брауна стояла
возле тротуара.
Они поехали к дому Юв.
- Зачем ты ходишь к этому профессору? - хмурясь, спросил
Браун.
- Не ходишь, а ходила, - весело ответила Юв. - Смотри! У
меня была опасная опухоль. Теперь ее нет. Это сделал он.
Капитан не знал, верить ей или не верить.
- А если бы у тебя было такое пятно не на щеке, а на груди,
- ты тоже пошла бы?
Радостное настроение Юв сразу исчезло. Подъехав к дому,
он спросил:
- Не побывать ли нам в оперетте?
Юв ответила раздраженно:
- Достаточно "Ночной красавицы". Что там творилось! Несчастная
Эрика! Ведь профессор сделал доброе дело. А над ней
издеваются. Он и меня спас... от несчастья, а ты видишь
только плохое. Безжалостные люди!
Браун слушал, и в нем тоже нарастало раздражение: как надоела
ему эта переменчивость!
Юв видела, что он обиделся, и поспешила протянуть руку,
улыбнулась. Это могло означать, что они не поссорились окончательно.
Браун поехал в штаб. Сегодня опять у Фромма совещание.
Дух новой войны носился в штабе. О войне говорили во всех
отделах, ее планировали, причем возле карт будущих военных
действий произносились слова: "Мы наносим внезапный удар", а
не "Мы отражаем удар".
Фромм заменил многих офицеров и двух генералов своими
бывшими сослуживцами, настроенными наиболее воинственно.
Фромма они боготворили. В офицерском ресторане при штабе появилась
огромная картина: на ней изображен самолет, пикирующий
на колонну войск и беженцев; на борту самолета - пиковый
туз; летчик бьет из всех пулеметов и пушек, у него деловито
сосредоточенное безжалостное лицо, тонкая черта сжатых губ.
Молодой Фромм! Его первый подвиг в воздухе...
Брауну не нравились перемены в штабе. Если бы он мог
рассказать Юв хоть какую-то долю того, чем занимается сейчас
штаб, она отвернулась бы от него - в этом Браун был уверен.
Он помнил и слова отца, сказанные перед отъездом сюда:
"Знай, ты будешь служить делу защиты цивилизации. Я тоже ему
служу". Но защитой тут и не пахло.
Отец сконструировал универсальное бомбоубежище, в котором
можно спастись и от атомного удара. Оно снабжено автоматическим
лифтом для спуска, противорадиационным фильтром, имеет
отопительную и охладительную системы, специальные камеры
для хранения продуктов и воды, кухню, систему дезактивации
продовольствия. В таком убежище долгое время можно жить с
полным комфортом - до тех пор, пока не будут утрачены на поверхности
земли все губительные последствия атомного нападения.
Изобретение было принято военным ведомством и пущено в
производство. Разумеется, такие убежища могли построить себе
только весьма состоятельные люди. Изобретение дало отцу немалые
деньги, он быстро разбогател. И как-то дома сказал:
"Не знаю, насколько надежно мое убежище, но вижу, что деньги
оно приносит вполне надежные. Не хочется испытывать на себе
его прочность".
То, что творилось сейчас в штабе, было совсем не то, о
чем говорил отец и чему хотел служить Браун.
На этот раз на совещании присутствовали только начальники
отделов. Фромм давал установки, которые должны лечь в основу
разрабатываемой операции. Браун записывал:
"...К этому времени все вооруженные силы должны быть в
полной боевой готовности, ракетные установки заряжены, отрегулированы
и нацелены каждая на определенный объект. Залог
успеха в быстротечности операции, и первый удар должен быть
настолько сильным и неожиданным, что, пока противник успеет
отреагировать на него, все живое будет уничтожено.
Задача военно-воздушных сил, кроме бомбардировки и разведки,
- обеспечить безопасность нашей территории от проникновения
самолетов противника.
Военный флот будет направлен на блокаду морских границ
противника...
Особое внимание следует обратить на то, чтобы не было
разгадано наше намерение..."
Браун, хорошо изучивший историю второй мировой войны, подумал:
"Похоже на гитлеровский план Барбароссы. Почти такие же
формулировки". И оторвавшись от бумаг, посмотрел на Фромма -
не похож ли он на Гитлера?
Нет, он только напоминал того летчика в машине с пиковым
тузом на борту. Когда Фромм делал паузу, то крепко сжимал
губы.
- Мы имеем все для того, чтобы нанести сокрушительный
удар, - продолжал Фромм. - В одну секунду мы можем убить
миллион людей противника. На днях мы получили новое атомное
устройство, сила этого оружия заключается не в самом взрыве,
он может быть и невелик, а в колоссальной энергии излучения.
Радиоактивные агенты убивают вернее взрывной волны и осколков.
Они проникают сквозь любое вещество. Наш противник не
имеет убежищ, во всяком случае достаточно убежищ. чтобы при
обстреле такими снарядами сохранить живую силу. А мы имеем,
- Фромм взглянул на Брауна, - благодаря замечательной конструкции
господина Брауна. Это очень надежное атомобомбоубежище.
Ныне наступил поворотный момент в военной истории. Если
раньше много писалось о кровопролитных войнах, то отныне
термин "кровопролитие" становится устаревшим. Мы положим начало
войне без крови. Мы будем убивать людей без пролития
крови, и в этом нельзя не видеть прогресса, мы просто превратим
их в трупы, в мумии. А шахты и заводы противника, аэродромы
и железные дороги, корабли и машины, даже мундиры и
ботинки вражеских солдат в большинстве останутся неповрежденными,
они перейдут в наши руки. И все запасы продовольствия
после дезактивации и соответствующей обработки будут наши.
Мы уничтожаем только людей - это вернейший путь к победе
- и почти ничего не разрушаем. Нам нужны богатства, нужны
достижения цивилизации - мы их высоко ценим. Мы не тронем
памятников культуры, памятников древности.
Что-то вроде улыбки появилось на безгубом лине Фромма, но
она сейчас же сменилась неподдельной озабоченностью. Он продолжал:
- Правда, мы еще не испытали этого оружия в настоящем деле.
Возлагая большие надежды на него, мы не можем руководствоваться
только теоретическими данными, результатами, полученными
на полигонах. Мы люди дела, люди действия, мы не можем
всецело полагаться на ученых, надо предварительно испытать
это оружие на уничтожении живой силы.
Фромм сделал паузу, внимательно осмотрел всех участников
совещания.
- Все предупреждены о чрезвычайной секретности данного
совещания, - сказал он, понизив голос, - но я напомню еще
раз об этом. А теперь рассмотрим вот какое мероприятие.
И дальше Фромм изложил это "мероприятие".
Необходимо провести боевой взрыв нового атомного устр
...Закладка в соц.сетях
